МИСЮК Борис

Блонда

 

    Бла-бла-бла...

    Французский фольклор

 

Гре-хо-вод-ни-ца... Боже мой, она казнится, казнит себя этим богопротивным, страшным некогда, как приговор, а ныне, о да, ныне просто шаловливым словом. Но для неё оно не "ныне", а как раз "некогда". И душа моя кортит*, хочется рассказать Оле, помочь, открыть... А имеешь ли ты на то право?..

Вопрос непрошеный задан - и вот он, ответ: Нет!

И я прибит тем ответом к трамвайным рельсам, меж которых по-прежнему цветёт семейка Ромашек. Милая семейка, морская, которая могла бы быть на редкость верной, счастливой... да, да, именно так, если б не попперс, ну то есть лже-попперс, подлянка, анафродизиак... Нет, конечно, нет, нельзя, не имеешь права. Нельзя... пока точно нельзя...

Однако ж и видеть, как она мучается, невмоготу. И хотя она боится "засветиться", мы всё-таки уходим на улицу, там уже пахнет летом, сиренью, хотя солнце в июне у нас редкий гость, но и сквозь туман лучи его греют наши шеи, лица. Мы идём в кино, смотрим какую-то модную фигню "про любовь", сидим, словно два изваяния, каждый со своим грузом, со своей бедой. И всё же мне удаётся от своей отрешиться, я беру Олину ладошку, она такая холодная, грею её в своих ладонях и невольно задаюсь вопросом: почему тебе холодно, где ты, девочка, сейчас?

Вот дурак, ну что я наделал!.. На экране - свадьба, и Оля моя, разумеется, тоже под фатой, там же, в салоне новобрачных, а рядом с ней - Ромашин, в классическом чёрном костюме, всё у него, "как учили", - белая рубашка с бабочкой, красавец, самый натуральный Грегори Пек, только без его вечной саркастической ухмылки. Он, Анатолий, действительно так здорово похож на этого баловня Голливуда, несмотря на явные различия: тот вроде брюнет, а этот темно-русый...

Оля неожиданно отрывается от земли и, как Маргарита на бал, летит над ночной планетой (тёмный кинозал - лучший антураж!) и приземляется прямо на палубу "Белухи". А там... Боже мой, я приземляюсь, само собой, вместе с ней. Штиль, ну и на палубе - как на видовой площадке во Владивостоке, на набережной, недалеко от кинотеатра "Океан" (ну да, мы же в нём и сидим). А только тут - какая на хрен видовая площадка! - под ногами кровь, дельфинья кровь, а вон и окровавленные туши... Оглядываюсь - Оли нет, исчезла. Поднимаю глаза к небу и вижу далеко-далеко, уже над самым горизонтом, стремительно удаляющуюся крошечную фигурку. Прохожу мимо матросов-раздельщиков, никто меня, как обычно, не видит, захожу в жилую надстройку и попадаю в святая святых - в лабораторию.

О-па! Вот, оказывается, почему я - прямиком сюда: Ромашин тут! И лаборантка, симпатяга двадцати семи годков, блонда, белый халатик так к лицу ей, спасу нет, строит этому Грегори глазки. Ха, во дела-то! А где же Геринг, ну то есть кэп? Да, "бляха медная" (его присказка), где он?.. А вот то-то и оно, что его здесь нет уже, давно нет, схарчили кэпа, что он и предсказывал. Ну а лаборанточка, как большинство дамочек её масти, не промах: если не самого главного поиметь, так самого видного-завидного. И вот на тебе - глазки ему, внимание, а он, понимаешь, морду воротит, "ровно дышит" даже тогда, когда она, бинтуя ему пальчик (врача на судне нет), вроде ненароком поглаживает его волосатую лапу.

- Технику безопасности нарушаете, да, Анатолий Олегович? - кокетничает она, а он молча, зажмурившись, кивает. - Когда в железяках своих, цилиндрах-картерах копаетесь, колечко с пальчика снимать надо!

Она возвращает ему обручальное кольцо, снятое с раненного пальца, добавляя мысленно: в море идёшь - тоже снимай!

- Ранка у вас инфицированная, дня два ей уже, наверное?

- Да, позавчера перебирали насос...

Натуральный Грегори Пек - и какие-то дурацкие насосы, думает лаборантка, поглядывая на его мужественно-суровый рот и слыша вместо "насоса" совсем другое, но столь похожее слово - "засос".

- Дезинфицироваться не хотите?

Он вскидывает взгляд на стоящую над ним "докторину", как зовут её матросы, видит хитрую улыбку на её смазливой мордашке и кивает:

- Хочу. Но сейчас нельзя. После вахты...

- Без пяти восемь, - она смотрит на часики. - Конечно, вам же сейчас на вахту... Ну, когда сменитесь, приходите. Я вас жду.

Вот как всё просто!

И я все четыре часа ромашинской вахты тоже провожу на борту не без пользы: наблюдаю, как колдует лаборантка с пробирками, готовя сверх суточной нормы, похоже, лишнюю порцию попперса... Уж не для него ли?.. Ответ: разумеется, нет, так рисковать - даже для Грегори Пека - нельзя ей. Поднимаюсь на мостик, "знакомлюсь" с новым капитаном, ветераном китобойного промысла (ну да, на хрена же ей ветеран!). Спускаюсь в машинное отделение взглянуть на будущую жертву блонды, возгоревшейся и не подозревающей...

Олина ладошка, кажется, отогрелась. Когда летали, я вроде бы отпускал её, потом снова поймал. Фильм заканчивается - ну да, свадьба же, классика - хеппи-энд. А мне-то надо моё "кино" досмотреть. И я опять улетаю. Как бы разделившись на две половины, одной ощущаю Олин локоть, веду её к выходу, потом по улице, затем - автобус, квартира на пятом... а вторая моя половина уже там, на "Белухе".

Полночь, штиль. Сменившись с вахты, Ромашин входит в лабораторию. Блонда встречает его победительной улыбкой. Предмет вожделения судовых бухариков - настойку боярышника - она уже развела до кондиции, колбочка-пирамидка, похожая на дамскую фигурку в кринолине, светясь розоватым содержимым, отражается в стеклянной поверхности стерильного стола. Хозяйка достаёт из холодильника блюдце с нарезанным лимоном, угощает гостя-пациента:

- Дезинфицируйтесь, больной.

- Ваше здоровье! - поднимает он рюмку-тигелёк.

Блонда морщится: повязка на пальце почти коричневая от машинного масла. Она даёт ему выпить и закинуть в рот (такой мужественный рот!) лимонную дольку и  меняет повязку. И вновь ненароком вроде гладит волосатую руку "больного". Они какое-то время ещё сидят в лаборатории, о чём-то перебрасываются нейтральными фразами. А мы с Олей уже пришли и переобуваемся в прихожке. Ксюша спит. Проходим на кухню, пьём чай, и опять:

- Эй, вы где-е-э, Александр Семёнович?

Оля совершенно так же, как Докторина, гладит меня по руке, и я невольно вздрагиваю.

- В море улетел.

- В море? - недоумённый взгляд серо-зелёных (как море весной) глаз. Коротко переглядываемся, она явно читает в моих глазах про "Белуху" и отчуждённо отворачивается. И надолго уходит в ванную.

Я снова, конечно, на судне. И вижу, как закрывается на шесть банковских замков лаборатория, как эта несладкая парочка плывёт по коридору в каюту. В его каюту? Нет, конечно, к ней. О, у неё шикарная каюта, почти капитанские апартаменты. "Живут же люди", - под нос себе, а главное, таким равнодушным тоном, выдаёт он дежурную шутку. Блонда негодует, но вида не подаёт. Надо же, как этот голливудский красавец ровно дышит!.. Она мысленно ставит его рядом с бывшим кэпом: тот тоже не сразу на неё "запал", но зато после "Доширака"...

Дальше идёт банальный охмурёж: "Captain's rum" (о, я помню такую бутылочку), жареные крабы, дельфинья печень. И он так спокойно ест её, меня чуть не вывернуло. Болтают, у обоих язык уже развязался. И вот, наконец, койка...

Розовая, распаренная, с чалмой махрового полотенца на голове, усыпанного ромашками, Оля выходит из ванной, зажигает в спальне ночник - желтоглазого филина, раздевается, уже не прячась, ныряет под одеяло. Гашу на кухне свет, иду к ней и тоже ныряю.

Однако вместо взаимности, в ответ на мои не шибко скромные ласки Оля отворачивается к стенке. Я - обиженно - в противоположную сторону. Как говорят в народе: ж...а об ж...у. Это о разводе говорят так. Ну а мы просто - попой к попе. И я вот уже снова на "Белухе". И бесстыже подсматриваю за этой несладкой парочкой.

Возня на койке, разумеется, не приносит результата. Блонда в недоумении, почти во гневе: она исчерпала чуть не все свои любовные секреты, а этот голливудский красавчик - "как айсберг в океане". Она включает светильник в изголовье, смотрит на часы: два часа ночи. И вдруг декламирует: Перед мальчиками // Хожу пальчиками. // Перед зрелыми людьми // Хожу белыми грудьми. Анатолий натужно улыбается, ласкает и мнёт обеими ладонями её "два белых кокоса", как сказал другой поэт, целует вкусно-безвкусные соски, всё ещё надеясь на эффект "свежака". Но увы, "заводит" только её, не себя. Она снова берётся за дело двумя руками и не выдерживает, спрашивает:

- Ну, что ты чувствуешь?

- Ничего.

- А так?.. А вот так?..

- Ну как тебе сказать?.. Что по голове, что по головке - одинаково.

- Вахта, может, трудная была?

- Да нет, обычная вахта...

Она устало откидывается на подушку, закрывает глаза, взвешивает на ладони его "достоинство" и констатирует:

- А ведь он у тебя хороший, можно сказать, породистый...

- Не он, а оно, - спасается он чёрным юмором.

Она встаёт, идёт в душевую кабинку, плещется там. Он за это время одевается по полной форме. Надкоечный светильник слабенький, но обнажённую Блонду Ромашин наблюдает во всех подробностях: фигурка - класс, гитара, скрипка, грудь торчком, попа аппетитно округлая... Аппетитно?.. Нет, увы, что-то нет у него никакого аппетита... Она накидывает лёгкий розовый халатик, включает свет. На столе лежит раскрытая книга. Это "Камасутра", её настольная книга. Она жестом королевы протягивает её несостоятельному любовнику:

- Возьми... - В улыбке и голосе, как в пирожке с яйцом и луком, ирония с сарказмом. - И чтоб до завтра всю прочёл!

Я неожиданно оказываюсь на палубе, прямо под окном каюты лаборантки. В окно, прячась в тени, заглядывает матрос и, видя, как механик Ромашин выходит из каюты, ухмыляется. Но отнюдь не сальной, завидущей ухмылкой, как того можно ожидать на пароходе, где женщин раз-два и обчёлся. Спрашивается, почему?.. Господи, да это ж не просто матрос, это спецматрос, о которых говорил кэп "Белухи". И этот спец в курсях, что механик давно залетел - "Доширак"-2 попробовал. И посему в ухмылке спеца, который неровно дышит к лаборантке, яду - что у кобры.

 

                              Австралия не отпускает

 

Вновь спарились юристы и шаманы,

Подспудно мечут красную икру,

Наследники безбожного шалмана,

Витийствуя, ведут свою игру.

                       Александр Егоров

 

Оля спит, я слышу её мерное дыхание, мерное, мирное, такое милое, доверчивое. И меня тоже медленно клонит в сон.

Какие ж это прекрасные минуты - засыпание и пробуждение! Самые творческие, самые-самые. Будто ангел твой поцеловал тебя...

Я благополучно улетаю с борта "Белухи" и приземляюсь у Пенька. Зубило и Зуб, то есть слесарь и плотник, вот кто мне нужен. А впрочем, и сумоист Точило, думаю, пойдёт с нами... Оля, лишь слегка посопротивлявшись, выписывает нам четверым пропуска, и мы - прямиком в приёмную. Симпатичная секретарша классического бальзаковского возраста восседает за главным церберским столом, точно в сказочной, под хохлому, собачьей будке. Ребята скромно рассаживаются в кресла под стенкой, Точило погружается в отдельное, полуторное кресло под белым чехлом. Я подхожу к "будке":

- Вы знаете, мне очень нужно к мэру, буквально на минутку...

- Всем нужно, и именно на минутку! - без улыбки взлаивает, передразнивая меня, привратница.

- Но я - по очень важному делу: о подготовке к саммиту.

Дама окатывает меня строгим взглядом, словно ведром колодезной воды:

- Вы регистрировались в общественной приёмной?

- Нет, что вы, там же месяц надо ждать приёма.

- Таков порядок. Мне не дано его нарушать.

- Ну, вы тогда извините меня, пожалуйста... - Кланяюсь кивком, зажмурившись на миг, и она успевает кивнуть в ответ. - Но я должен поговорить с мэром. - И не спеша направляюсь прямо к сакральной двери.

Секретарша резво вскакивает и бросается мне наперерез. Этого мы и ждали. Зубило мигом занимает её кресло, оборудованное тревожной кнопкой, достаёт из-за пазухи шмайсер и, направив на даму ствол, тихонько командует:

- Садись на моё место. Без кипеша.

- Кто вы такие? Что вы себе позволяете? - косясь на шмайсер, она возмущается, впрочем, тоже тихо, вполне покорно, и садится в нагретое Зубилом кресло. Точило перевозит своё полуторное к входной двери, перекрывает им вход и садится статуей. Зубило кивает Зубу: садись, мол, вместо меня, тот быстро занимает секретарское кресло, а слесарь, снова спрятав шмайсер за пазуху, следует за мной в кабинет.

- Здравствуйте, дорогой Николай Копылович! - я протягиваю над столом руку. Мэр мгновение колеблется, но кладёт свою бледную ладошку в моего "краба". Всё! Я выдёргиваю его рывком из-за стола-полигона, Зубило извлекает из-за пазухи шмайсер и садится в мэрское кресло.

- Семёныч, что там вам подписать надо, давайте! - берёт самую навороченную ручку, как бы готовясь ставить подпись. Ну, шутник!

Я торжественно достаю из планшета (его подарил мне отец, вернувшись с войны, всю начальную школу я ходил с этим планшетом, и мне завидовали все пацаны) бумагу с таким текстом:

В городской бюджет 2012 года включить: 1) в рамках операции "Беспризорник" (вместо запланированной "Иностранец") провести тщательную инспекцию подвалов и люков теплотрассы; 2) взамен статьи расходов на гранитные и мраморные бордюры построить на территории парка Минного городка элитный пансион на 300 мест для детей из неблагополучных семей; 3) восстановить площади рынков по всему городу; 4) зарплату учителям, по примеру Москвы, увеличить из бюджетных средств на 50%; 5) ввести доплату 3000 руб. ежемесячно пенсионерам всех категорий. Данное распоряжение пресс-релизом разослать всем СМИ города и края. Подпись: Н.К. Пушкин.  

- Мы бордюры меняем не по своей прихоти, - быстро пробежав глазами бумагу и  явно уже придя в себя, отстреливается мэр, - это ведь целый комплекс мер по подготовке к саммиту.

- Да знаем, знаем, к саммиту и базары сносите, и лотошников загоняете в караван-сараи, - я гневно повторяю всё, что давеча говорил его заму, - от этих ваших "мер", дорогой мэр, цены сигают выше крыши! А куда, в какой золотой песок уходят "дорожные" деньги?! А бешеные бабки, что сдирает ЖКХ с бабок и дедок?! А сколько вы с губернатором "отпилили" от миллиардов, спущенных Москвой на саммит?!

- Это всё сказки популистов и демагогов. И вы им верите?

Лупастый пигмей, всему городу известно, выходец из бандитского клана, потому он нас и принимает за своих, думаю я. Он смотрит вроде бы прямо мне в глаза, но я вижу, как он невольно косит на шмайсер, и тихонько говорю Зубиле:

- Глушитель прикрути. Пора кончать, а то он что-то больно разговорился.

- Я подпишу, подпишу, подпишу, - зачастил мэр и потянулся к столу за ручкой.

- Конечно, подпишешь. И вызовешь завканцелярией, и  она немедленно отправит пресс-релиз. Ясно? И помни про это, - киваю я на шмайсер. - Нам уже терять нечего, сам понимаешь. Объясни это и секретарше.

Пигмей быстро-быстро кивает, кивает лилипутской своей головой, берёт протянутую ему Зубилом навороченную ручку, подписывает мою бумагу, давит кнопку телекома и вызывает через секретаршу, предупредив, чтоб не дёргалась, тётю из канцелярии.

В темпе проводим рокировку: Точило с Зубом смирно садятся под стеночку, мы с Зубилом - с двух сторон мэрского стола-полигона, ждём-с.

Классно! Всё проходит, как по нотам. Неплохой артист умер в нашем мэре: он так естественно, без тени только что пережитого страха, вполне привычным командирским тоном отдаёт тёте приказания, дважды (правда, после моей негромкой, деликатной подсказки) повторив про срочность отправки пресс-релиза.

- Ну а теперь, дорогой городничий, зови свой "мерседес" или что там у тебя, да отвези нас на природу, - я улыбаюсь почти что расслабленно. - Поедем вместе. В лесу есть заимка, там отметим эти наши дела, поляну, ясно, накрываешь ты, ну а потом твой водила завезёт нас в город и вернётся за тобой. О'кей?

- O'кей, - вторит мэр, похоже, радуясь начертанному мной финалу.

Точилу мы оставляем в городе следить за прессой, радио и ТВ. А сами - Зуб, Зубило и я на заднем сиденье мэрского "мерина" с мигалкой, пигмей рядом с водилой - минут за сорок долетаем до пустующей заимки, попутно затарившись, как говорит Зуб, царским пойлом и закусью. Плотник загодя эту заимку-то и присмотрел, и обиходил маленько - подремонтировал двери, остеклил окна, подправил покосившийся стол и даже прошёлся рубанком (или любимым своим зензубелем?) по лавкам, почерневшим от времени и разбухшим от сырости. Классно устраиваемся вчетвером за столом и пируем. Мэр пытается хлюздить, лишь пригубливая коньяк, но Зубило, показав ему из-за пазухи ствол шмайсера, подливает всклень и наставляет:

- Пей до дна!

- За здоровье детей, которых благодаря твоей подписи будут вытаскивать из люков и селить в элитный пансионат, - предлагаю я тост. Мэр согласно кивает и послушно опрокидывает рюмку в сжатый гузкой рот.

Зуб, добрейшее создание, губошлёп, прожевав шашлычный кусок, неожиданно поражает меня, выдавая мэру:

- Зря не напишут. Я недавно того... читал, шо 92 ребёнка за прошлый год изъяли из этих, "неблагополучных семей". Да где, в одном только районе Владивостока, Первомайском!

- Йопс-тудэй! - Зубило бросает вилку на стол. - У моей соседки, учителки, шаром покати в хате, двоих детей одна растит, без мужа, десятку ей в месяц платят, ну и дочка, пятнадцать ей годков, на панель пошла. Так мать узнала - и спятила, в психушку забрали.

- Медведей на тот свет отправили, денег на корм не нашли, - подливает масла в огонь плотник. - Японцы б даже после своей Фукусимы того... не стали б мишек усыплять.

- Семёныч! - слесарь, сдаётся, уже перебрал (такая халява!). - Может, усыпить этого, а? - кивок на мэра.

- Вот кто за это ответит?! - задаю я пигмею риторический, казалось бы, вопрос.

- Пушкин! - бодро выкрикивает Зубило.

Ну, молодец! Мне показалось, даже сам носильщик великой фамилии улыбнулся, хотя ему сейчас должно быть не до улыбок. Наверняка, подсчитывает бабки, которые улетят из его бездонной мошны согласно подписанной им бумаги.

Господи, думаю я, да сколько ж нам ещё маяться с этими пушкиными, с этими пигмеями, величающими себя, не краснея, слугами народа?..

Опять я позабыл о своём даре (или наказании? да нет же, даре). Ответ явился на сей раз очень странный:

Взгляни-ка на историю своей любимой Австралии. Самые первые раунды борьбы за права и свободы прошли там полтора века назад...

 

                                       V-й континент, 1854

 

If it is to be,

It is up to me.

Если чему-то быть,

То это зависит от меня.

                      Популярное изречение на стене школы в Сиднее

 

Eureka - Эврика. Сицилианец Архимед выкрикнул это слово, открыв закон гидростатики и бегая, говорят, голым (ну да, в ванне ж открыл) по Древней Греции. А вот как оно попало в Австралию?..

И это единственный вопрос, на который я так и не услышал ответа. Да, видно, в самом деле в любых правилах есть исключения...

Интересно, думаю, какие у эврикских повстанцев были шмайсеры? И тут же вижу: самоновейшие в то время изделия американской фирмы О.Ф. Винчестера, ну да, те самые знаменитые винчестеры, что дожили и до наших дней... Н-да, ребяты-демократы, застоялись наши вилы в углу... Первому австралийскому восстанию без малого 160 лет. Так неужто нашим вилам стоять так долго?.. Оп-па, ответ прилетел, как всегда нежданный: - Нет! Мы от мировых новшеств отстаём, как правило, лет на двадцать...

Ага, себе думаю, американской и австралийской демократиям, грубо говоря, по 200 лет, нашей уродской - 20. В техническом прогрессе - да, мы где-то на пару десятилетий отстаём, а кое в чём и они от нас - на столько же, если не больше. Но, - я умерил воспрянувшую было гордость, - то ж ведь железо, а вот сознание людское как подтянуть?.. И снова - ответ: - Всё равно не 200, не 160 лет нам ждать, а гораздо меньше. Время другое, темпы роста, взросления другие, акселерация не только у подростков, но и у нации. Умнеет, даже мудреет народ наш куда быстрее американцев и твоих любимых австралийцев позапрошлого века!..

Акселерация - вещь непростая, упрямлюсь я, в ней столько намешано "хорошо-плохо"...

А интересно, братцы-господа, вдруг задумываюсь вот так, панибратски, кто же это мне всю дорогу отвечает на все мои вопросы?..

И вот тут-то случился облом. Засть тебе! - так обрывают украинцы досужего приставалу, отвяжись!

Мне полвека, отец, а он старше меня ещё на четверть века, как-то рассказал нам с сыном, то есть внуком своим, как сразу после войны они, пацаны, пили газировку с сиропом. По городу стояло много таких установок: дюралевая бочка с водой, высокий чёрный баллон жидкой углекислоты, всё это упрятано в аккуратный, выкрашенный, как правило, белилами с синькой, фанерный лоток, наверху которого - почти святыня, два стеклянных цилиндрика-мензурки с миллиметровыми деленьями, наполненные магической красно-оранжевой жидкостью - сиропом двух видов. - Тебе с сахаром или с сахарином? - спрашивала продавщица. И открывала крошечный краник снизу мензурки. Пацан, отдав зажатые в потной ладони две копейки (на с сахарином) или целых четыре (с сахаром), открыв рот, зачарованно следил, как опускается красивая жидкость на два деления, затем в стакан льётся шипучка. Получается божественный напиток, спасение в жару. "Буржуи", говорит дед, заказывали "двойной сироп", для пацанов даже просто смотреть на это было умопомрачением... Ага, и вдруг - прошло всего лет пятьдесят - внук приносит деду чекушку с этикеткой "Сироп черники" и говорит: вот, мол, деда, для твоих глаз лекарство, только не в чай, а прямо в ложку наливай и пей. Дед понять не мог: как так, сироп - и прямо в рот, да это ж святотатство!.. Ага, а внук, ну то есть сын мой, когда я привёз ему из Японии, а было это лет двадцать назад, жвачку, каждый пластик которой пацаны делили на части, однажды спросил меня, испытующе взглянув снизу лукавым глазом: - А ты не пробовал - сразу всю пачку в рот?..

Непоротое поколение - кто-то из писателей точно сказал!

Ну так вот, ребяты-демократы, целых пятьдесят лет, полвека понадобилось только для того, чтобы освободиться от фетишизма, от обожествления сиропа-жвачки...

Эврикскому восстанию полтора века. Восстали в 1854-ом, а уже через два года, в 1856-ом, самоуправление получили сразу три штата - Виктория, Тасмания и Южная Австралия.

В 1859-ом  основали штат Квинсленд, сразу, от рождения, получив самоуправление. Через сто тридцать с чем-то лет меня занесло в Брисбен, столицу штата. Там как раз назревали выборы. Лейбористы, либералы, социалисты, консерваторы - в газетах, на стенах мелькали следы их предвыборной борьбы. - Вот лейбористы, - сказал мне один новый знакомый, - партия труда, да? Но мы за них голосовать не станем, потому что видим, как они бездарно правят в Виктории, запустили штат!.. Боже мой, подумал я, вчера только прибывший из "запущенного" штата, нам бы тех лейбористов хоть на один срок!..

Когда же, когда мы научимся вот так же ходить на выборы, так же голосовать? Когда, Господи?..

Нескоро... Скоро... Нескоро...  Скоро... если не сопьёмся...

Бог ты мой, во какие сбивчивые ответы пошли. Хоть плачь, хоть смейся. Смейся, пая-а-ац...

Да нет, что-то не до смеху.

 

             Чего только не сделаешь ради похоти...

 

И всё же пели две души,

и всё же рушились преграды,

и всё же больше было правды,

чем умолчания и лжи.

                                Геннадий Лысенко

 

Вот дура, потянуло ж тебя на это голливудство! - честила себя Блонда-Докторина, изнемогая от неутолённого желания. - Столько самцов вокруг, все торчком торчат, а ты запала на этого красавчика VIP, very impotent person, не зря ж они так похожи, эти два английских слова - important и impotent, почти противоположных по смыслу: значительный и бессильный. Ох-ох, придётся, видно, ещё раз расколоться, совершить служебное преступление... Да только страшно, можно ведь всё потерять. Глаза и уши кругом... Но Грегори, ах, Грегори! Он, пожалуй, того стоит, уж больно хорош собой, на зависть всем... А "Доширак", уверена, стопроцентно, без всякого сомнения, мигом восстановит его...

 

И у нас с Олей что-то не так, не то совсем, что должно быть... Ну да, всё-таки двадцать лет разницы. Может, это?.. Да нет же, нет, не в этом совсем дело. По темпераменту, слава Богу, полная гармония...

Ну, хорошо, хорошо, гармонист, тогда что же, взгляды на мир разные, поколенческие, так сказать, а?.. Ответ: нет, никакие не разные, во всяком случае, не диаметральные. Но...

Господи, сколько всего смертельно сложного, страшного прячется всегда за этим куцым таким словцом из двух букв - но!..

Нефтегорск, Лена... Однако ж ты успел уже, сумел перешагнуть через смерть, да, и даже не через пятнадцать, а через пять лет после их гибели...

Так сумел или не сумел?.. Скорее всего, всё же нет, не сумел. Прошлая любовь, похоже, была просто передышкой...

Передышка перед чем, перед новой любовью? Более настоящей?..

Не знаю. И никто не знает! И никто тебе не ответит на этот вопрос. Потому что ведь и вопросы надо задавать тактичные, а не бестолковые и бестактные, понятно?!

Звоню Оле на работу около пяти:

- Хочешь, я встречу тебя?

- Зачем?

- Ну что за вопрос, девочка?

- Вот именно - девочка по вызову?

- Оляша, перестань!

- Тебе же от меня, кроме постели, ничего не нужно, так ведь?

- Не груби старшим.

- Ты не ответил на вопрос.

- Отвечаю: вы ошибаетесь, девушка, и "кроме" нужно.

- Не зови меня девушкой.

- Хорошо, Оляша. Так можно за тобой заехать?

- К чему такие жертвы?

Н-да, и откуда у неё взялось столько жести в голосе, всегда ведь что было - море нежности...

Еду, встречаю у Хореографической школы обеих своих Ромашек и провожаю до дома. До нашего дома?.. Нет, пока нет, до их дома...

Маленькая Ромашка, как почувствовала, у своего скучного, облезлого подъезда останавливается, смотрит на меня говорящими васильками: ну, что, мол, такое, почему мы стоим, пойдём, а?

- Спасибо, что проводили, - Большая Ромашка, оплеснув холодной серо-зелёной волной, отворачивается и, держа Ксюшку за руку, исчезает в подъезде.

Бреду мимо парка, вдыхаю спелые, июльские ароматы его клёнов, маньчжурских дубков и орехов, трав, готовящих вечерние наряды-жемчуга для подлунного бала. На трамвайных рельсах с трудом нахожу спрятавшиеся в зелёной щетинке пырея ромашковые стебельки с голенькими, облетевшими  головками. И грусть-тоска когтит сердце не знающей жалости лапой. Сумерки медленно опускаются на город.

Придя домой, звоню Оле, жалуюсь:

- Тяжко на сердце... хочу к тебе...

- Зачем?

- Приехали, - выдыхаю, - откуда ехали.

- Спокойной ночи.

- Я приду.

- Нет.

- Приду.

- До свиданья...

Валюсь на диван с книгой, очень интересной - "Остров счастливого Змея", нашего, приморского автора Виктора Квашина. Сюжет - чудо, захватывает с первых строк. Книга объёмная, под восемьсот страниц, третий день читаю, но сейчас не получается перелететь с героями Нией и Змеем на их Остров, мысли перелетают на пятый этаж, к Ромашкам. За окном быстро темнеет.

Быстро собираюсь и выхожу из дома. Круглоликая луна восходит над Уссурийским заливом. Всю ночь будет плыть над городом-полуостровом, словно гигантский корабль рассёкшим пополам океанский залив Петра Великого, лучшим городом Земли, и утром тихим призраком, без огненной зари и солнечного шипа занырнёт в густо-синие воды Амурского залива. Снова мимо парка, погружённого уже в сумрак позднего вечера или ранней ночи. Тишина, редкая для большого города благодать. Приятная прохлада, сдобренная тем же чудесным дыханием трав и деревьев.

Вот и Ромашкин дом. Поднимаюсь наверх, стою перед дверью. Нет, не буду звонить. Поднимаю глаза, ищу над головой, над лестничной клеткой железную дверь. Да вон она, а на ней - амбарный замок. Снова спускаюсь, захожу в соседний подъезд, с мыслью, что подъездов в доме четыре и, значит, придётся ещё... взлетаю на пятый, и - вот она, дверь над головой, да ура, без замка!

Скоб-трапик легко одолеваю по морской привычке, как шторм-трап. Ай, как же здорово на крыше, под полной луной. Ну да, я - лунатик! Крадусь по плоской крыше к эпицентру Ромашкиного подъезда... Постой, постой, почему эпицентр? Если над головой, вон там, на месте луны, взорвалась ядерная бомба, то да, на поверхности земли будет эпицентр. А тут-то - наоборот. Получается, что если тут, на крыше - эпицентр её подъезда, значит, сам подъезд - гипоцентр. Ну да, как при землетрясении, а не при атомном взрыве... При землетрясении... При...

 

Нефтегорск настиг меня на крыше, под огромной, страшной Луной. Я сел на тёплый рубероид и взмолился:

- Боже, за что?..

И просидел так - сколько, не знаю. Луна...

Поговорил с Луной, как Ли Бо в своём восьмом веке династии Тан.

Среди цветов поставил я // Кувшин в тиши ночной // И одиноко пью вино, // 

И друга нет со мной. // Но в собутыльники луну // Позвал я в добрый час, //

И тень свою я пригласил - // И трое стало нас...

Растрои?лся я, расстроился, растрои?лся... Луна, Тень... да,  удивительная тень, как на экваторе от солнца... Ладно, хватит троиться! Вперёд!..

Я дошагал до края крыши, лёг на живот и рассмотрел "с  птичьего полёта" такой знакомый балкон с креслом посредине, в котором с комфортом любил курить Анатолий Олегович. Прицелился, развернулся, завис на руках и спрыгнул, спружинив и приземлившись достаточно мягко точно на кресло. Но оно всё же предательски крякнуло, и я услышал через открытую балконную дверь, завешенную сеткой от комаров, что Оля проснулась.

- Ромашка, не пугайся, это я...

Конечно же, она испугалась. Включила над кроватью бра и довольно долго молча смотрела на меня. Глаза её спросонья густо зазеленели, как тот пырей, скрывший ромашки там, на трамвайных рельсах... Зелёные, как пырей или - как у змеи? Интересно, крутнёт она сейчас пальцем у виска или нет?..

В ответ Оля сделала именно это. Я обнял её и почувствовал сначала сопротивление. Но грудь под ночнушкой отозвалась на моё объятье, и мы плавно упали на кровать площадью в 1 Кличко. Бра погасло, я лихорадочно разделся, расцеловал её грудь, Боже, саму нежность, и мы отдались классическому "быстрому сексу", заболтанному-заигранному в гламурных "плейбоях" и "космополитенах".

И столь же неожиданно быстрое отрезвление снизошло на Ромашку, и  она сказала, нет, изрекла:

- Чего не сделаешь ради похоти!..   

                                                      

                                              Аксинья

 

- Руки вверх! Кто идёт?

О, идёт подружка!

Пропусти Ксюшку, кот,

Видишь пропуск-плюшку?

 

Пограничник стряпнёй -

Нет, не покупается.

Но, смотри, нам с тобой

Ксюшка улыбается!..

                       Александр Шипицын

 

- Аксинья!.. - похоже, я упиваюсь этим донским, шолоховским именем. - Ксюша, как тебе маэстро Васютин?

И Ксюха в своём стиле отвечает молча, показав большой палец. Но мне хочется услышать её голосок-ручеёк, и я пытаюсь разговорить девчонку:

- А ты знаешь, что о нём целая повесть написана?

- Не-е-т, - пропела Ксюша.

- Да, повесть "Учитель танцев". - Я любуюсь её золотыми косичками. - Если попросишь в библиотеке книжку Ивана Зюзюкина "Люди, я расту!" - там она есть.

- А кто это - Зюзюков?

- Зюзюкин. Очень хороший детский писатель. Жаль только, уехал очень далеко от своих читателей.

- И куда же он уехал?

Боже, до чего милый, серебряный голосок! Драгоценность - не девчонка: косички - золото, голосок - серебро.

- В Латинскую Америку.

- А я туда слетаю и его найду!

- Слетаешь?..

- А вот, - Ксюша включает свой ноутбук и читает с экрана, - вот: 2005 год. "Разговорившись о студии, спрашиваю о Викторе Фёдоровиче Васютине, директоре балетной школы, и рассказываю о книге Ивана Зюзюкина "Люди, я расту!", где есть прекрасная повесть "Учитель танцев" о Васютине-Лопатине". И ссылка:  srprim.narod.ru›IZBA_5.htm копия.

Ксюша "кликает" кнопками, и на экране возникает до боли знакомый наш, приморский журнал "Изба-читальня" №5 за 2005 год. Вот что делает господин Интернет! - восторгаюсь я мысленно.

- А в библиотеку всё равно тебе сходить придётся. Видишь, что написано: букинистика, в настоящее время книги в продаже нет. Ну да, книжка старше твоей мамы.

- Уй-ю-юй! - Ксюшка поднимает к потолку глаза-васильки. - Разве ж Виктор Фёдорович такой старый? Танцует ведь лучше молодых!

- Вот прочитаешь "Люди, я расту" - и откроешь секрет его молодости...

Боже мой... Смотрю на тёплые золотые косички, а прямо под лобной костью у меня проскальзывает льдинка: моей дочке было столько же, сколько Аксинье, а сейчас ей было бы уже... Господи, целых 23!..

Дрли-и-и-нь! Телефонный звонок точно падает с неба, разбив вдребезги такой хороший вечер.

Кажется, я даже не успел подумать, а ответ уже прилетел: Ромашин. И мы с Ксюшей слышим, как мама Оля разговаривает с папой Толей. И Ксюха, подарив меня сложным взглядом: "Как ты, мол, не обидишься? нет, ты не должен... это ж мой отец... да, отец, а тогда интересно, ты кто мне?..", убегает из комнаты.

Бездумно шарюсь в Интернете, невольно прислушиваясь к телефонному разговору в прихожке. Иван Зюзюкин, оказывается, много ещё книг для детей написал. И портрет, физиономия симпатичная... - Да, пап, я на каникулах, почти месяц ещё... А ты скоро причалишь?.. В сентябре?.. Хорошо, целую... Отдаю маме трубку.

Оля роняет незначащие фразы. Ромашин, видимо, пользует такие же. Может, и Блонда с ним рядом... Она впилась в своего Грегори пиявкой. И  не отпустит, если он... Ну да, если он не признается, что воровал и принимал "Доширак". В отличие от капитана, не ведая, увы, про "Доширак"-2. Надеюсь, хватит ему инстинкта самосохранения не сделать такого признания...

Признание, признание...

Одно другому - рознь.

- Аксинья, Ксюша, знаешь, я хочу признаться тебе...

Васильки расцветают утренним, строгим, тревожным от росы цветом. Она почувствовала моё волнение.

- Признаться тебе в любви...

Боже, какая дивная - женская, уже чуть кокетливая и одновременно детская, слегка проказливая - улыбка озаряет эту милую мордочку в полурамке двух золотых косичек. А если на эту прозрачную шейку надеть, например, янтарное колье, рамка будет полной, завершённой... Точно, надо, надо на день рожденья подарить ей...

- Когда у тебя день рождения?

- Двадцать седьмого апреля.

- Ой, как далеко!

- А что? - и по три вопросительных знака в каждом васильке.

- Да я только что придумал, какой подарок тебе подойдёт больше всего...

- Какой? - и Ксюша состроила мне невинно-хитрые глазки.

- Ага, хитрюга, так я тебе и сказал!

Оля вошла в детскую:

- Что тут у вас за секреты? 

- Да мы - про любовь, мама, тебе это неинтересно!

Дружно смеёмся втроём.

       

                                Поздно пить боржоми

 

Поздно пить "Боржоми",

если почки отвалились.

                                                                                                                      Фольклор

 

С первыми сентябрьскими днями осень ворвалась в Охотское море штормами. "Белуха" только было заметала невод на стайку белобочек, ещё и скольцевать его, замкнуть не успела, как налетел шквал. И как положено этому сумасшедшему, ударил сначала в левый борт, втолкнув дельфинолова в невод и буквально смяв "кошелёк", затем, через минуту-другую - в правый. Парусность у "Белухи" приличная, и её просто-напросто оторвало от невода, самым натуральным образом оторвало - лопнули оба конца, бежной и даже стяжной, дюймовой толщины стальной трос с вертлюгами. Лопнули они, что струны гитарные, с гитарным же звоном, услышанным с мостика даже сквозь рёв шквального ветра. Рывок стяжного троса повредил и траловую лебёдку.

Капитан сообщил про сей форс-мажор береговому начальству, и оно повелело сниматься с промысла.

Кто хаживал в моря, кто знает, что такое промысловая экспедиция, и на собственной шкуре вынес хоть одну путину, тому понятны волнение и ажиотаж на промысловом судне, собравшемся домой. О, эта предотходная суета! Одно дело общесудовой аврал - мытьё и катанье, очистка бортов от соли и ржавчины, четырёх-шестимесячных даров моря, покраска, а другое - тихий переполох, заготовка иных морских даров, подарков родным на берегу. Если ты работал, к примеру, на промысле минтая, то в прилове всегда ж немало попадалось корюшки-зубатки (вяленая под пивцо - м-м-м!), жирного окуня-терпуга, порой и палтуса (деликатес! копчёного откушаешь - пальчики оближешь), не говоря уже о камчатском крабе, которого называют морским мясным пирожным. Но это всё, конечно же, на "рыбаках", на рыбопромысловом флоте. Ну а дельфиноловы, что ж они-то заготавливают "для дома, для семьи"?

А вот то самое, что и Ромашин в прошлом рейсе. Но это потайная заготовка, украдка. Не каждый на это отважится, не все же такие шустряки. А вот на консервы из дельфиньей печени строгого табу, как на "Доширак", нет. Поэтому матросы-раздельщики, смыв кровь с рук, которые "по локоть", тащат (а всё равно по привычке - украдкой) куски печени в консервный цех, где матросы-фабриканты, как называет их палубная команда, закатывают это людоедское яство в "левые" баночки. Так и становятся матросские детишки каннибалятами, кто ведая, а кто даже и не ведая о том. Ещё коллекционируют зубы дельфинов, делая ожерелья и подвески, благо, белобочки зело зубасты - по 120 зубов у каждой!

Докторина запирается в лаборатории и спешно пакует свою супер-продукцию. Работает на пару с помощником, единственным из спецматросов, особо доверенным лицом. Тем самым, что подглядывал за ней и Ромашиным. "Любовь" у Блонды с Анатолием продолжается. Противоестественная, считай, платоническая. И матрос, человек весьма выдержанный, выдрессированный по-военному, всё-таки не выдерживает и позволяет себе, благо, не чувствуя над собой хоть здесь, в море, всевидящего ока, вот такие намёки:

- Вы не знаете, кто из команды был замечен в хищении "Доширака"?

- Зачем мне это знать! На это есть вы с капитаном. - Блонда смотрит испытующе. - Надеюсь, не "Доширак" крали, а "Доширак"-2, так ведь?

- Конечно, конечно. Но разве вам неинтересно узнать, кто такие эти самые "удачливые" сявки, а?

- Нет, совсем неинтересно. Меньше знаешь - крепче спишь.

- А если кто-нибудь... как раз из них, из этих воришек, сон-то самый и может нарушить?..

- Вы пришли мне помогать или пустой болтовнёй развлекать?!

- Как знать, ваша светлость, как знать... пустой ли...

Блонда пресекла дальнейший разговор ледяным, угрожающим взором. И они в четыре руки продолжили свою сверхсекретную, сверхответственную работу по укладке бутылочек с белым порошком в сепарированные ячейки белых пенопластовых упаковок, снаружи точь-в-точь таких же, какими торгуют во всех магазинах и ларьках, да с такими же точно этикетками:

              ДОШИРАК

      Лапша быстрого приготовления со вкусом курицы   

Затем упаковки ламинируются, ну и в таком уже сверкающем газопылеводонепроницаемом виде укладываются в два этажа, лицом к лицу, то есть этикеткой к этикетке, в большие, полметра на метр, плоские гипсокартонные коробки с бесцветным, как на старых паспортах, тиснением: ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ. Всего одна коробка - без тиснения - заполняется "Дошираком"-2. Кому она адресована - не знает никто. Может, самому Вельзевулу?..

По приходу в порт "Белуху" поставят не к причалу, а на якорь, на рейд, и первым на борт, ещё до пограничников и портнадзора, поднимется, как всегда, офицер в штатском, примет коробки, загрузит в быстроходный катер и испарится. 

Блонда вздохнёт с облегчением и тут же позвонит в каюту механика Ромашина.

За четыре месяца рейса они сблизились, несмотря на несбыточность собственно близости, той, которая и де-юре, и де-факто. Докторина на то и доктор, чтобы исцелять. Она давно уже внушила своему Грегори, что только она вернёт ему мужскую силу и радость жизни. Тему виагры они уже досконально обсосали, но дальше, на опасную тропу афродизиаков не ступали.  Сомнений в силе "Доширака" у неё не было даже самых малейших. Лёгкое сомнение, точнее, тень сомнения, заронил буквально вчера трепач помощник, спецматрос.

 - Тольча, - привычно, кошкой приласкалась Блонда к Анатолию, - ты же у меня честный парень, не воришка?

- М-м, - промычал он, отрицательно качнув лохматой головой, обросшей за четыре месяца.

В сотый раз надеясь на эффект новизны, "свежака", он истово ласкал её грудь, шёлковый живот, полные ляжки, вздрагивающие от прикосновения, медленно, нарочито, почти профессионально медленно продвигался к самому-самому, сакраментальному, желанному, вожделенному...

Хрен там! Нет, ничего такого нет, никакого желания-вожделения, опять ни-че-го!.. Да что ж такое с ним? После долгих рейсов бывало, не срабатывала "машинка", дисквалифицировалась, но это сразу, а уже через пару дней всё приходило в норму. Чёрт возьми, что стряслось-то? Это он жене плёл про возраст и Фукусиму, но тут-то...

- А может, всё же эта чёртова японская АЭС виновата... А, ты не думаешь, моя красавица?

- Да мы ведь работали далеко от неё, и дозиметры ж не врут.

- А всё равно лучше бы нам от Японии ещё подальше держаться.

- Ох, Тольча, я давно об этом думаю. У меня, конечно, заначка есть... Для тебя, мой красавец. - Они только так кликали друг дружку. - "Доширак", он ведь и кремлёвских импотентов вздымает на подвиги. Но тут, на судне, нельзя, глаза и уши везде... Давай на юга рванём! Я всегда на зиму улетаю туда за загаром. Ты же любишь "шоколадок"? - Он промолчал. - Все вы, мужики, одинаковы: всё будет в шоколаде, да?

Он опять не ответил, ухватив за хвост мелькнувшую мыслишку о жене, которая никогда бы не сказала такой херни. Ну а это кремлёвское снадобье, которое у тебя в заначке, красавица, я ведь уже испробовал. И что в нём такого супер-пуперного? Мне оно до лампочки. Взять и признаться, что ли?..

- Давай полетим в Таиланд, на Гавайи, куда хочешь, а? Деньжат у меня хватит, ты ж знаешь, я вдвое больше тебя получаю.

- Цены тебе нет, красавица, богатая невеста! Да ещё и не жадная.

- Ну, всё? Берём отпуск, летим?

- Окей, полетим, моя красавица. Я только домой загляну, с дочкой повидаюсь.

- А с женой? Ты ж говорил - дашь ей развод...

- Дам.    

- А она даст?

- А на хрена ж я ей нужен такой?.. Это только тебе, дурочке...

- Вот точно, Тольча, дурочка! Запала на тебя, чокнулась: хочу Грегори - и всё тут. Хочу! Хочу с тобой в Гонолулу!

- Всё, решено. Утром становимся к причалу, схожу домой, потом - в отпуск и летим к чертям собачьим!

- К обезьянам.

- У! У! Ух! - "запрыгал" он одними руками по подушке.

- Энергии у тебя, Тольча, на двоих, - Блонда привычным уже, иронично-издевательским жестом "взвесила" чего-то на ладошке. - Сюда бы хоть немного этого твоего "ух"...

 

Назавтра он рассказал жене о своей новой "кораблятской", как говорится на флоте, любви, и Оля на удивление легко дала согласие на развод. А через неделю Анатолий с Блондой упорхнули на Гавайи. Там уже готовились отмечать 70-летие трагедии Пёрл-Харбора. В тропиках живёт удивительный народ: даже юбилей трагедии - для них праздник, повод для карнавалов. Целый месяц гонолулились "молодые" под тропиком Рака. Блонда денно и особенно нощно пичкала своего Грегори "Дошираком". Ну и, в конце концов, совершенно офонарев ото всех этих раков, он признался ей во всём. И оба, наконец-то, на редкость согласно, чуть не дуэтом, горестно воскликнули:

- Поздно пить боржоми!..

 

                                  Овесол

                                                         

                    Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй.

"Тилемахида", том II, кн. XVIII. стих 514 (вослед за Радищевым)

 

Андрей Стефанович, соседушко мой, старый холостяк, а по нынешним российским меркам так и древний, церемонно, с актёрским поклоном, пригласил меня "на юбилей" - 70 ему "шандарахнуло". Дело было вечером, делать было нечего, как поётся, хотя такого у меня вообще не бывает, но я, быстренько сообразив подарок (пылящийся в буфете набор рюмок, подаренный лет десять назад мне), зашёл. В гостях у юбиляра сидела пассия, дама "базальтовского" возраста, как написал один доморощенный писарь, потенциальный "брат по перу" Донцовой и Ко, но точно не Бальзаку. Впрочем, даже в какой-то театральной постановке столичного (!) театра на канале "Культура", если не ошибаюсь, старую старуху назвали дамой бальзаковского возраста, сам слышал. И простил писарю "базальт". А Бальзак наверняка из гроба возопил: "Ребята, роман мой так и называется - "Женщина тридцати лет". С него-то и пошло растягиваться, но на сорока ж ведь остановилось! Остановитесь и вы, ради Бога!!!". Пассия Стефаныча почти вдвое была старше бальзаковской женщины, где-то около 60-ти. Пили польскую водку "Vyborova", коньяка Стефаныч не признавал даже в юбилей. Нянча в себе польские корни (отец - полу-поляк), он то и дело приговаривал пся крев. Пассию звали Ася. Копия - телетётя Ася, которая стирает супер-новым порошком и идёт к тем, кто до сих пор стирает тайдом. Наверно, Стефаныч - один из них. Усидели они до моего прихода, видимо, уже одну такую же "Выборову", то есть "Особую", и пся крев вылетало у Стефаныча чуть не через слово. 

- Ассия, пся крев, где твои люля-кебабы, пся крев?! Ты ж моя пассия, Ассия, пся крев! Вали на стол всё, слышишь?! Пся крев!

Однако люля-кебабы, как оказалось, давно закончились, Стефаныч вызверился на пассию, засыпал её пся кревами, и она, фыркнув, хлопнула дверью, ругнувшись на прощанье:

- Ёбиляр ты хренов! Пся крев!!

И вот тут-то Стефаныча потянуло на мальчишник.

- Думаешь, она обложила меня просто так? Не-е-т, панове, за дело обложила, пся крев, ЗА ДЕЛО!..

Дальше мне пришлось выслушать историю мачо, под которым "бабы кончались насмерть", да вот на пассии, н-да, стали случаться обломы. На моё напоминание про 70 Стефаныч воскликнул:

- Пся крев! Да я любую молодуху...

- Во-во, - прервал я его фонтан, - верно, мо-ло-духу, а не пассию ж!

- Слушай! - ну натуральный Архимед с его "эврикой". - А ты, наверно, прав!.. А я вдарился, пся крев, по всяким виаграм, знаешь...

И поведал мне Стефаныч про свои телепоиски супер-афродизиака. На его любимой "Семёрочке", 7ТВ, он узрел как раз искомое: налетай, страдальцы, на кремлёвские порошки! Гарантия - сто процентов! Звони 8-800-100- ... Звонок по России бесплатный!.. Это-то последнее и сыграло, как очень верно рассчитали москали, то ли подельники всероссийского провизора Брынцалова, то ли в самом деле присосавшиеся к продукции "Белухи". Стефаныч позвонил (халява ж) и услышал ласково-деловитый женский голос: как давно у вас возникли проблемы? как, когда, из-за чего и сколько?.. Полный курс - десять упаковок. Всего по четыре тысячи рублей...

Ну, на сорок тысяч бывший мачо не раскололся, но оставил москалям свой телефон. И буквально на третий день - звонок из Москвы: мы готовы - только для вас! - снизить стоимость до тридцати пяти тысяч. Минуту поторговавшись, сошлись на тридцати, и Стефаныч вскоре получил наложенным платежом бандерольку с... "Дошираком"! В коробочке, в сепарированных ячейках, лежали до боли знакомые маленькие бутылочки с белым порошком...

О мою ногу тёрся большой сибирский кот соседа, и я посоветовал страдальцу Стефанычу опробовать порошок сначала на нём. "Выборова" действовала безотказно, и я пожалел старика, разболтался, рассказав про "Доширак"-2.

Забегу чуток вперёд. Октябрь - не март, но ось земная, видимо, всё же сдвинулась после Фукусимы, многое изменилось в природе, коты запели. Все, кроме Стефанычева сибиряка. Ему хватило одной бутылочки, растянутой на четыре приёма...

- У вас проблемы с печенью? Принимайте овесол! Овесол, натуральный продукт! Спрашивайте в аптеках! Овесол!

- Стефаныч, - киваю я на его никогда не выключающийся "ящик", - не слушай москалей, врут всё! Купи стакан овса на рынке, запарь и пей - и печень тебе спасибо скажет. Вот и весь тебе овесол!

У меня на камбузе, ну то есть на кухне, в ботаническом мини-саду стали чахнуть золотой ус, лимон и роза. В "хозтоварах" купил я пакет удобрений под дивным названием "МЕЧТА ОГОРОДНИКА. Питательная смесь на основе биогумуса и конского навоза". Это "с лица", а сзади пакет сверху донизу был исписан: гранулы "Мечта огородника" - ценнейшее органическое удобрение на основе натурального конского навоза, "эликсир жизни" растений... Состав: азот 1,8%, фосфор 2%, калий 1,5%, кальций, магний, бор, марганец, медь, гуминовые кислоты... Дальше - красным: "МЕЧТА ОГОРОДНИКА" экономит силы и средства, повышает урожайность, приносит доход... Срок годности не ограничен!..

Предвкусив доход, я невольно заинтересовался, кого же мне благодарить за такое чудо, и прочитал внизу, меленько:

Москва, ул. Гиляровского, д.4, стр.5.

Бог ты мой, неужели ж "натуральный конский навоз" привезли на край земли русской аж из самой Москвы??? Вот дядя Гиляй бы порадовался за воспетый город!.. А мне вот что стало интересно узнать: как это дорогие москвичи, также воспетые даже одесситом Утёсовым, ухитрились на своих балконах столько лошадей держать, чтобы завалить потом конским навозом даже самый Дальний Восток, как?! В детстве, помню, мы играли словами: на балконе не ходят - на бал кони не ходят. Ан вот же выходит, что нынче и ходят уже - и на столичный бал, и на балкон...  

Всё это под "Выборову" я Стефанычу и изложил. Он хорошо так ухмыльнулся и, предложив попить чайку (водка закончилась), тему продолжил:

- Да вот, глянь сюда, - и протянул мне картонную пачку зелёного китайского чая, "выращенного в провинции Сычуань, изготовленного и  упакованного в Москве, ул. Электродная, д.11". - Во пся крев, видал?! А вон ещё другой у меня есть, этот к Москве-то поближе будет, - Стефаныч извлёк из буфета мягкий, целлофановый пакет с портретом индийского раджи и надписью: "Букет Цейлона. Завтрак императора". Адресок - также очень меленько - тот же самый: Москва, Электродная, 11.

- Ага, старина, ты прав, Цейлон - это уже почти Москва, не то что наш Китай, - согласился я, - насыпай!

Под чаёк экс-мачо снова запел "про любовь". Я слушал и размышлял: да неужто в семьдесят не пора ещё о душе задуматься?

- Что ни делается, всё к лучшему! Разве не так, Стефаныч? - выдал я, и он согласно кивнул. - Господь даёт каждому в самый раз то, что ему нужно на это самое время. Он же любит нас. Любит! И как бы говорит тебе: ты прожил на белом свете целых семьдесят годов, пора помудреть, дорогой, побеседовать в тиши, наедине с собой, с собственной душой, подготовить её...

- Ах, ты прав, сосед, - Стефаныч даже поднял глаза в потолок. - Давно я в церкви не был, пся крев! Всё, в субботу обязательно пойду… Всё, решил, пойду!  

Взбодрились мы, пся крев, китайско-московским чайком, и Стефаныч вконец расчувствовался:

- Оборзели они, слушай, совсем! Вот же сколько годов базар тут у нас рядом был, так хорошо было, да? Всё дёшево, а с год уже, да, или больше? - я кивнул: больше, мол, - да, больше, пся крев, базарчик москали сничтожили, поставили свой супер-пупер-маркет, и всё втридорога стало!..

- Ох, Стефаныч, - вздохнул я коровой, - эта Москва скоро лопнет, выдоила всю страну уже, а остановиться никак не может...

Да, аппетиты у москалей, а особо у кремлёвцев, пантагрюэльские. Помните, герой великого Рабле, "был таким силачом, что ещё лёжа в колыбели разорвал медведя на части". Слово самому Франсуа Рабле: "Пантагрюэль приготовился к наступлению, но тут пошёл дождь, его воины затряслись от холода, и Пантагрюэль накрыл своё войско языком, чтобы защитить от дождя. Рассказчик этих правдивых историй укрылся под большим лопухом, а оттуда прошёл по языку и угодил Пантагрюэлю прямо в рот, где провёл больше полугода, а когда вышел, то рассказал Пантагрюэлю, что всё это время ел и пил то же, что и он, "взимая пошлину с самых лакомых кусков, проходивших через его глотку"...

Н-да, братцы, опять то самое "хорошо забытое старое": XVI-й век, а всё будто срисовано с нынешнего, XXI-го. Россию трясёт от холода и нищеты, а укрывают её вот таким Языком. Ну а в рот кремлёвскому Пантагрюэлю кто ж так удачно пролез-то? А вот кто: А и Б, которые сидели и сидят на трубе, Абрамович и Березовский. Всё сходится до тошноты точно.

И с конским навозом у москалей всё "в шоколаде", вот только один прокол - с "Дошираком"... 

 

                                       Счастье - когда ты нужен!

 

Какое счастье, когда ты нужен

и от неё ты ловишь добрый взгляд

и лёгок разговор и ненатужен

и можно обо всём и невпопад

                             Александр Иванов 10

 

Вечер. Я помогаю Ксюше решать задачки. Оля приходит с работы и приносит "печенье зоологическое". Мы с Ксюхой немедленно и с удовольствием отрываемся от тетрадок и в ожидании чая заводимся угадывать зверюшек-печенюшек. Смех один!

- Кто это, пингвин? - я держу двумя пальцами "пингвина", Ксюша поворачивает его на девяносто градусов влево и хохочет:

- Ка-а-кой пингвин?! Ах-ха-ха! Носор-о-ог!.. Хотя нет, бегемот, наверное...

- А это что, лимонка с детонатором?

- Са-а-ам ты лимонка! - угорает Ксюха, переворачивая печенюшку вниз головой (или вверх ногами?). - Это же черепашка!

И точно, гляжу, черепаха, а "детонатор" - голова - ещё и улыбается. А верблюд вниз головой - это ж натуральная человеческая пятерня, причём, левая. Хотя нет, не пятерня даже, а целая "шестерня": шестой - большой палец, то есть хвост. Ну, хорошо, четыре пальца - это четыре ноги, а откуда пятая взялась? Наверно, художника, творившего эскизы для пекарни, хорошо угостили. У меня был кореш-кондитер, так что я знаю, что там у них и коньяк водится...

А белочка вообще смахивает на рыбу, взобравшуюся на пенёк. А попугая, больше похожего на кедровую шишку, долго не можем разгадать даже втроём. Наконец, Оля с восторгом объявляет:

- Да это ж по-пу-гай!.. - И  дарит нас улыбкой. - Господи, какие вы оба - дети!

Какая ж ты, Олька наша, вселенская мама! - думаю ответно, чувствуя, как расслабляется всё тело моё, особенно плечи...

Ну да, я повожу ими, как танцующий цыган, и удивляюсь: они, оказывается, были в постоянном напряжении, чего я просто не замечал... Вот открытие-то! Полвека прожить на свете - и впервые узнавать о своей такой вот нечувствительности, о  тайной окаменелости собственных мышц. Ну не каменный ли век?!

Боже, и вот ещё чудо какое - я совершенно явственно ощущаю, как сердце моё буквально разрастается и постепенно заполняет собой грудную клетку. Это ведь что-то противоестественное...

Однако ж не страшное, а наоборот... В общем, приятно...

Оля, Ромашка моя, разливает по чашкам самый лучший, "для гостей" который, душистый цейлонский чай "1001 ночь", мне покрепче, дочке и себе - посветлее. За окнами будто моим чаем уже всё залили, только огоньки домов светятся, а ведь восьми ещё нет.

А вообще-то, это ж по летнему времени... Ноябрь, а часы с летнего на зимнее так и не перевели. Ну, москали! - беззлобно думаю, вспомнив, что на днях читал в Интернете: "Восстание машин. По всей стране айфоны вопреки распоряжению президента переходят на зимнее время". Всю Россию сбил с привычного меридиана наш горе-президент. А в море, интересно, как, на вахту никто не проспал?..

Во дела! Меня мигом перенесло на борт "Белухи". Нельзя, нельзя забывать, что на каждый мой вопрос тут же...

Так хорошо было дома... Дома... Да, у меня теперь есть Дом, и я там нужен. А здесь я зачем? Кому я тут-то нужен?

Ну вот опять: вопрос - ответ. Здесь, на дельфинолове, я нужен, конечно, не для того, чтобы следить за Блондой и Грегори, которого давно тут  нет уже, а вот именно для мониторинга нужен!

И я спускаюсь с мостика, где капитан по гидролокатору как раз вышел на стаю белобочек и даванул сигнал промыслового аврала, под оглушительный звон тревоги спускаюсь на две палубы ниже, в каюту тралмейстера. Он спит на правом боку, он так не хочет просыпаться. И я тихонько нашёптываю ему прямо в ухо: спи, это учебная тревога, не для тебя, а для старпома и матросов. И он, смахнув с левого уха "муху", повернулся на другой бок и сладко захрапел... 

Дома! Я вернулся домой. Вот же он, мой Дом. Два часа пролетело, как мгновение. Мы с большой Ромашкой укладываем маленькую Ромашку спать. Я, оказывается, рассказываю ей сказку про семью белобочек, про то, как спят дельфины, а спят они на полном ходу - по несколько секунд, многократно, с перерывами, и высыпаются... Ксюша, уже сонная, шепчет, что тоже хочет так - на полном ходу, как белобочки...

- Хорошо, хорошо, - соглашаюсь я, - ты дочка-белобочка, спи, родная, спи...

Мама Оля, вижу в полусвете от окна, улыбается. Тишина. Похоже, ангел над нами пролетает... Молчим довольно долго. Аксинья спит. Выходим из детской обнявшись, и Оля шепчет:

- Милиционер, говорят, родился...

Нет, не милиционер, не полицай тем более, нет, нет, моя Ромашка, нет. Родилось, да, да, что-то родилось, что-то совершенно другое родилось...

Грудь распирает, точно при первом, освобождающем душу вдохе, как это бывает, наверное, при рождении и... на отходе в рейс, когда перед тобой распахивается до горизонта синий простор моря.

Это непередаваемо радостное чувство. Я имею в виду выход в море. А при появлении ребёнка на свет осознанная радость материнства, конечно же, ещё на порядок выше, однако самому новорождённому не до радостей, у него стресс, отрыв от матери. И вообще - не шлёпни его акушерка по попке, он и задохнуться может.

Излагаю Оле эти мысли, она тихонько смеётся, льнёт ко мне:

- Может быть, тебе пора самому рожать, а? Похоже, ты созрел...

Так что же выходит? Что родилось-то?.. Нет, не я "как на свет народился", а в самом деле - у меня... Да, да, у меня, ты права, Оляша, у меня эта великая... самая настоящая материнская радость...

У меня? Ну да, у меня. Но - не только же у меня. У нас. У дочки-белобочки, у Оли-белогрудки...

У нас родилась... семья!

………………………………………………………………………………..

 

Через пять дней наступил декабрь и Олин день рождения. Я написал и подарил ей четыре строчки:

Волшебные точки прекрасного тела // так тесно повиты с душой, // что страсть (ты однажды меня захотела) // вдруг стала Любовью большой!..

Оля в ответ впервые поцеловала меня безгрешным, детским поцелуем в щёку, "чистым, прозрачным и свежим" по-лермонтовски.

Господи, хоть бы лад в моём новом доме продлился... Главное, чтоб не трясло, да, чтобы ни Землю, ни нас на ней не трясло.

 

                                      "Steve Irwin"

 

...Но если кто убивает зверя без причины, когда зверь не нападает на него, а из-за желания убить или ради мяса его, или ради шкуры его, или ради клыков его, то совершает он зло, ибо сам превращается в дикого зверя. И конец его будет таким же, как конец диких зверей...

                                                         Евангелие мира от евсеев

 

Помните? Мелкосидящий бронированный корабль с сильной артиллерией - это монитор. А наш "Monitor Green Peace" не бронирован и без артиллерии. Хотя она б не помешала...

Да, новый капитан "Белухи" приветливостью старого не отличается. Ни к борту не подпустил нас, встретив струями из мощных брандспойтов, ни тем более к нам в гости не пожаловал, как "Геринг", то есть Дмитрий Владимирович. Лишь громогласный "колокольчик" с палубы дельфинолова рявкал знакомое:

- Мы работаем по заданию правительства Российской федерации! Немедленно отойдите от борта! Иначе мы будем вынуждены принять самые крайние меры!

Значит, облить водой в ноябре - ещё не крайние? Ладно, ребята, тогда и мы вынуждены будем...

Выйдя на частоту Green Peace, мы вызвали на связь героя "Китовых войн" - судно, носящее имя, может быть, самого доброго на свете человека - Стива Ирвина, австралийского "охотника за крокодилами". Не на крокодилов, а за ними! Он играл с ними, весело играл с огнём, со смертью - на радость публике. Он, как и Есенин, зверьё... никогда не бил по голове, а года три назад безвременно, молодым, полным сил, погиб в море, причём не от крокодила, а от рыбёшки - его ужалил прямо в сердце скат-хвостокол... Такие вот чудеса-загадки страшные. "Титаник" тоже считался непотопляемым...

Нам ответил сам Captain Watson, капитан "Стива Ирвина"!..

Капитан Пол Уотсон был одним из основателей "Гринписа", откуда ему пришлось уйти, т.к. коллеги сочли его не в меру активным. Тогда он создал свой Гринпис, назвав его "Sea Shepherd" ("Морской пастух"). Журнал "Тайм" назвал Уотсона "экологическим героем XX века". Слово легендарному капитану:

"В июне 75-го мы с Робертом Хантером (журналист и основатель "Гринписа") мешали охотиться 50-метровому советскому китобойцу, защищая восьмерых китов. Каждый раз, когда с судна целились в китов, мы становились перед ними. Спустя некоторое время на палубу вышел капитан. Он посмотрел на нас, криво усмехнулся и провёл рукой по горлу - мол, каюк вам. Через мгновение у нас над головами просвистел гарпун с зазубренным концом и воткнулся в спину самки кита. И она закричала, совсем как человек, перевернулась на бок и забилась в агонии, заливая всё вокруг кровью. В ту же минуту самый крупный кит хлопнул хвостом и ушёл под воду. Мы забеспокоились, представляя, что он с нами сделает, но разгневанное животное вынырнуло за нами, направляясь к судну. К сожалению, там все были наготове - ещё один гарпун воткнулся вожаку прямо в голову. Он тоже закричал и перевернулся. Теперь уже два кита бились вокруг нас в предсмертной агонии, вся вода вокруг стала красной. И вдруг наши взгляды встретились. Кит смотрел прямо на меня, и я видел, как он выныривает из воды, чтобы обрушиться на нас и потопить лодку. Он смотрел прямо на меня. И тут я увидел в его глазах то, что навсегда изменило мою жизнь. Он вдруг понял, что мы пытались сделать. Я следил за движением его мышц - невероятным усилием он развернулся обратно и ушёл под воду, умирая. Он мог забрать наши жизни, но не сделал этого.

А ещё в его глазах была жалость. Он жалел нас, что мы забираем жизни так бездумно, без жалости и уважения... И ради чего? Русские убивали китов ради китового жира, которым смазывали детали межконтинентальных баллистических ракет. Что же мы делаем?! Мы убиваем удивительных и умных животных, чтобы создать оружие массового уничтожения! Это же безумие!

С этого момента я посвятил жизнь защите китов. И акул, и черепах, и тюленей с морскими птицами. Но не людей".

Пол Уотсон отозвался с другого края планеты быстро и так запросто, словно приятель с соседнего судна.

- Captain of moto-vessel "Monitor Green Peace" Roman Messiats, - представился наш капитан.

В английском я не силён, но тут-то чего было не понять. А легендарный капитан "Стива Ирвина" попробовал на язык Ромину фамилию, с трудом повторил, и Роман помог ему, "переведя" её на английский:

- Month... No, best - Moon!

Ну да, месяц, нет, лучше - Луна, которая Месяц. И всё, дальше пошло для меня равнозначно: английский ли, китайский - моя твоя не понимай. Рома, видно, излагал наши, то есть дельфиньи, беды и звал на помощь. Объяснил, что работаем мы в нейтральных водах Японского моря, так что проблем с погранцами не будет. Переговоры длились, наверно, с полчаса. Лицо у Ромы разрумянилось и покрылось испариной. Повесив трубку, он заоправдывался:

- Давно не практиковался в "ангельском"... Слушай, как нам крупно подфартило - они уже не в Антарктике! Идут на север, домой, в Штаты. Там, возле японских китобоев, их сменил "Боб Баркер", второй герой "Китовых войн". Ну и Уотсон пообещал, что сейчас свяжется со своими на берегу и скорее всего тут же изменит курс. До нас "Стиву Ирвину" примерно неделя ходу. Пол спросил насчёт топлива, и я заверил его, что забункеруем. Думаю, любой капитан нашего танкера почтёт за честь дать бункер герою "Китовых войн"...

Всю неделю мы не отставали от "Белухи", наседали, циркулируя вокруг и мешая им делать замёты на белобочек. Как-то ночью они сумели всё же выметать невод и  поймать стайку дельфинов. Поутру мы засняли на камеру все их кровавые действа, несмотря на обстрел струями из брандспойтов.

Мы узнали из Интернета, что в Пола Уотсона стреляли с японского судна, и если бы не бронежилет, он был бы смертельно ранен. Операция "Sea Shepherd" чуть не поссорила два МИДа - Австралии и Японии, когда японские моряки взяли в заложники двух экологов - австралийца и англичанина. Так что брандспойты "Белухи" - это ещё детские игрушки.

Однако же эти людоеды продолжают своё чёрное дело, а мы практически бессильны перед ними.

Но вот наконец на горизонте нарисовался "Стив Ирвин"! Красавец, долгожданный наш. Мне показалось, "Белуха" вздрогнула всем корпусом, как от взрыва глубинной бомбы. Они узрели знаменитый флаг на баке "Ирвина": череп, а под ним - скрещённые не кости, а Нептунов трезубец и кнут. Кэп "Белухи", не разглядев этих подробностей, истерически завопил на 16-ом канале УКВ:

- Pirates! Пираты!.. 

Мы ответили:

- Ура! "Гринпис"! "Sea Shepherd"! Полу Уотсону - ура, ура, ура!

И капитан дельфинолова неожиданно резко сменил тон:

- О, мистер Уотсон! Мы польщены вашим визитом. Я смотрел "Китовые войны", мы все вас очень-очень уважаем...

- I'm no mister, but master, equal your! - прервал его Уотсон. "Я не мистер, а мастер (то есть капитан), так же как вы!"

Кэп "Белухи" извинился и давай плести про то, что они ловят "морских свиней", притом, "исключительно для океанариумов нашей большой страны".

- Стоп травить! - крикнул в трубку УКВ Роман. - У вас же вся палуба и  руки по локти - в крови!

В это время матросы дельфинолова судорожно авралили, смывая палубу, а Уотсон рассматривал этот переполох в сильный цейсовский бинокль. И кто-то рядом с ним снимал всё на камеру. Уотсон зашёл в рубку, и через минуту с борта "Ирвина" соскользнула в воду резиновая "Дельта" с мощным мотором. Трое парней на лодке знали своё дело отменно, и вот уже на палубу "Белухи" полетели пакеты с масляной кислотой. Мы с Романом вооружились "длинными глазами" и балдели, глядя, как матросы на палубе дельфинолова выделывают балетные па, размахивая руками и ногами, точно клоуны на манеже. Да, масляная кислота - сильная штука!

Надо будет выпросить немного у капитана Уотсона, порешили мы, и главное, узнать рецепт!

До ночи мы потешались, вертясь вокруг "Белухи", а ночью на её палубе наблюдалась какая-то возня. Утром мы увидели на её борту свежую надпись чернью: RESEARCH.

- Ха! Исследование! - воскликнул Роман. - Вот прохиндеи! Теперь верю - они точно смотрели "Китовые войны", не врут. Собезъянничали надпись, спёрли у японских китобоев.

У капитана Уотсона на это тоже давно придумка есть. "Дельта" снова спущена на воду и летит к борту дельфинолова. Там, несмотря на ночной аврал, палубу отмыть, как видно, не удалось, ну и матрос с брандспойтом, шлёпнувшись трижды, бросил шланг и скрылся в надстройке. А парни с лодки исполосовали красным спреем надпись "Research", сделали вокруг "Белухи" для прикола круг почёта и были таковы.

Уотсон вышел на связь и рассказал, что японские "исследователи" уже отказались от этой завиральной надписи на своих бортах. И поделился радостью, которой "Морские пастухи" ждали столько лет: в Японии уже идёт разговор, притом на правительственном уровне, о том, чтобы закрыть ежегодный промысел китов!

Рома связался по рации со штабом промысловой минтаевой экспедиции и получил "добро" на бункеровку топливом. Когда танкер подошёл в наш район и пришвартовался к "Стиву Ирвину", мы ошвартовались с другого борта танкера. А когда вывесили страховочные сетки и шторм-трапы, спокойно перебрались через танкер на борт прославленного кораблика экологов.

Пожать руку легендарному капитану Уотсону - это, наверное, мечта миллионов людей, болеющих о матери Природе. Нам с Романом повезло: мы не только обменялись рукопожатиями, но и удостоились тёплого приёма в капитанской каюте "Ирвина". Хозяин каюты выставил на стол "ром для Ромы", самый морской, пиратский напиток, и мы классно посидели часок, пока лилось топливо в танки "Стива". Капитаны разговаривали и чему-то смеялись, а я, выхватывая редкие знакомые слова из их беседы и ни хрена почти не понимая, мазохистски корил себя за "двойки" и "тройки" по английскому. И приставал к Роме в минуты молчания-закусывания: переведи, мол, о чём вы...

- Sorry, Paul! - извинился Роман, кивнув на меня, двоечника, и рассказал, что Уотсон отснял уже много "убойных" (слово с двумя смыслами) кадров, он обязательно снимет ещё целый фильм и покажет его широкой публике. При этом киномастера сделают всё по высшему классу, и "боеготовность" голого Путина, ограбившего дельфиньи семенники, будет явлена на посмешище всему миру.

- Кэп "Белухи" наверняка уже связался с Кремлём, - сказал я. - Так что для охраны своих секретов, которые секретнее Капустина Яра, кремлёвские мачо могут учинить нам подлянку. В виде подлодки или чего другого.

Рома тут же перевёл это Уотсону, который явно обрадовался и живо комментировал моё сообщение.

- Субмарина - просто класс! - перевёл мне Рома. - Она украсит фильм, и "Оскар" ему будет обеспечен...

Я оказался прав насчёт подлянки. Наутро, правда, не под нами, а над нами, загудели винты - в хмуром ноябрьском небе нарисовались сразу две "Чёрные акулы". Ну да, город Арсеньев, их роддом, ведь совсем рядом. Ка-50 (по классификации НАТО "Чёрная акула") - это, как гласит Википедия, одноместный ударный вертолёт, предназна-ченный для поражения бронетанковой и механизированной техники, воздушных целей и живой силы.

Живая сила - это мы, "Стив Ирвин" и "Монитор". Мы - Живая Сила, ура, ребята! Роман перевёл Уотсону, и тот откликнулся своим "Ura!" И действительно обрадовался: он давно, мол, дружит с акулами, защищает их от гурманов-пожирателей супа из акульих плавников. Так что - виват, Чёрные акулы!

Боевые вертолёты однако шутить не умеют. Один стал пугать нас, заходя над палубой в пике. Его ракеты и пулемёты мы рассмотрели досконально и вместе с коллегами засняли на видео. Вторая "Акула" зависла над "Ирвином", и на 16-ом канале УКВ прозвучало по-английски:

- Не мешайте работать нашим морякам и учёным! Они работают по заданию правительства Российской федерации!

Ну и  дальше привычное враньё про дельфинарии и океанариумы, от которого нас уже тошнит. "Ирвин" ответил "Акуле", что они не против дельфинариев, а против убийц дельфинов, чья "работа" уже запечатлена на видео и передана через спутник (satellite, o, yes, sputnik!) в Нью-Йорк и Париж.

Последнее сообщение поставило точку в радиобеседе.

- Какой он умница! - восхитился Роман поведением Уотсона. - Вот не скажи он о передаче съёмки, наши дубы тупорылые, винтокрылые не отстали бы ни за что.

- И ещё спустили б на борт "Ирвина" своего английского говоруна, - продолжил я, - и он сейчас морочил бы Уотсона.

А "Чёрные акулы", между тем, сделав над нами пару кругов (наверняка докладывали в это время "наверх", то есть вниз, о своих переговорах с "зелёными"), упылили в сторону невидимого, довольно далёкого берега. Восвояси!

Ну вот и всё. Пора и мне домой. Домой! Где ждёт меня Ромашка, две Ромашки. И я непроизвольно шевелю губами, напевая добрую старую песенку:                

- Домой, домой, - поёт попутный ветер.

И мы стоим, не отрывая глаз.

Ведь ничего милее нет на свете,

Чем дом родной, где ждут и любят нас...

 

Владивосток  2011

    

 

 

                   Герой "Китовых войн" капитан Пол Уотсон

Comments