Олег Копытов

Иван да Марья

 

Виталька запивал редко, но метко. А сам запой был довольно долгим. С неделю, а то и две. Оттого имел Виталий две главные неприятности, точнее, три. Но вначале о первых двух: больше полугода на одном месте со своими, нет, ну правда, очень талантливыми способностями электрика не задерживался, пусть увольняли "по собственному", может быть, и скорее всего - с сожалением (от себя, автора, скажу: с большим сожалением), но - неуклонно. Как неуклонно небесная канцелярия выписывает средней полосе России грозу-в-начале-мая. Вторая неприятность: в свои двадцать семь Виталька был неженатым. А это оч-чень неприятно, хотя бы в плане физиологическом, не говоря уже о других - от экзистенциального до чисто бытового. Ну а третья неприятность: Виталька и сам не понимал: а на фига ему это нужно?

Жил Виталька в двухкомнатной, стандартной весьма, но с хорошим телевизором - все каналы брали картинку маслом, - квартире с мамой. Папа когда-то тоже пил, но когда-то одумался - и из семьи когда-то ушел. Мама на повторный эксперимент не решилась. По годам на пенсии, а всё работает, точнее - преподает. В каком-то там машиностроительном техникуме (кто сегодня в России какие-нибудь машины строит? Прикол!)… А еще была бабушка, мамина мама. Звали её бабушка Маша (обращенье "баба Маша" бабушка Маша ненавидела, не терпела). 

Месяцев шесть, а то и семь Виталька с удовольствием занимался технической эксплуатацией электроустановок до 1000 вольт, любил на работе перекуры и балагуры, почти всегда отваживался на некий служебный роман, обязательно заводил шашню и вне предприятия, из-за чего, между прочим, вдвойне часто приходилось ходить в пропахшие поп-корном, чужими потами, и еще черти-чем кинотеатры. А больше всего любил прийти вечером домой, поесть, чем мать послала, покурить на балконе с видом на соседнюю двенадцатиэтажку - и завалиться с пультом на диван перед телевизором. Знал: пульт только его, потому как мать телевизор не смотрела по одной простой причине: придет с работы домой - и снова работает, пока ее предчувствие наступающего сна (возможно, пчелы вокруг носорога) не выгонит в ее комнату-спальню. В большой свой зале, на широком диване Виталька смотрел все подряд - до двенадцати, до часу ночи, а по пятницам-субботам и до трех: фильмы про войну, лихо закрученные боевики и детективы, комедии разные, из спорта - только игры с любимым "Локомотивом" (футбольная любовь - самая верная и на всю жизнь), иногда даже телеканал "Культуру", но только если там про дальние страны - от Хорватии до Гвинеи-Бисау (впрочем, можно и про медведей, лососей, вулканы и гейзеры отечественной Камчатки)…

Но вот…

Нет, ну иногда бывало и на работе - квасанет после работы с приятелями с горстку стопариков, так, что придет домой - и почти сразу спать, а потом с больной (как правило, до обеда) головой следующий день уже вполне целомудренно проводит, и дома иногда с кем из сослуживцев слегка посидит… Дык это - в норме плаванья по жизни…

Но вот…

Иногда. Чаще в выходной. Чаще в субботу. Чаще перед обедом. Чаще так, чтобы матери рядом не было. Бабушки Маши в гостях, чтобы у них не было (а бывала: жила в своей крохотной комнатушке в соседнем квартале). Никого рядом нет. Ни один воробей за окном на своей ветке не сидит. Ни одной маломальской новой вещицы в комнате-зале нет. Телевизор выключен. Телефон молчит…

Иногда, когда и мыслей никаких в голове нет (так бывает! - пусть Едигей Буранный не врет), тогда как бы просто и мимоходом и ни к чему не обязывающе, но так ясно и плотно, словно все пазы куда-то надо так хорошо и невероятно ладно вошли, - подумает Виталька: "А пойду-ка я в магазин, куплю водки и посижу сам с собой от души".

Встанет и пойдет и купит. Сядет за стол в той же зале, хотя может и на кухне, нальет полный стакан - и выпьет, и почувствует тепло, истому, удовольствие, негу и Эффект.

Вначале просто посидит, окутанный Эффектом. Походит по комнатам. Выйдет на балкон, покурит.

Потом повторит.

И начнет думать. 

Странно и о странном.

О том, что как тоскливо оттого, что человек когда-нибудь да умрет.

О том, что как хорошо воробьям - им скучно не бывает: всё летают, всё чего-то высматривают, особливо крошки, да нет ли поблизости кошки.

О том, какая глупая вещь кино: там ведь нет ни-че-го настоящего, даже кровь продается в баночках в специальных киношных магазинах, а потом ее гримеры перееханному бульдозером актеру на разные места мажут.

Додумается и о том, что телевидение - вааще атстой!

Подумает о том, что воробей воробья никогда не съест, а люди тысячу тысяч лет только тем и занимаются, что едят друг дружку поедом. Муж - жену. Профессор какой-нибудь - другого какого-нибудь профессора. Мент - мента. Кент - кента. Брат - брата. Сельские - городских, и наоборот. Город - другой город. Страна - другую страну. Куча стран - кучу других стран.

И никто никем не поперхнется.

И ничего никогда не меняется.

И сукиных котов на самом деле не бывает…

 

Бутылка кончится - попрется за второй.

Вторую может и до половины выпить, пока не отрубится.

Дома уже мать при этом, или нет ее еще - не важно.

Утром мать пилит тупой пилой - не важно.

Все деньги мать вытащила - не важно… Точнее - крайне важно, если совсем все! Потому что, если пока спал, нашла еще и заначку, придется рысачить уже тотчас. А она мастак (они, скажу, как автор) заначки находить. Виталик прятал заначки от матери в своих инструментах, в электророзетках и щитовой на лестничной клетке, в одной из книжек по своей электрике или ее термодинамике (совсем просто найти: книжек в доме мало), под ковром, в кухонной посуде - находила. Однажды додумался спрятать тысчонку в ее старом лифчике - так только один раз прокатило. Прятал в одной из полусотни музыкальных пластинок: немного проходило…

Расачить легко только в первый суперпохмельный день. Особенно если это воскресенье. Знакомых в подъезде и вообще в доме-пятиэтажке хоть и мало, но есть. Но  все, обычно приветливые, особливо те, кому, пусть редко, но чинил что из электрики, как запьет Виталька, становятся злыми, подозри-тельными, неприступными. Как Эрнст Кальтербруннер. И мужчины, и женщины… Впрочем, нет: женщины мягче… Некоторые… Так вот: в воскресенье в доме полно народу. В понедельник, в день второй, кроме двух бабок-ёжек, - никого. Те, если и дадут под уговор "Да я вам всю проводку на новую поменяю", - то… семь-восемь рублей, от которых до бутылки водки, как до Луны. До пива ближе, но ненамного.

Орать на мать, угрожать ей, даже за ножи хвататься - бесполезно. Закалена в боях с когдашним мужем. "А режь! Всё равно копейки не дам". Идти к бабушке Маше - помогало только в первые раза два. То бишь семь лет назад… В первый раз одолжила, что "на новые джинсы не хватает" чуть ли не полпенсии. Во второй раз дала полтинник молча и с презрением. А с третьего раза: "Режь, задуши - копейки не получишь".

В день третий, четвертый… седьмой рысачить приходилось весьма позорным образом: как правило, с утра до вечера, адски страдая, выискивать знакомых, полузнакомых, а чаще вовсе незнакомых, но "понимающих", - возле ближайшего магазина и стрелять у них по десяточке… И только день на седьмой (а то и двенадцатый) сам Виталькин организм, угрожая Виталику комой, приказывал ему остановиться. А угол отражения, как известно, обратно пропорционален углу падения. Неделю пил - неделю страдал… Лежал-ходил-мычал, ночами не спал…

Быстрые (чаще всего) поиски новой работы… Новые полгода ударного труда… Новые две девушки…. Дышащие и солнцем и туманами Аптека-Улица-Фонарь…

 

Про попытки кодирования и вшивания различных морских орудий мы тебе, читатель, умолчим. Знаешь, почему? А потому что…

А потому что, дорогой читатель, наш рассказ еще и не начинался. Почти любой рассказ в принципе, а наш - однозначно, не начнется, пока нет выражения "И вот однажды…".

 

И вот однажды Виталька на третий день все же пришел в какой-то яростной тупости к бабушке Маше.

- Бабушка, я не буду просить у тебя денег. Не-не, серьезно, сегодня - ни-ка-ких у тебя денег просить не буду! Точно! Я просто чуть-чуть, совсем чуть хочу с тобой поговорить. Можно? 

- Ну давай.

- Ты вот только не сразу меня… не перебивай, ладно?

(Утвердительный кивок).

- Бабушка Маша, я ведь очень четко понимаю, что ты меня не просто любишь, ты ведь меня бережешь, поэтому денег не даешь, когда я запью, да, ты… ты… Ты - гуманист! Ты - великий гуманист! Ты такую страшную жизнь прошла… То есть, нет, подожди, мне похмел уже все мозги спутал… Баба Маша… Прости, - бабушка Маша. Бабушка Маша, вот мне сегодня не просто хреново, но вот у меня п-п-прозрение… не… то есть пре-зре-ние такое к себе открылось, что я ни у тебя, ни у матери, вообще ни у кого денег просить не буду, потому что, вот что касается тебя и мамы, вы хоть сто лет будете верить, что я когда-нибудь да завяжу. И что не буду, как отец - ну как в худшие годы, ну, короче, что рано или поздно, вы, рискуя собой, потому что был мильон случаев, когда алкаши ради пузыря водки мать убивали и через труп перешагивали, короче, вы, рискуя собой, никогда мне на похмелу денег не дадите, потому что вы в меня ве-ри-те. Вот. Верите вы в меня! Вот это любовь! Великая любовь! Она глупая, даже тупая, но это любовь!.. Ну чё молчишь, скажи что-нибудь.

- Виталенька, а чего тебе говорить? В этом месте восторгаться, каким ты умным стал? Ты плохой драматург, Виталий.

- (ошарашено) Чё?

- Ты - плохой драматург.

- Какой драматург? - я никогда не то что сценариев не писал, - сочинения в школе - на "тройки".

Бабушка Маша молчала и не смотрела на Виталика. Смотре-ла в окно… Наверное - через него в то, чего за окном не было.

- Ну чего молчишь? Причем здесь драматург?

- Я уже прочитала твою пьесу. До того, как ты закончил свой первый монолог.

- У тебя чего, крыша поехала?

- Виталик, - сказала бабушка Маша таким тоном, что он испугался примерно так же, как когда она говорила такое "Виталик" ему пятилетнему созорничавшему, - ты пришел всё же за деньгами, только избрал, как тебе показалось, новую тактику, точно обещающую успех...

Виталик молчал настороженно, его лицо выдавало, что он видит какую-то неожиданную, а то и вовсе новую свою бабушку Машу.

- Ты задумал сразу сказать, что пришел не за деньгами, хотя ты знаешь, что я знаю, что ты уже третий или четвертый день в загуле. Ты задумал ошарашить. Потом признаться в сильном уважении ко мне. Потом ты подумал и уже произнес, что вот мы с твоей мамой не даем тебе денег на похмелье, потому что мы тебя любим не просто так, по кровной обязанности, но верим, что рано или поздно ты станешь другим, и готовы ради этого терпеть годы. Долгие годы. Страдать и верить в тебя. Хоть еще десять лет, вот как мы тебя любим, а главное - в тебя верим. (Голос бабушки не изменил темпа, но становился все тверже и тверже). Здесь, когда ты напирал на веру в светлое будущее, ты рассчи-тывал, что я поплыву, может быть, даже слезу пущу, запричитаю: "Да, внучек, да, родненький!" (Небольшая пауза). А потом бы ты мне сказал, что вот, дай, бабушка Маша, сто рублей, а я дам тебе клятву, что завтра этот день придет, я, твой Виталик, больше никогда пить не буду, женюсь, через год правнука тебе принесу… Ну там еще, наверное, каких-то душещипательных деталей заготовил. Но ты плохой оратор, у тебя сразу язык стал заплетаться, ты в принципе не можешь быть психологом, потому что тебе и тридцати еще нет, и драматург ты плохой. Кончай свою комедию, успокойся и запомни навсегда, что "светлых будущих" не бывает.

Виталий сидел на венском стуле, хоть и нога на ногу, но его скрещенные руки лежали на этих ногах опущенными вожжами, он был ссутулен, голова хоть и приподнята, но рот приоткрыт так, как бывает у человека, чье учащенное дыхание с головой выдает предчувствие тоски.

Тяжелая тишина и зловещая пауза, взявшись за руки, смотрели на эту пару с потолка.

- Сука ты! Сука ты, а не родная бабка! Думаешь, с ножом на тебя брошусь? Душить буду? Ни хрена! Не дождешься! Сиди тут одна, фикус в кадушке.

Виталий пошел в маленькую прихожую, похмельный облом гирями висел на ногах, не давал выскочить.

В прихожей Виталий, скрючившись, уперев зад в стену, надевал черный ботинок при помощи пальцев, даже без попытки припомнить, где обувной рожок. Потом надевал второй. Присел завязывать шнурки. Боковое зрение еще работало.

Бабушка Маша стояла в проеме и держала сто рублей, как свечку в храме.

- Виталик, я дам тебе сто рублей, но при одном условии.

Виталик легко, но тяжело, животом, выдохнул, хотя перед этим ни легко, ни тяжело, вообще никак и не вздыхал.

- Чё, баушка?

- В комнату зайди на несколько минут.

- Ой, я уже обулся.

- Разуйся.

И исчезла из проема тем же призраком, каким в нем появилась.

Почти мгновенный реверс любого дела тягостен и невыносим своей нелепостью, но здесь была не нелепость - лепость! Лепота! Возвращение рыбы с прибрежного, колющего всё её тело песка, в родную стихию, пусть не сразу, через много извивающихся собственным телом, но - движений… 

- Виталик, сядь… А почему ты никогда не расспрашивал меня о дедушке Иване?

- Ну… Ну, бабашка Маша… Ты сама мне о нем рассказывала.

- Много? Часто?

- Кажется, нет. То есть совсем мало. Почти вообще ничего.

- А знаешь, почему?

- Почему?

- А потому, Виталенька, что ты сам об этом ни разу и не попросил.

Бабушка Маша, до этого почти не говорившая с паузами и никогда с уточнительными вводными, вдруг взяла добрую паузу… Затем произнесла:

- То есть, это против законов человеческого бытия, когда внуки ничего знают и не хотят ничего знать о своих дедушках. Если будет так, человечество, извини за высокопарный слог, но это, к сожалению, так - человечество очень скоро выродится. Нельзя себе и представить, чтобы человечество себя само так убило.

- Баб Маш, но я же…

- Не сметь "бабмашкать", - спокойно сказала бабушка Маша.

- Извини… Ну бабушка Маша, я ведь знаю про деда… дедушку Ивана.

- Что ты знаешь?

- Ну, он родился на Урале, в колхозе работал, прошел всю войну, был в плену, но главное - прошел всю войну. Вернулся живым и не инвалидом. Не сразу, но попал в Москву. Пожил в столице. Встретил тебя. У вас родилась дочь, моя мама. Правда, умер слишком рано, там, чуть за пятьдесят. Всё вполне нормально. Кроме того, что не очень много пожил на свете. Вот, как-то так.

- "Вот как-то так", - тихо цитировала внука бабушка, закрыв глаза и потирая при этом свои брови большим и безымянным пальцами.

Впрочем, тишина и пауза, уцепившиеся в свое место на потолке, уже не казались напряженными.

- Виталя, - наконец сказала бабушка Маша, - скоро я дам тебе сто рублей. И ты купишь бутылку водки в ближайшем магазине. В этом я не сомневаюсь. Так же, как и в том, что о дедушке Иване ты не знаешь ничего. Перед тем, как дать тебе сто рублей, я расскажу тебе о нем. Считаем, что ты сам об этом попросил. Сейчас я расскажу тебе только о самом начале войны (голос бабушки чуть дрогнул) Ивана. Твоего дедушки. Это займет минут пятнадцать. Потом получишь, что я тебе обещала.

- Давай, да. Мне точно интересно.

- Иван до войны начал работать в леспромхозе, на тракторе. А ведь быть трактористом тогда считалось престижным. МТС… машинно-тракторных станций было мало даже в европейских областях, в уральских - тем более. Направляли на курсы трактористов не всех. Чуть ли не по блату, как сегодня бы сказали…  Пока курсы трактористов МТС кончал, всё мечтал, дурачок (бабушка Маша впервые за весь разговор с внуком улыбнулась), передовиком стать. И ведь поступил на курсы трактористов в 37 году, когда из каждого сельсовета по десять человек, не меньше, такая разнарядка была, в лагеря сгоняли. Быстро шили дело, а то и не шили, просто в отстойник НКВД, сколько надо, пригоняли - и в лагеря.

- В ГУЛАГ?

- ГУЛАГ, концлагерь, острог, тюрьма, что, дело в словах, что ли? В загоны для рабов. Даже не для скотов - для рабов. За скотиной добрый уход нужен…  Это такая страна, которой всегда, во все времена нужно много-много рабов… Ладно, хватит философ-ствовать, мы о жизни Вани речь ведем… Он с двадцатого года, в сороковом году ему ровно двадцать. Не все в таком возрасте романтики, не все трудяги, не все максималисты. А он был и первым, и вторым, и третьим. Перед армией, его вот в сороковом и призвали, имел четыре оборонных значка. Не по разнарядке, а сам рвался в Осоавиахимах всяких быть лучшим, первым, - это по вечерам, а день-деньской работал, пахал больше, чем каждая из лошадиных сил его трактора. О девушках даже не думал, все гормоны уходили в его мечту стать… каким-то… новым Атлантом… Хотел в пограничники, это во все времена престижно, - в пограничники и попал. Хотел на освоение новой границы - туда и попал! … Вот, представь, Виталик, Карпаты - красивейшее место, одно из самых чудесных на Земле, посмотри в своих интернетах, - Карпаты, новый, свежеструганный городок заставы, такой маленький рай, миниатюрное царство Берендея, Берендеевка такая в лесных горах, где каждый день - чудеса горстями и лукошками, - но! Но всё это вечером 21 июня тысяча девятьсот сорок первого года… Прибыл Иван на заставу числа десятого июня… А утром двадцать второго… Иван сам мало об этом кошмаре рассказывал, но я его почему-то почти вижу…

- Бабушка, а вот в кино часто показывают…

- Виталик! Я не про кино! Я про жизнь.

- Ладно, ладно…

- Утром 22-го - артобстрел… Нет, лучше так сказать… Вот Иван с детства грозы боялся. Виду не показывал, но громыхнет - у него душа в пятки. А тут не один раскат молнии - страшный, сильный, но как бы вдалеке, где-то за домом, да, а как бы сто гроз одновременно, и каждая не где-то вдалеке, а вот как бы прямо во дворе, где ты живешь. Сразу сто молний бьёт в твой маленький двор… С час артобстрела - с час ада кромешного, от которого не убежишь, не спрячешься, что там деревянные постройки, каменные сминает, словно спичечные коробки под кузнечный пресс попали. Это ерунда в разных кино, что там все всё сразу поняли, офицеры якобы быстро команды дали, оборону организовали, солдаты в правильных щелях артобстрел переждали. Может, где-то, - там, где офицеры в Халхин-Голах и Финляндиях пороху понюхали, - может, где-то так и было. А здесь - сорок шесть бывших деревенских пацанов-олухов, и с ними лейтенант, такой же мальчишка в коротких штанишках. И никому до этого никто слова не говорил, что на их заставу хоть один снаряд хоть когда-нибудь с той стороны прилетит. Провокаций, эдакой игры в войнушку - да, ждали, и даже с щенячьим восторгом в нее поиграть хотели. Но ВОЙНЫ!.. И таких, наверное, большинство застав… Короче, и у Ваньки, и у всех остальных, всё людское моментально отшибло, зайцами сквозь этот кромешный ад - в лес, звериным чутьем чуя только одно, - туда, куда снаряды не долетят. То есть только на инстинкте выживания… В этот же день… или через день… в лесу собралось тридцать два. С оружием меньше трети. Радовались, как дети, что спаслись…

- Бабушка Маша, подожди, пожалуйста! По ходу, слишком много спаслось: из полста - тридцать два. Я одно кино видел…

- Может, много, а может, мало. Господь ведает… …Виталий, ты уже взрослый, уже двадцатисемилетний мужчина, и тема у нас серьезная, а у тебя этот ребяческий сленг - "по ходу"… По-русски говорят: "похоже", "похоже на то".

- Извини.

- Стихло всё, и стали ходить, аукаться, есть ли еще кто наш, а потом вышли к леску рядом с шоссе, смотрят на эту дорогу: батюшки светы! Там целые колонны немцев… Ну это мы сейчас скажем с ненавистью - фашисты, нацисты, гитлеровцы, а они смотрели, как на чудо, на прочные бронемашины, на ладные и даже с шиком мотоциклы, на пехотинцев в касках, - всё таким невиданным строем, четким порядком, с непробиваемой уверенностью, - со всем таким… ненашенским.

- Это что, бабушка, это как… ну, как бы… как бы мы бы сейчас пошли по грибы в лес за кольцевой, вышли на шоссе и колонну инопланетян увидели?

- Ну да.

- Ни фига себе! Ну ладно.

- Ладно им было очень недолго. Они шли по лесам на восток, ели только грибы, а чаще - всякие коренья… Однажды, довольно скоро, им путь пересекло поле, где и танкеток, и больших танков, и мотоциклов, и трупов в тех черных касках было очень много. И полем это можно было назвать очень условно: это было открытое пространство, но его грунт был изрезан, иссечен, вспучен волдырями в метры и изгрызен норами в метры…

- Что это было, я что-то не совсем понял? Немцы в засаду нашу попали?

- Да, Виталий, извини, я заговорила, как эдакая курсистка. Ты прав, мне нужно говорить яснее… Проще… Я постараюсь. Итак...

Бабушка Маша - она видимо (и это наречие, а не вводное слово) сильно устала - совсем глубоко вжалась в кресло, немного склонила голову и продолжала.

- По-видимому, они встретили поле, где недавно какая-то небольшая красноармейская часть дала очень ожесточенный бой немцам. Я думаю, целой… группировке, что ли… не ударной, наверное, группировке, но все равно очень сильной и намного превосходящей нашу часть и техникой, и вооружением, и личным составом. Таких потерь, очевидно, немцы не могли себе предста-вить. Даже я, наверное, смогла бы это понять, увидев то поле боя. Оно было ужасно с обеих сторон, но в особенности со стороны наступавших. Иван говорил, что он… что они, когда картину как бы восстанавливали, поняли, что в конце короткого, но очень ожесточенного сопротивления, горстка еще живых наших - человек всего в пять-шесть, - бросилась в контратаку просто в штыки против танков и бронемашин. Через несколько шагов, наших просто разорвало огнем из всех стволов на куски… капи-тану оторвало голову… Иван говорил, они всё хотели понять, он был молод?.. Я вижу, тебе совсем тяжело уже слушать, Витале-нька, чуть-чуть еще… Шли пограничники… бывшие погранич-ники… голодали, разделялись на группы, двое застрелились. Быстро поняли, что по лесам, особенно в деревнях, возле дере-вень, на малых дорогах - засады, а значит, пробираются на запад много красноармейцев. Целая армия… Иногда немцы даже обстреливали из легкой артиллерии какие-то леса и болота практически вслепую. Лейтенанта убило таким "шальным" снарядом… Последние семеро бойцов из погранотряда, куда вот, казалось, совсем недавно попал служить твой дедушка Иван, на маленьком хуторе, - иногда всё же после такого - долгого - наблюдения они заходили в селения, - попросили морковки и брюковки. Им дали. Да еще и целую краюху хлеба. "А нет ли поблизости немцев?"… "Немає німців…". Пошли по ложку в лес неподалеку. Не успели метров ста пройти - по ним ударила артиллерия, откуда ни возьмись, вслед бросились два легких танка. Иван ждал пули или осколка в любую секунду, не успел понять, как, откуда, - получил удар по затылку. Даже толком сознания не потерял - и уже в плену. Вспоминал: стою на скошенном лугу, руки подняты, рядом несколько фашистов, поодаль - трупы двух наших. Вот и всё.

Бабушка Маша повела плечами, словно скинула с них тяжелую накидку воспоминаний.

 - Завтра…

Слово это бабушка Маша сказала уже голосом какого-то ветхозаветного пророка (хотя, может быть, читатель, только я так считаю, может быть, она сказала его просто твердо).

- …Завтра я хотела бы тебе рассказать остальное. Может быть, не всё. Может быть, опять какую-то часть. Но я не знаю, захочешь ли ты. Если захочешь за сто рублей - на порог не пущу. По твоим глазам увижу: за дедушкой Иваном пришел или за водкой. А сейчас - на тебе сто рублей и иди.

Виталий встал и пошел.

Магазин был примерно на половине короткого пути между домом бабушки Маши и их с мамой домом.

Виталий привычно пошарил глазами по короткому прилавку маленького магазина, перед глазами мелькнуло: "98" , "92", "86"…

 

Дома Виталия охватило странное чувство. Точнее, в сознании - словно медленно столкнулись два фронта ледохода. Так не бывает. Река не может одновременно течь в две стороны. Но так произошло. Причем льдины идущих друг на друга ледоходов - тихо столкнулись… и остановились, и не лезли друг на друга, не ломали друг друга, не крошили даже друг другу краев.

Виталий посмотрел на часы. Без пятнадцати пять. Набрал номер телефона.

- Савельич, это Виталий… Хммм… Ну, да, да, день пропил-прогулял, но тысячу людей подвел, за это увольнять надо, как не понять… …Сергей Савельевич, да конечно, многие мечтают такую работу найти, я уже тысячу раз пожалел, что сегодня не вышел... Конечно, лишайте премии, это правильно… Да, да… В последний раз… Да… В семь-ноль-ноль без опозданий.

Виталий положил трубку и сразу поймал себя на мысли, что уже лет пять не вел таких разговоров. Просто приезжал, просил не туркать "по статье", забирал "трудовую", и через пару-тройку дней уже осваивался на новом месте…

Но, черт возьми! - почему именно сегодня он… прогавкал как шавка?! Виталий не понимал себя самого сегодня уже целый день…

Почему целый день? Еще не вечер! Водка! Он же купил водку! Он поставил ее в холодильник. Матери дома всё еще нет, вылить ее было некому. Не могут же быть ноги вообще у всего, что женского рода, не могла же водка уйти из дома сама? Стоит на нижней боковушке?.. Алле оп! - Стоит!

Виталий достал бутылку, поставил на кухонный стол. Отвинтил крышку, налил…  как-то ацетоново вздохнул, узко выдохнул, - выпил… но…

Но…

…Теперь к тебе, читатель, апеллирую: aqua vita так, с таким видом не пьют. Ни в радости, ни в горе. Ни сегодня, ни вчера, ни в год изобретения перегонного куба так водку не пьют…

Мать Виталика пришла через час после описанного момента. На кухне увидела на треть выпитую бутылку водки, с каменным лицом вылила в раковину. 

Виталик спал в своей большой комнате на своем большом диване.

 

- Начало плена, - начала бабушка Маша, - он, конечно, мне так не говорил, это я сама так думаю, было ему чем-то вроде избавленья. Не от мук, конечно, не от лишений. Но… Вот как бы тебе сказать? Есть такой термин - социализация… Я сейчас плохо и даже гнусно, наверное, говорю. Но Ваня, когда в плен попал, из месяца животной жизни вышел в мир людей.

- Баушка, да о чём ты?! Врагов! К фашистам попал! Даже документальные фильмы есть, много таких фильмов, где в сорок первом немцы и гонят, как скот, русских пленных по дорогам, и фотают их как обезьян, в таких пилотках, по самые лопоухие уши…

- Да, это правда. И Ваню гнали по дорогам от той деревни до города Ровно. А от Ровно до Луцка. И шел он полуодетый, обор-ванный, всё время голодный, и фашисты его за человека не считали, и смотрели на него, как вот на той кинопленке, я ее тоже часто по телевизору вижу… как на… диковинное существо немцы на него всё время смотрели…. Виталик, пойми, я о другом. Когда Иван шел по лесам, он каждым днем, каждым часом - да проби-рался к своим, но и уходил от себя как от человека, пробирался… лучше сказать, подбирался к лесному зверю: учился терпеть комариный зуд, потом вовсе шкурой задубел; ел траву, как лось, болотную воду пил, шел так, чтобы не хрустели ветки под ногами, - как и все те бывшие пограничники! Когда их осталось семеро, они шли уже молча… Они уже были нужны друг другу только как стая.

- Что ж в этом плохого? Вон сколько туристов, в смысле которые в лес ходят, там, в горы, и по семеро, и по одному даже, и комаров кормят, и змей под колодами ловят и жрут, и кайф в этом находят, и все ими восторгаются и по телику у них интервью берут. Всё нормально. Бабушка, да о чем ты?

- Виталий, ты читал "Живи и помни" Распутина?

- Распутина? Который с царицей?

Бабушка Маша каким-то полуотчаянным, хотя с виду легким жестом постучала себя ниже виска, близко к глазу сухонькой ручкой, подушечками пальцев. Так не журят собеседника. Так признаются в собственном неумении открыть кому-то тайну. Или хотя бы - смысл.

- В сентябре Иван уже был в польском городке под названием Холм. Там строился большой лагерь для заключенных. Конечно, строили сами военнопленные.  Вот такая злая ирония бытия. Сотни людей неизвестно на какой срок сами себя отгораживали от внешнего мира. Может быть, не на время, а на времена. На долгие времена новой цивилизации… Понимаешь, Виталик, в том сорок первом в СССР не просто началась страшная война. В который раз встал вопрос: быть иль не быть… Только не одному человеку, даже не миллионам людей, до сих пор точно никто не знает, сколь-ко в ту войну у нас погибло… Быть иль не быть России. Вот как… Ну если говорить о старой советской цивилизации, то на западе страны ее в сорок первом почти мгновенно не стало. Старая советская цивилизация, причем почти такая, как до войны, как ни странно, в сорок первом была. Совсем нетронутой войной. Но только в Сибири и на Дальнем Востоке. В войну там жили труднее, чем прежде. Но это означало лишь чуть больше бытовых лишений - и только. Да что там, на Дальнем Востоке не где-нибудь уже возле победы, а в сорок первом всё оставалось, почти как и было. Например, вот, в Хабаровске, в железнодорожном институте ни одного парня не забрали в армию в сорок первом. И в то время как Иван, прячась, как зверь от лесного пожара, шел на восток, где, как он думал, еще пожара нет, его сверстники в том же Хабаровском желдоринституте… проводили студенческие научные конференции. Там были чемпионаты по волейболу. Даже ставили студенческие спектакли… Я тебе точно говорю: у меня там тогда тетя училась… А весь запад СССР вплоть до Москвы - еще не был, но день за днем становился новой цивилизацией… А если совсем точно сказать, то не новой, а известной древней. Где если и было новое, то были новые римляне и новые рабы. И рабов с каждым днем всё больше и больше...

- Бабушка, ну что ты всё о рабах, ну ты что, все фильтры потеряла? Ну дали же мы по соплям фашистам под Москвой, потом под Сталинградом, на Курской дуге и быстро отогнали их назад, и взяли Берлин, и пол-Германии долго была нашей. Мы вначале да, облажались, но потом-то фашистам врезали. Ты сейчас что говоришь-то вообще?!

- Я говорю не что, а от чьего имени, и не от дня сегодняшнего, когда все крепки задним умом, а от имени конкретно взятого октября сорок первого года и от имени военнопленных сорок первого года… О солдатах, которые сражались и гибли, - под Москвой, под Сталинградом, Новгородом, много сказали, правильно, и еще скажут. А о тех, кто в плен попал? Кто о них говорить будет? Они, что, не люди? Я вот хоть о них скажу. Я говорю от имени Ивана, который в октябре сорок первого под дулами немецких автоматов сам себе мотал вторую линию колючей проволоки в большом лагере для русских рабов в польском городе Холм. Все русские там, - уже без имен, а с номерными бляхами на груди. Рабы под номерами и без малейшей искорки в душе… Почти все русские там - да, верили, что мы победим. Но верить и знать, Виталий, - разные вещи. Они не знали… И московские женщины, мне моя мама рассказывала, которые в октябре сорок первого побежали в парикмахерские, чтобы немцев красивыми встретить, они что? - шлюхи, которые точно знали, что немцы парадом в Москву войдут? Ничего они не знали, мало того, они тоже верили, что мы победим. Нельзя их осуждать. Предателей - и осуждать и казнить. А тот кто верил, но ничего не знал, потому что знать наперед ничего не возможно… Верить и знать - разные вещи… Господь только знает. Он только знает, зачем вообще Россия нужна. Вот такая - ни на кого не похожая… И для Него Самого, наверное, прости меня, Господи, иногда только в последний миг что-то становится понятно. Сколько раз так было. Почему мы в сорок первом Москву отстояли, кто-то внятно объяснил?

- Ну как? Стояли насмерть, Жуков, мороз, в конце концов…

-  Немцы мерзли, а наши нет, да?.. Подожди, Виталя… слова это всё, слова. Стояли насмерть, Жуков, мороз… "Что вы читаете, мой принц? - Слова, слова, слова…" Слова чаще всего ничего не объясняют, а только темнят, для того во многом они и придуманы. Рационально, если вдуматься правильно, если всё взвесить досконально, до миллиграмма: немцы обязательно должны были в сорок первом Москву взять, - а не взяли. Знаешь, почему?.. А - чудо! Сам Господь так решил. Прости меня, Господи, я, старая дура, думаю: Сам Господь в последний момент так решил. А если уж Он что решил, назад своих слов не берет, потому что у Него и слов-то совсем нет. Не Бог, конечно, Гитлера в его нору три года гнал, нет, конечно, - наши солдаты, командиры, Жуков, Конев, Черняховский, - в общем все. Но только те, кто Господней Воли хоть краешек платья увидал, только те, не просто верили, а знали, еще в декабре сорок первого знали, что всё так и будет… А в Смутное время? В тысяча шестьсот шестом, седьмом… Когда Русь в разнос пошла? В десятом году поляки в Кремле пировали… Ну кто рационально, словами за четыреста лет объяснил, почему Русь спаслась? Что ее спасло?

- Чудо Господне, - сказал Виталий (я тебе, читатель, на правах автора, говорю абсолютно точно: это словосочетание Виталий произнес впервые в жизни).

- Совсем свежий пример - август девяносто первого. Ну что, армия в пять миллионов, пять ми-лли-о-нов, - с ракетами, самолетами, вертолетами, спецназами, - испугалась пять сотен румяных аспирантов, засевших в Белом доме? Да балбеса на танке? Их испугалась вся эта махина?

- Чудо, что пятьсот интеллигешек разбили армию в пять миллионов?

- Немного не так. Чудо, Господня Воля, сошли годом ранее. Еще в девяностом, я думаю, Господь всё решил… А те пятеро, которые перепились ночью коньяком, почему-то решили, что Господь посмотрит на их портфели, и возьмет свои слова обратно.

- А он никогда назад их не берет… Н-да… Бабуля, мы с тобой о дедушке Иване разговор ведем? Или уже нет?

- О нем, да, о нем… Только вот знаешь, я работала учителем русского языка и литературы, но в институте у нас был историко-филологический факультет, считалось, и заешь, не без основания, что историкам нельзя без филологии, и наоборот… Ну да ладно… Да, о дедушке Иване речь ведем. Я думаю, Господь относится к стране, словно к человеку, а к человеку, словно к целой стране. Во всяком случае, человек тоже на Господне чудо может рассчитывать. И не обязательно через усердную молитву. Кому даст Бог чудо, только Ему Самому известно.

- Дедушке Ивану дал?

- Много раз давал. Посуди сам. Не убило при первом же артобстреле на границе - это, может быть, и не чудо, всё же много живыми с заставы выбрались, но через месяц скитаний по вра-жеским тылам в живых остался только он. Чудо. До Польши дошли немногие, тысячи остались на дороге, да ладно бы в могилах, а то - в силосных ямах бывших колхозов. А он дошел. Чудо.

- А в этом, там… в Холмсе?

- В Холме… В Холме, Иван говорил, умирали немало - от голода и болезней, но нельзя сказать, что во время строительства много. Наверное, оттого, что труд все болезни лечит. Даже когда строишь свою тюрьму… Там другое чудо Ивану пришло. Вот послушай… Пришла разнарядка - набрать из лагеря маленькую команду техников, кто в тракторной технике хорошо разбирается. А Иван, помнишь, я тебе говорила, когда был молодым, во всем хотел быть первым. На курсах в МТС даром, что самым молодым был, - быстрее всех научился не только управлять трактором, но и в моторе, во всех железках разбираться… Так вот, вывели однажды только бараки, не ямы…

- Какие ямы?

- Я забыла тебе сказать. В Холме заключенные жили, кто получше работал и был поздоровее, покрепче, в только что ими самими отстроенных бараках. А совсем уж доходяги, новенькие и проходные, которых было всё больше и больше, жили в больших земляных ямах, просто прикрытых тёсом.

- Понятно.

- Вывели только бараки. И скомандовал немецкий офицер-толмач… переводчик: "Кто из вас работал трактористом - шаг вперед!" Вышли многие, и Иван, конечно, тоже. Потом этот офицер командует: "Кто хорошо разбирается в тракторных моторах, только оч-чень хорошо разбирается, - еще шаг вперед!" Эта присказка про "очень хорошо", конечно, многих напугала, теперь не так много вышли. Но Иван вышел. Причем, может быть, вообще самым первым. Повели эту команду куда-то за периметр и еще проверяли, экзамены устраивали, кто как матчасть трактора знает. Кого-то опять отсеивали… А потом - вот оно еще одно чудо! - Ивана погнали не на запад, обычно из Холма военнопленных гнали дальше, на рабские работы в Германию, а Ивана повезли на восток! В Эстонии есть город Тарту. Ивана повезли туда…

 

На следующий день на работе Люська, Виталий был с ней давно, но едва знаком, - как бы для завязки короткого разговорчика мимоходной встречи бросила, сузив губки: "Витюся, чего-то ты сегодня такой грустный, а обычно мимо нашего забора без шуток не ходишь… - Витюся я тебе стал, да! С каких пор? Чё, сиська, целый год под мужиком не трепыхалась? Вон их сколько! Весь комбинат - одни мужики, хватай любого за хоботок, чё ко мне цепляешься?! Я - Виталий! - Ты чё, дурак? У тебя крыша съехала!" Убежала…

Виталий тут же остыл… Впрочем, он и не загорался. Вообще никак не тлел и не дымился даже… Сам себе удивился, на фига так на человека нагавкал? Хотел побежать за Люськой, извиняться. Поздно - где она уже? Искать целый час - глупо… О-ой, хоо-й…

Что-то с ним в эти два всего дня разговоров с бабушкой происходило. Виталий не мог понять, что…

 

Вечером у бабушки Маши Виталий начал первым.

- Бабушка, ты вчера остановилась, как дедушку Ивана перевезли из Польши… в Литву, да?

- В Эстонию, в Тарту, точнее, не в сам город, а возле него…

- Бабуля, бабуля, подожди, пожалуйста, можно я сейчас сам, спрошу, то есть… Нет, нет! Про дедушку Ивана, конечно! Я тебе обещал всё до конца дослушать, буду приходить, сколько скажешь и когда скажешь, всё дослушаю. Но, вот, смотри, ты говорила, что расскажешь про войну дедушки Ивана. Про войну. А я сегодня хочу спросить, как вы с ним познакомились… и… это… как у вас всё началось…

- Ты хочешь спросить, почему я за него вышла? Проще говоря, о любви хочешь спросить, да?.. Хорошо, давай скажу об этом. Любовь женщины, если совсем коротко… Укол в сердце.

- Чего?!

- Виталик! Понимаешь, эта тема избитая. И насквозь лживая. И в кино, и в книжках, и сами женщины между собой примерно так рассуждают: "этот красивее, но мало зарабатывает, этот деньгу колотит, но сам - лысо с пузом, этот добрый, заботливый, так ухаживает, но старый, этот всем хорош, но интеллигентик, а мне бы чтоб как за каменной стеной…" Иногда вообще такой абсурд несут: "хочу замуж за военного" или "мечтаю выйти за еврея"… Это не о любви разговоры… Виталик, я тебе сейчас совсем прямо скажу, - прости, Господи! (о том, что в этот миг бабушка Маша чуть приподняла глаза вверх, надеюсь, ты без меня увидел, читатель?) - это пересуды блядей о том, в какой из банков своё блядство выгоднее вложить… Сегодня смотришь телевизор - такое впечатление, что… Ладно, хватит об этом... Виталик, женская любовь такая. Вот ходит девушка по жизни, ходит, и много-много вокруг парней, мужчин, она как бы выбирает. Сама думает, что выбирает. Но это не так. За нее уже судьба выбор сделала. Приготовила такую встречу, или момент, или миг такой, что - раз, и словно укол в сердце, и что-то такое разлилось в ее теле, в голове, во всей душе разлилось. Воздухом растеклось такое, что жить, как раньше, она уже не может. Теперь - он, и только он… Вот в пятьдесят шестом: я - молодая, красотка-москвичка, а он? Из какой-то глухомани, в Москве у какого-то дружка - на птичьих правах и ненадолго, а сам по себе? Почти в отцы мне годится, росту средненького, худенький, бледненький… Одеты все тогда были скромно, а он - скромнее скромного… Ну, ладно… Самое главное - его глаза. Кто-то в них ничего не видел, а меня через них сразу вот тот самый укол в сердце пронзил. Раз и навсегда. Я только через годы поняла: в его глазах, несмотря ни на что, всё еще жил, где-то в глубине глаз жил вот тот двадцатилетний парень, который всегда первый, который и романтик, и трудяга, и максималист, и даже - новый Атлант!

- Красиво!

- Ладно, давай всё-таки про войну…

- Ну, я помню: в Прибалтику его привезли.

- В Тарту, точнее, возле эстонского города Тарту когда-то были ремонтные мастерские сельскохозяйственных машин, что-то вроде МТС, а немцы в сорок первом переделали их в небольшой заводик доводки тракторов и переделки их под тягачи для артил-лерийских орудий. В технических деталях я тебе мало что могу объяснить, я в технике, как говорится, ни бельмес, сам сообрази…

- Да не нужно, давай о дедушке, как ему там жилось.

- Ему там было поначалу… Зачем подбирать слова? Очень хорошо поначалу Ивану было в Тарту!.. Он мне так и говорил - очень хорошо. Ты ж через меня как бы с ним самим разговари-ваешь, со своим дедушкой, поверь ему!

- Как? Как вот пленному вообще может быть хорошо, пока его свои не освободят? Вот как, объясни!

- Постараюсь. И начну с самого главного… Тогда, осенью 41-го, Геббельса посетила бредовая идея, что среди военнопленных славян можно и целесообразно выделить очень маленькую, но как бы касту высших среди себе подобных - прежде всего лучших специалистов. Для того чтобы они из недочеловеков, как мерзостно он считал всех славян, и прежде всего русских, при помощи квалифицированного труда на Великую Германию… - фу, противно, омерзительно просто этот бред цитировать… э-э-эх, ладно… сами вырастили бы из себя новую породу слуг великих арийцев - слуг не из-под палки, а сознательных… Предателей, допотопных Иуд из наших у нацистов, к сожалению, в октябре сорок первого уже было достаточно. Но сразу было видно… какой это гнилой материал. А этот эксперимент был направлен, чтобы создать для нацистов таких новых человеческих роботов, и сверхпослушных, и сверхфункциональных.

- Ну, в принципе, я пока понял.

- Для этой новой касты военнопленных были предусмотрены относительно других просто фантастические условия. Их должны были кормить не просто лучше, а значительно лучше, чем обыч-ных русских военнопленных. Их должны были меньше охранять, а в некоторых случаях даже давать им понять, что их вовсе не охраняют. А центральная, как ты иногда выражаешься, "фишка" - их должны были забрать из лагерей, из шахт, каменоломен и тому подобного и поместить на такие небольшие предприятия, где достаточно наукоемкого производства и такого творческого, как сегодня говорят - "инновационного". Ну, в общем, почти сталин-ские "шарашки", только с чисто нацистским расовым уклоном.

- Всё, всё понял - завод в Тарту был именно таким, и дедушка Иван попал в такой эксперимент.

- Да.

- Не, ну тогда, конечно, супер повезло.

- Этот эксперимент, - кажется, совсем быстро - провалился: слишком много стало с таких геббельсовских "шарашек" побегов и желаемого эффекта было смехотворно мало. Но главное даже не это, просто уже в декабре под Москвой, как известно, Гитлер и вся его камарилья получили сокрушительный удар. Нацистам стало не до изящных экспериментов.

- И долго дедушка там пробыл?

- С октября сорок первого по апрель сорок второго. Вот октябрь и ноябрь сорок первого были у него там самыми лучшими. Там, на этом заводике, были, конечно, в основном немцы и эстонцы. А из военнопленных - только пять человек. Именно тех, кого привезли из Польши. Все хорошие трактористы. Иван самый молодой. Остальные и постарше и, он говорил, трактористы вообще от Бога. Даже один - бывший инженер с тракторного завода, Иван имя его упоминал, да я забыла... Один украинец был… Иван еще его всё хохлом называл, я его всё поправляла - украинец. Хорошо ли б тебе, говорю, Ваня, было, когда б тебя кацапом вместо русского определяли? Отучила… Так… Ну сам заводик немцы называли длинно и сложно, а наши пятеро сразу прозвали про себя "зонендвор". И, между прочим, по-моему, очень точное название: с одной стороны, это действительно зона, и для немцев закрытая зона - то есть военное предприятие, и для наших - зона как тюрьма. А двор - потому что весь центр предприятия был большой такой площадкой, где стояли эти самые трактора - или еще, так сказать, "мирные" или уже переделанные в эти самые тягачи для орудий…

- Слушай, бабушка, я вот что-то четко вспомнил такие кадры по телику о войне, как наши солдаты-пушкари то такой толпой пушки из грязи вытаскивают, то коней хлестают, которые пушки тащат. Вот даже почему-то глаза коня вспомнил, который должен орудие вытащить… Ой, чуть слеза не прошибла, какие это глаза у коня… Ой, ну как сказать…

- Глаза их лошадиной Мадонны.

- О! Точно!

Бабушка Маша никак не могла собраться, чтобы взять свою обычную разговорную доминанту. Снова заговорил Виталий.

- Послушай, бабушка, но ведь проще возить пушки, прицепив к автомобилям?

Бабушка Маша, видимо, собралась.

- Конечно. Так и делают. Но, Виталик, по дорогам! Или хотя бы по ровной местности. А дорог и ровных полей на войне много? Под Новгородом и Ленинградом, где не один год, где с сорок первого по сорок четвертый всё время шли невообразимо ожесто-ченные бои, одна дорога - от Новгорода до Ленинграда, а всё остальное - лес, болота и речушки. Наши - да, в лучшем случае на конях орудия возили, всё же чаще, наверное, на руках солда-тиков таскали. А немцы привыкли воевать на технике, причем на очень хорошей технике. Мы у них после победы в качестве контрибуций что взяли? Заводы и технологии! Я думаю, таких "тракторно-артиллерийских" заводиков у них было организовано множество по всей Прибалтике. Которую, кстати, они очень быстро оккупировали. И еще ремонтные, я не знаю, танковые, какие-нибудь ремонтно-артиллерийские  заводы они там, наверное, быстро организовали. Причем в большом количестве… Ну ладно, совсем мы в сторону от нашего дедушки ушли. Итак, в "зонен-дворе" был большой двор, его ровным прямоугольником окружали постройки - мастерские, хозяйственные, канцелярские, жилые, столовые. И очень широкие ворота… Дедушку нашего и его товарищей сразу удивило, что третьим кругом не было ни забора, ни колючей проволоки - ничего такого, к чему они привыкли в своих лагерях. Они же могут сбежать в первую же ночь! Вокруг, правда, всё открытое пространство, поле, - лес вдалеке, - но всё же… Как их стеречь-то будут? Думали: привяжут на цепь, как собак, - ничего подобного! Им только сразу же прочитали такую своеобразную "политинформацию", ну вот о таком "эксперименте" перевоспитания врагов "доверием и трудом". Сказали, что по "зонендвору" они вольны перемещаться свободно, конечно, сверяя каждый свой шаг с неуклонным выполнением всех возложенных на них обязанностей… Они ж там всякую-всякую работу выполняли - и с машинами, и уборка, и копали там чего-то, ну всё-всё-всё… И ни шагу за ворота. На ночь их будут запирать в их комнатке. За ними постоянно будет следить комендантский взвод. Вот и весь режим… Ну и про гипотетический побег, конечно, им было сказано с самого начала. С фашистской самоуверенностью им было заявлено, что бежать они сами не захотят, а кто всё же решится, того поймают через пару часов и мучительно казнят…

- Да ну?! Я бы всё равно в первые дни сбежал, - нетерпеливо перебил Виталий.

- Виталик, ты опять легко рассуждаешь вне конкретного време-ни и обстоятельств. Будь это ты, то представь: ты крайне истощен. Вокруг маленькая Эстония, густо-густо населенная местными, а еще и огромное количество немецких войск. Между Эстонией и Ногородчиной с юга на север - Чудское озеро. У тебя нет никаких карт. Ты не знаешь языков. Было бы всё это на Украине, наверное, можно было бы бежать и иметь какие-то шансы хорошо скрыться: там много лесов, там есть хуторки в глуши с какими-нибудь сердобольными старушками. А здесь? Эстонию недавно по сути насильно втащили в СССР, от этого эстонцы русских, мягко говоря, не очень любят…  А шансов не просто сбежать, но и дойти до фронта, перейти линию фронта и добраться живым до своих практически нет… Наши пятеро быстро к таким выводам пришли.

- Подожди-подожди! Я что-то припоминаю, мать с кем-то разговаривала, говорила, что дедушка из какого-то плена сбежал. Может, из этого?   

- Виталий! Ты сейчас произнес чудовищную фразу. Стилисти-чески - ладно, хотя такое количество неопределенных местоиме-ний в таком коротеньком предложении умный человек никогда не употребляет. Но главное - это фраза чудовищна нравственно. Если бы ты любил свою свойственную семью, а значит, себя самого, ты тогда в том случае, о котором упомянул, должен был сам уцепи-ться за мамину фразу и тогда еще разузнать о собственном дедушке.

- Ну, извини, бабушка! Ты что, обиделась? Ну давай дальше.

- Нет, Виталий, нет, устала уже сегодня. Да и ты - после рабочего дня и еще со мной тут… Ну, мемуары, на самом деле, - тяжелая вещь.

 

А вот здесь, дорогой мой читатель, хоть что со мной делай, хоть убей, я тебе ни о дальнейших разговорах Виталия с бабушкой Машей, ни о самом Виталии, что с ним дальше в жизни стало происходить, бросил ли он свои дважды в год жуткие запои, ни о маме Виталия, которую, если ты заметил, я даже по имени не назвал, но она женщина, даже сквозь строки чувствуется, непростая, отдельного рассказа заслуживает, ни о главной, то есть любимой девушке Виталия, которая скоро появится, - ни о чем этом я тебе рассказывать не буду, вообще скоро закончу. Ты же сам меня в последнее время упрекаешь, что я слишком длинные тексты стал писать, что о тебе, дорогом, не думаю, о твоих собственных проблемах, перманентной занятости и о том, что твое свободное время, откуда можно урвать для чтения, уменьшается, как шагреневая кожа.

А дальнейшую историю войны Ивана - только очень кратко.

…С немецкого военного заводика под Тарту Иван всё же бежал. Весной сорок второго… Попал в лесу на угрюмого мужика, который по-русски плохо изъяснялся. Но - оказался партизаном. Да не просто партизаном, а ответственным за связь партизан с тартуским подпольем (если не веришь в то, что в Эстонии в Великою Отечественную были крепкие партизаны и крепкое городское подполье-сопротивление, пересмотри, хотя бы, знаменитый фильм "Вариант ""Омега"" - он сделан на документальной основе).

Месяца через три Иван был переправлен за линию фронта, к своим. В Москве аналитики военных спецслужб немало рас-спрашивали его не столько о заводике, сколько о геббельсовском эксперименте, то есть об Ивановом "перевос-питании"…. А потом - НКВД? штампованное, вялое: "Ты, значит, в плен сдался, трусость проявил…", - трибунал, приговор и штрафбат…

"Смывая кровью", опять попал в плен. Осенью сорок второго был в большом лагере в Николаеве, где днем на солнцепеке по песку ползали вши, а за малейшую провинность, свою ложку баланды другу отдал, - сажали на ночь в смертник, наутро расстреливали.

Долго сидел в большом международном лагере в Нюрн-берге… Нужно ли говорить тебе, читатель, о справедливой иронии истории, о том, что именно здесь 20 ноября 1945-го начнется международный судебный процесс над бывшими бонзами Третьего Рейха… А в саму войну в пяти километрах от Нюрнберга - целый город для военнопленных: с "широкоштрасе" посередине, от которой отходили "улицы" и целые "районы". На "золотой миле" - французы с англичанами (посылки от "Красного Креста", библи-отека и почта, например). В русских кварталах - "подохнодно"… Правда, был барак для генералов. На работу их не водили… Затем Иван рабом - увы, даже не на галерах, - спускался в шахты Рура да обжигал в печах известняк… Когда били, а били всегда, пуще всего старались не фрицы, а русские садисты, предатели со стажем… К битью привыкаешь, к голоду - никогда… Внезапно подкормился Иван осенью сорок четвертого в Норвегии. Странно, но в норвежской пересылке кормили по пленным меркам "от пуза".  За месяц дистрофики растолстели до размеров обычных людей… Раскидали по северным и южным норвежским лагерям. Уже шел сорок пятый, немцы совсем озверели, а норвежцы разрабатывали план отравления - во всяком случае, контингента южных лагерей… Но они же тугодумы - бывшие викинги… Первого мая выползли из бараков на развод для работы… А конвоиров нету! Ни одного! Ворота открыты… К вечеру - ребята из Народного фронта: дескать, поздравляем, камератер, конец войне!… Через Швецию и Финлян-дию - домой… На пограничной станции по вагону, где ехал Иван, ходили наш офицер и два солдата с пэпэшами. Им улыбались, они - нет. Офицер ушел, солдаты остались. Расселись в запертых тамбурах… Ехали по родине… Наши - не норвеги, иногда целый день кормить забывали. На станциях погулять на перрон не выпус-кали… Но это ж ерунда, когда скоро матерей, детей, жен обнимем!

Конечная станция Марийской республики - Суслонгер. Солнце свои лучики раскинуло… отразилось на автоматах роты конвоиров… и померкло.

До лета пятьдесят третьего оставалось две тысячи девятьсот двадцать четыре дня.

                                                                     август 2012

 

Comments