Борис МИСЮК

                                        РОМАШКА

                                                                              (Только для взрослых)

 

В 1854 году на золотых приисках Австралии произошло Эврикское восстание, ставшее выражением национальной идеи. А уже через год, в 1856-ом самоуправление получили Виктория, Тасмания и Южная Австралия...

 

                                                           Белогрудки

                                                       Меж рельсов трамвайных ромашка -

                                           как майское солнышко - вот

                                           явилась, душа нараспашку,

                                           и в мире мазутном цветёт!

 

Речка-серебрянка и её капилляры-ручьи поят и поят необъятные русские луга. Рассветная заря неторопко являет миру эту нежную красу. Первыми просыпаются миллионы майских солнышек-ромашек и поднимают головки, салютуя Большому Солнцу, которое вот-вот родится в ало-голубом лоне зари.

Тихая луговая заря, русская красавица...

Ранним утром иду на работу и каждый раз так живо вспоминаю волшебную картину ромашкового рассвета! Двадцать минут до трамвайной остановки - славное время, прогулка-зарядка, больше энергетическая, чем просто физика. И непременно навстречу выплывает светло-зелёный автобус с дивной надписью на правом боку: ТИХАЯ ЛУГОВАЯ ЗАРЯ. Такого не встретите ни в одном другом городе планеты - только тут, в лучшем городе Земли Владивостоке. В городе, где есть совершенно чудесная небесно-голубая бухта со скалистыми берегами, океански просторная, как целый залив, с силуэтами корабликов на рейде, с большими белокрылыми птицами, реющими над самой водой и парящими прямо под облаками, бухта Тихая. А ещё есть у нас шумная торговая площадь Луговая и в самом конце маршрута, на выезде из города - швейная фабрика "Заря". При  Советах славная своей продукцией - бельём и костюмами, а в perestroik'у разворованная и запроданная, осталось лишь имя.

А трамвай мой, раскачиваясь и тарахтя, как сейнер выхлопной трубой, идёт к парку Минного городка, уместившемуся в просторном распадке меж сопок. В парке два больших пруда, зимой сверкающих и горластых: лёд, мальчишки, девчонки, коньки, а сейчас сизых от грязной воды, замусоренной картонными коробками, пивными бутылками, банками, шинами от "тойот". Но всё равно один-два чудика сидят на берегу с удочками. Начало мая, традиционные для Приморья апрельские туманы тают, испаряются, полуголые деревья только начали оперяться, словно птенцы-слётки, так что чудики отсюда, сверху - как на ладони. Они тоже смотрят на стрекочущий по сопочной террасе трамвай и, похоже, стесняются своего занятия.

Скоро конечная, и я, опережая на полкорпуса бабуль, иду к выходу. У дверей уже стоят мама с дочкой лет семи-восьми. Обе просто замечательно рыжие, как ромашки-одуванчики, только причёски разные: у мамы короткая стрижка, кудряшки, а у тонкошеей дочки - две косички до плеч. Трамвай сбавил скорость перед поворотом, мотор притих, и раздалось громкое:

- Мама, мама, смотри скорей: ромашка прямо на рельсах!

И в самом деле, среди замазученного щебня меж рельсов и я успел увидеть маленькое жёлтое солнышко цветка.

- Не ромашка, а одуванчик, - мама поправила сумку на плече и взяла дочь за руку.

- А всё равно ромашка, - встряхнулись упрямые косички, - это потом она станет обдуванчиком, когда обдуваться начнёт.

Трамвай затормозил, сзади на меня навалилась бабулька, я оглянулся невольно. "Ой, извините". "Да ради Бога". А когда снова повернул голову, передо мной никого не было! Дверь открылась. Но ведь она открылась после того, как они - рыжие мама с дочкой - исчезли. После!..

Сморгнув, сошёл я по трамвайной ступеньке и двинул по своим делам. Дел-то у меня было - тьфу - совсем немного: спуститься в парк и набить морду смотрителю клетки с двумя моими добрыми знакомцами - белогрудыми гималайскими мишками. Вчера вечером он давал по ТВ интервью: если мэрия, дескать, не выделит побольше на кормёжку, медведей придётся усыпить. Я дал мишам по банке сгущёнки и приступил к смотрителю - давай, мол, подставляй морду. А он возбух: а слабо, дескать, до мэрской морды дотянуться?..   

 Ну и дела мои на том и закончились. Подошёл я к прудам. Смотреть на воду, даже такую вот, с пивными бутылками и шинами под берегом, всё равно успокаивает. А на чудиков с удочками - даже и веселит... Но как спасти белогрудок?..

Какая-то моторная мысль подвигла меня взлететь вверх по склону, к трамвайным путям. Куда, в мэрию, к главному "слуге народа"? Да меня, как и весь народ городской, к "слуге" на порог не пустят. Он, небось, завтракать собирается. Интересно, сколько стоит его завтрак, мишкам хватило б, наверное, на месяц? И что, выходит, нас с мишками завидки берут? Не берут. Но так и тянет сказать завтракающему мэру: чтоб ты подавился! Н-да, господа, моторные мысли стали муторными.

                           Странная семейка

                                     Горячая или не горячая?..

       

                                                                                      Берегите детей!

 

На самом крутом участке склона молодой маньчжурский орех растёт. Тонкие веточки-копьица с едва проклюнувшимися почками унизаны бисером росинок. Оскользнувшись на сырой мураве, невольно хватаюсь за ствол - и  сверкающий бисер орошает меня с головы до ног. Отряхнулся и заодно стряхнул муторные мысли.

По путям возвращаюсь неспешно к конечной остановке и набредаю на ту самую ромашку, которую увидела рыжая девчонка. Да не один оказался тут цветочек, а целых три! Просто плотненько они так прижаты друг к дружке, по-семейному.

Да, вот такая странная семейка угнездилась посередь измазу- ченной щебёнки меж рельсов - три солнышка-одуванчика. А впрочем, эка невидаль, говорю себе, пырей вон, тонкая стрелочка-травинка, а пронзает асфальт, сколько раз видел!.. Ну да, видел сто раз, твержу, а сам стою и пялюсь, что-то словно держит, не отпускает меня от этих цветочков. Уже мозг послал ногам сигнал двигаться, идти, но тормоза какие-то не дают, держат. Успеваю даже осерчать на себя: мишки под дамокловым мечом, а ты тут цветиками любуешься...

Но нежданно та, последняя трамвайная картинка предстаёт мысленному моему взору: рыженькие мама с дочкой, которые так странно, так загадочно исчезли, будто сотканы были из пара, из весеннего тумана и - испарились. Мама в кудряшках и дочка с тонкой, почти прозрачной шейкой, с короткими золотистыми косичками почему-то без бантиков.

Взгляда оторвать не могу от ромашек-одуванчиков. Не могу - и всё!..

И вдруг меня осеняет. Бывает же так: смотришь на что-то обычное, банальное, привычное-надоевшее, смотришь, смотришь и совершенно неожиданно оно - бац - и словно Луна с обратной стороны, точно ты космонавт, впервые облетающий её. Осеняет-поражает меня совершенная уверенность в том, что ромашки и мама с дочкой - один в один!.. Те, что поменьше, конечно. И рыжие кудряшки матери - вон они, узкие, крошечные лепестки, все до единого загнуты, словно завитые. А самая маленькая ромашка на тонкой и - да, да - почти прозрачной ножке-шейке - ну вылитая ж девчушка, вылитая! И две косички при ней, два узеньких золотистых лепесточка, отделившихся и смотрящих вниз. И жмётся дочка к матери, как там, в трамвае. И даже голос её слышится:

- Я одуванчиком стану потом, когда обдуваться начну, а сейчас я - ромашка!

Меня так увлекает это чудесное живое видение, что я напрочь забываю о третьем цветке, самом большом притом, совсем чуть-чуть отстранённом от мамы с дочкой. Вот уж действительно: слона-то я и не приметил. А он нависает над ними, застит им большое солнце.

Он - это кто?

Вопрос парит над моей головой, над рельсами, надо всем Минным городком. И снова яркое, отчётливое видение: будто я - член этой семьи. Но совершенно незримый наблюдатель, самый настоящий человек-невидимка. А это действительно семья. Рыжий и ражий отец-сорокот, как зовут в народе сорокалетних мужиков, глава семьи. Лепестки его соцветия очень плотно прилегают друг к другу, отчего он кажется ярче жены и дочки.

Сцена в ванной. Мощная струя горячей, парящей воды бьёт из крана, буруня воду в ванне. Дочка голенькая стоит в ней по колено в воде, прикрывая ладошками свой маленький треугольничек, плачет. Он рычит на малую:

- Восемь лет, а она, понимаешь, стесня-а-ется, треугольник свой равнобедренный прячет. Ложись, я сказал!

- Горя-а-чая, - и васильковые глаза, оплывая слезами, распахиваются от страха.

- Совсем не горячая! - окунает локоть отец. - Вот, видишь!

- Очень горячая-а-а.

- Ложись! - и обеими лапами технаря, судового механика, жмёт на тонкие плечики.

Бедняжка погружается в воду и плачет уже чуть ли не как Мальвина в "Золотом ключике" - зримыми тонкими струйками. И так же тоненько, почти ультразвуком, скулит. Издав в сердцах "тьфу", отец выходит из ванной. Кухня рядом, дверь в дверь, мать всё слышит.

- Опять издеваешься над ребёнком? Доведёшь ведь, она уже на боли в сердце жаловалась. Тебе только матроснёй командовать.

- Всё правильно: мне через неделю - в рейс, так что сюсюкайтесь тут без меня сколько влезет... Надо было мальчишку мне родить!

- Очень умно. - В серо-зелёных глазах молодой миловидной матери холод отчуждения.

- Ну, ладно, прости, Оляшка, - он приобнимает жену сзади за плечи, она нервно стряхивает его руки. - Как вкусно па-а-хнет! Что это будет, окрошка?

- Винегрет. Тебе со сметаной или с майонезом?

- Как хочешь. Мне без разницы.

- Ах, неприхотливый ты наш...

И замолкла на полуслове. Девятый год живём, подумала, а я и привычек его не знаю, даже таких, гастрономических. Бабы не зря шутят: идеальный муж - слепоглухонемой капитан дальнего плавания. Вот дочь бы ещё не терзал - точно б идеальный был.

- Толя, ты же говорил, что с месяц твой пароход простоит, а сейчас что сказал: через неделю?

- Да, на СРЗ* новый хозяин пришёл, слесарюги зашевелились, "пьянству бой", вот и грозятся ремонт в неделю закончить, стахановцы чёртовы.

- В прошлую стоянку, кажется, тоже новый хозяин был на заводе?

- Всё правильно - как перчатки. Это ж и называется "передел собственности". Не фунт изюму!

- Двадцать лет перестройке, а всё ещё не переделят никак... Господи, когда ж угомонятся?

- В Штатах вон когда их "перестройка", буржуазная революция, случилась? В конце восемнадцатого века. А олигархи более-менее поделили страну только в начале уже двадцатого!

- Ну, так то ж ведь восемнадцатый-девятнадцатый, сейчас темпы другие. - Оля разложила винегрет по тарелкам и пошла к дочке.

- Пусть даже вдвое-втрое быстрее темпы, всё равно делёж только ещё в разгаре, - успел он бросить вдогонку и пошёл в зал-столовую включать телик.

- Четверть века минуло с начала горбачёвской перестройки, - ворвался громкий баритон диктора с типично русским именем Сердар Обликулиев, - и вот наш корреспондент встретился с последним генсеком КПСС.

На экране блеснула "меченая" лысина Горби.

- Михаил Сергеевич, как вам, фондом легче править, чем страной?

- Юмор ваш принимаю и обижаться, не ждите, не собираюсь. Фонд спокойно работает, он как бы сам по себе, а вот страна... Тут, знаете, надо, как в народе говорят: мухи отдельно, котлеты отдельно. - Оба, корреспондент и Горбачёв, мило разулыбались. - В стране пока что, к великому сожалению, порядка не наблюдается. Я имею в виду экономику!

Когда нет лада в семье, даже технари преувеличенно начинают интересоваться политикой

- Боится, как бы Путин не обиделся, - перевёл "с горбачёвского" Анатолий жене, вышедшей из ванной. Следом показалась с полотенцем-чалмой на голове дочка. - С лёгким паром, Ксюша!

- Спаси-и-бо, - тоненько пропела девочка, явно не помня обиды.

- Ну, негорячая ж вода оказалась?

- Потом - да. А сразу было о-о-чень горячо.

______________________________

* СРЗ - судоремонтный завод

 

                                             Дельфинолов

 

Более двух тысячелетий назад в мире людей, селившихся преимущественно по берегам морей и других водоёмов, был широко распространён культ дельфина...

                                                                                              Энциклопедия

Небесно-голубая "Белуха", коротко гуднув звучным тепловозным тифоном, легко, безо всяких буксиров, отвалила от причала судоремонтного завода, будто утёрла нос всем промысловым и транспортным судам, стоящим у соседних пирсов и не имеющим такого мощного подруливающего устройства и столь зычного гудка. Провожающие на причале, в основном, конечно, женщины, веерно, словно в танце маленьких лебедей, махали руками. Ольга с дочкой, два золотых цветочка, лишь чуть выделялись в этой многоцветной и благоухающей заморскими одорантами клумбе. Механик Анатолий Ромашин, как-то нервно отмахнув родным, поспешно скрылся в машинном отделении. Капитан, эдакий шкаф двухметроворостый, при всём позолоченном параде-наряде, послав привет своим с высокого мостика, отдал рулевому краткую команду и резко переложил ручку машинного телеграфа на "полный вперёд".   

Красавица "Белуха" заложила пенный вираж и подобно крылатым "кометам-метеорам" рванула на выход из бухты.

Мода на дельфинарии и океанариумы дошла из америк-европ (и Москвы, которая тоже Европа) до нас. Хлеба и зрелищ! О, вопль народов всех времён... Сами хлеб не вырастим - за бугром закупим, слава аллаху, нефтебаксы не переводятся. А зрелищ - нате, хавайте, сколько влезет! Мировой футбол - прямо тут, в Сочах; гений бокса, тяж, чемпион мира Рой Джонс - в Москве, с нашим "десантурой" Денисом Лебедевым сразится; всякоразных шоу по стране, не говоря уже о телешоу (только в 2011-ом вбахали 120 млрд. руб. в спутниковые телеантенны!), сотни тысяч, не меньше: певцы, актёры столичные, циркачи-шпагоглотатели летают по городам и даже весям; да и на местах, где губернаторы балдеют от футбола и актёрок... а у нас так вообще в идеале - губжена (помните, губчека было) как раз играет "на театре", в коем ейный муженёк крышует балдёж под именем "Шоу Ефимки Трепацкого". Океанариум - нате вам. Дельфинарий желаете - сразу два построим. И в подтверждение - вот она, "Белуха", голубой дельфинолов. 

Я лишь на миг обнаружил себя по-прежнему стоящим меж трамвайных рельсов, над ромашками-одуванчиками, успел удивиться чудесно явленной мне способности телепортации и тут же вернулся к "Белухе".

Всего миг вроде бы прошёл, но она оказалась уже не на выходе из бухты, а посреди Японского моря и уже вымётывала кошельковый невод, окружая стайку белобочек. Скорость дельфинов, по замерам учёных, до 65 км/час, это 36 узлов! Ни одному судну не угнаться. Однако "Белухе" манёвр удаётся, и её "кошелёк" захлопывается, окружив стайку из полудюжины Lagenorhynchus obliquidens Gill, то есть Тихоокеанских белобоких дельфинов. Ход у "Белухи" - дай Бог, узлов 25-27, могла бы в прошлом веке за "Голубую ленту Атлантики" побороться с самыми быстроходными лайнерами. Но как она обхитрила "скороходов морей", летящих чуть не в полтора раза быстрее?

Эта загадка совсем недолго остаётся для меня загадкой. Как раз перед этим я спросил себя: 65 километров - это ж сколько будет в морских милях? То есть нужно делить 65000 на 1852 метра. А я-то в математике - дуб дубом, да и не бухгалтер я, не бизнесмен, чтоб носить с собой в кармане "микрокуркулятор". И вдруг - бац - и в мозгу, как на школьной доске прямо - 36 миль. Ура!

И вот так, значит, я с очередным восторгом осознаю совершенно дивную вещь, новый чудесный дар, о котором все почемучки, увы, могут лишь мечтать... Вот оно, это чудо: стоит мне только задаться каким-либо вопросом, как передо мной возникает ответная картинка!

Эта картинка меня буквально шокирует. Кошельковый невод - снасть внушительных размеров, 1200 метров длиной и 200 метров высотой "стенки". Так вот ровно посередине длины к одному из поплавков-наплавов, держащих верхнюю подбору невода на поверхности, у них прикреплён - я вижу, воочию вижу - крошечный радиопередатчик, излучающий в воду сигнал, представляющий собой запись крика о помощи раненого дельфинёнка. Ах, хитрованы! Белобочки, летящие-играющие в буруне перед самым форштевнем судна, мгновенно свернули направо и ринулись на помощь. Тем временем "кошель" захлопывается, и всё - дельфины в ловушке. Шесть белобочек - это ж целая команда для дельфинария! И так вот быстро! А интересно, сколько же дельфинариев в стране ждут свои заказы?..

И тут же - чудесным опять образом - телеэкран передо мной, а на нём какое-то убогое здание изнутри: облупившиеся стены, гниющий потолок, сквозь который свисают сочащиеся сталактиты. И голос теледиктора звучит: "Московский дельфинарий довоенной постройки, которому, представьте себе, уже более семидесяти лет, пришёл в полную негодность и будет закрыт. В нём тысячи больных детей (детский церебральный паралич, аутизм, синдром Дауна) успешно проходили дельфинотерапию. Здание сгубила морская вода, и вот животных увозят куда-то в другие дельфинарии и океанариумы, а московские дети остаются..." Экран гаснет, но ненадолго. Загорается вновь, а на нём - сквозь мельканье и сетку - родной Владивосток, наша Спортгавань и дельфинарий с милейшими созданиями - полярными дельфинами белухами, Delphinapterus leucas Pallas. Они выпрыгивают во весь свой великанский рост и нежно берут из рук тренера рыбу. А наш приморский диктор не очень разборчиво в сравнении с московским (помехи в родном, казалось бы, эфире) с грустью вещает, что финансирование дельфинария прекращено, он будет закрыт, а белух отправят в Японию. Вот так-то, братцы, приехали, откуда ехали. Господи, Боже мой, так ведь там же сейчас Фукусима-Хиросима... Как же можно?!

И куда, кому, спрашивается, их тёзка "Белуха" ловит ещё и ещё этих добрых и милых животных? Впрочем, можно ли их, интеллектуалов моря, вообще называть животными?..

 

                                                       Бедная Оля           

 

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастная семья несчастлива по-своему.

                                                                 Л. Толстой, "Анна Каренина"

 

И снова я на берегу, в семье Ромашиных. Ночь, нефритовая сова-ночник мерцает бледно-фиолетовыми глазищами, Ксюшка прерывисто, нервно посапывает, ручки поверх одеяла подёргиваются, отталкиваясь от жгучей воды ванны. А в соседней комнате, родитель-ской спальне, никакого сна, оттуда доносятся негромкие голоса.

- Девятый год вместе... Раньше у нас тоже не сразу получалось... Толя, я понимаю, жена моряка должна быть терпеливой, но... Сейчас что-то всё не так, всё по-другому... Ты, конечно, извини меня, но я... Ну что ты молчишь?..

- А что ты нокаешь! Ты что, не знаешь, что мне уже за сорок? И что работаем мы у берегов этой чёртовой Японии!

- И с Аксиньей ты ведёшь себя, как неродной.

(Аксинья! Господи, начитались ребята Шолохова, молодцы...)

- Отстань!

- Ну, хорошо, я отстану, если ты скажешь мне правду...

- Какую тебе правду от меня ещё нужно?

- У тебя появилась другая женщина?

- Ты что, спятила?! Откуда?

- Второй месяц стоянки, а у тебя ни одного отгула не было, ты целыми днями пропадаешь "на работе, на судне".

- Но мы же в ремонте, а не на перестое. Кто ж механика отпустит гулять?! Да, конечно, я на работе, на судне, где ж мне ещё быть, по-твоему?!

- За весь месяц у нас с тобой... ни разу... И ты сказал, через неделю - в рейс... Толя, я ведь тоже живая... я женщина, и если ты ещё помнишь, тем-пе-раментная...

- Ну вот, опять слёзы. Всю грудь мне залила. Да я ж ведь сам, сам понять не могу... Я эти кремлёвские порошки чёртовы глотаю каждый вечер, а толку...

- Каки-и-е ещё порошки?

- Да вот, чёрт, не хотел я тебе рассказывать. И вообще права не имею об этом даже заикаться. Мы же все подписку давали. Это ведь не фунт изюму, это государственная тайна, ты понимаешь?

- Какие, Толя, ночью... в супружеской постели... государственные тайны?

- Ну, ладно, ладно, только не плачь больше. - Звучит краткий, каким  награждают ребёнка, поцелуй. - Попробую сейчас рассказать... Но помни, что если проболтаешься... нечаянно, то головы мне не сносить... Во всяком разе, вылечу с парохода, как пробка шампанского...

 

                                    "Monitor Green Peace"

 

Люби мой долгий гул и зыбких взводней змеи,

И в хорах волн моих напевы Одиссеи.

Вдохну в скитальный дух я власть дерзать и мочь,

И обоймут тебя в глухом моём просторе

И тысячами глаз взирающая Ночь,

И тысячами уст глаголящее Море.

                                             Максимилиан Волошин, "Mare Internum"

 

Лет, наверное, пять после войны мы жили в заштатном бессарабском городке Рени, на Дунае. Там, вдоль румынской границы, ещё вовсю в те годы крейсировала Дунайская военная флотилия. Стройные корабли-красавцы, буруня стрежень, легко одолевали течение мощной реки. Мы, пацаны, часами любовались этим зрелищем, гоняясь по берегу наперегонки с кораблями. У военного причала стоял красивый кораблик, размером, как я сейчас понимаю, не больше речного трамвая. Это был наш кумир - легендарный монитор "Железняков", о подвигах которого тогда вовсю писали газеты. И я мечтал: вырасту, пойду служить во флот и обязательно попрошусь на монитор... 

И вот ведь аж когда сбылась детская моя мечта! Правда, странным таким образом сбылась: я попал на судно "Гринпис" как представитель Всемирного фонда дикой природы, WWF. Судёнышко так и называется "Monitor Green Peace". Монитор по-латыни: предостерегающий, а мониторинг - предостережение, слежение, контроль. В словарях монитор - это мелкосидящий бронированный корабль с сильной артиллерией. Наш монитор не бронирован и без артиллерии. Хотя, как увидим дальше, она б не помешала...

Ну а мониторинг вообще-то ведётся чуть ли не прям из Кремля, из Минмона, министерства мониторинга, следящего за всякой золотой утечкой мимо их кармана, в частности за вывозом морепродуктов за бугор: дескать, воровать природные богатства России и с нами не делиться - не моги! Один из самых великих и самых красивых архитектурных ансамблей на Земле Русской - Кремль. Царя последнего убили и воцарились там убийцы. Самые настоящие, продолжающие убивать всё живое - и народ, и природу.

Ну а Гринпис и WWF осуществляют совсем другой мониторинг, отслеживая как раз убийц. Мне очень симпатичен принцип, провозглашённый Гринписом: "Группа объединяет всех, кому небезразлично будущее нашей Планеты. Следите за нашими событиями, комментируйте их, участвуйте в акциях и приглашайте в группу друзей! Гринпис существует за счёт частных пожертвований таких людей, как Вы, и принципиально не принимает финансовую помощь от государственных структур, политических партий или бизнеса. Это обеспечивает нам независимость и свободу действий". 

И вот мой монитор держит курс на дельфинолов. Помните, я задал, казалось бы, риторический вопрос: можно ли дельфинов вообще называть животными?..

Ответ - да какой пространный, основательный - опять не заставил себя ждать!

 

                             Гражданство дельфинам!

                                                                       Я верю в брата своего дельфина

                                                                       И в своего прапрадеда кита...

                                                                                                       Ян Вассерман

 

Более двух тысячелетий назад в мире людей, селившихся преимущественно по берегам морей и других водоёмов, был широко распространён культ дельфина. Древние считали дельфина морским богом, чеканили его профиль на монетах, называли в его честь города, например, знаменитые своим оракулом Дельфы, и целые территории. Затем, аж до середины прошлого века, дельфины как бы нырнули в тень, но вот пошли косяками сенсации - учёные открыли у дельфинов вполне человеческое мышление и речь. Джон Лилли, американский нейрофизиолог, авторитетно, на основании многолетних опытов, объявил: дельфин первым из животных нашей планеты (животных ли?) установит сознательный контакт с Homo sapiens, человеком разумным. Кроме разума, утверждал Лилли, дельфины обладают коллективной памятью и, хотя по понятным причинам не имеют письменности, жизненный опыт передают из поколения в поколение устно. Ну да, совсем как у нас, у людей, - через легенды, мифы, сказы. Не имея книг и компьютеров, они развили память, о какой мы можем лишь мечтать. А это разве ж не чудо: дельфин Эльвар, любимец учёного, сам проводил эксперименты над человеком, выясняя диапазон восприятия звуков и таким образом определив, что ультразвука, которым обычно пользуются дельфины, человек, увы, не слышит!..

Перед мысленным моим взором возник экран компа, а на нём небольшая статья агентства Lenta.ru под названием "Гражданство дельфинам".

Директор Киевского эколого-культурного центра Владимир Борейко призвал президента Украины Виктора Януковича наделить дельфинов гражданскими правами. "Прошу Вас рассмотреть вопрос о предоставлении украинским дельфинам (вот так-то, у дельфинов появились и нации - прим. автора), по аналогии с людьми, статус граждан Украины. С предоставлением им прав на жизнь, свободу и защиту от незаконного страдания по вине человека", - заявил Борейко (орфография и стилистика оригинала сохранены - прим. "Ленты.ру").

По словам эколога, пора кардинально решить вопрос о защите дельфинов, "продемонстрировав всему миру предмет для подражания". Борейко предложил запретить коммерческие дельфинарии, в которых животные наиболее подвержены жестокому обращению. В своём открытом письме директор экоцентра апеллирует к многочисленным исследованиям, подтверждающим высокую степень развития мозга у дельфинов. "Дельфинам присуще самосознание и деление на отдельные личности, которые, к тому же, задумываются о будущем", - рассказал, в частности, он.

Владимир Борейко считает, что гражданские права дельфинов необходимо закрепить в Конституции Украины. "В судебном праве необходимо предусмотреть возможность участия дельфинов в судебных процессах по защите своих прав, используя для этого институт опекунов", - заявил он. Эколог выразил надежду, что "предание прав" украинским дельфинам послужит началом новой эры справедливого и гуманного отношения к  животным во всём мире.

 

                            Секретней Капустина яра

 

Варваръ - человекъ необразованный, грубый, невежа и невежда // свирепый, жестокий, немилосердный

                                                                                                                          В. Даль

 

Можно сколь угодно ржать над вывихом самостийности, подумалось мне, но украинский правозащитник дельфинов, надо признать, просто молодчина!

Второй вопрос, который, если вы помните, я задал себе: куда, кому "Белуха" ловит ещё и ещё этих добрых и милых животных?.. Так вот ответ на него поверг меня просто-напросто в тяжёлый нокдаун.

Ответ прозвучал-ударил в мою бедную голову: да, это красивое и быстроходное судно действительно отлавливает дельфинов для дельфинариев и океанариумов, но... О Господи, на самом деле это лишь прикрытие зверства, варварства XXI века!

Варварство считается средней из трёх эпох истории человечества: дикость, варварство, цивилизация (схема Л.Г. Моргана). Эпоха варварства, по Моргану, завершается с появлением письменности. О если б так, если бы письменность спасала человечество от жестокости... Увы, именно ведь в этом самом письменном виде сатрапы цивилизованнейшего ХХ века отдавали приказы о казнях миллионов, да нередко - лучших из людей. Два самых ярких представителя касты людоедов - Сталин и Гитлер - вдохновили гениального Владимира Набокова создать в 1936-ом году потрясающий рассказ-памфлет "Истребление тиранов", который начинается так: "Росту его власти, славы соответствовал в моём воображении рост меры наказания, которую я желал бы к нему применить. Так, сначала я удовольствовался бы его поражением на выборах, охлаждением к нему толпы, затем мне уже нужно было его заключения в тюрьму, - ещё позже - изгнания на далёкий плоский остров с единственной пальмой, подобной чёрной звезде сноски, вечно низводящей в ад одиночества, позора, бессилия; теперь, наконец, только его смерть могла бы меня утолить". Пальма-сноска - вот он символ, нет, скорее даже гимн письменности, вырвавшийся из-под пера гросс-мастера литературы - вершины письменности. Вослед за Пушкиным ("К доброжелательству досель я не привык, // И странен мне его приветливый язык" и классическое "Паситесь, мирные народы...") Набоков писал: "До блага человечества мне дела нет, и я не только не верю в правоту какого-либо большинства, но вообще склонен пересмотреть вопрос, должно ли стремиться к тому, чтобы решительно все были полусыты и полуграмотны. Я знаю кроме того, что моей родине, ныне им порабощённой, предстоит в даль-нейшем будущем множество других потрясений, не зависящих от каких-либо действий сегодняшнего правителя. И всё-таки: убить его"...

Палуба "Белухи" - красная от крови. Она, оказывается, прямо так и называется: разделочная палуба. На ней убивают дельфинов и производят, если воспользоваться языком следователей, "расчленёнку", которая затем спускается в цех, вполне напоминающий прозектуру. Дельфиньи тела там кромсают уже целенаправленно: это - на тук, это - в консервный цех, а это... Боже мой, они действительно делают консервы. Для кого?..

Ответ опять не заставляет себя ждать: для далёкой столицы, для кремлёвских "небожителей". В цехе чистенько, стерильно, здесь работают люди в белых халатах, как в больнице. Здесь делают консервы из дельфиньей печени, чем-то там зверски полезной. Для кого полезной? Ответ: для людоедов!..

В ушах моих зажужжало, в глазах зарябило. Что такое? Сбой информации? Конец страшного и одновременно чудесного дара?.. Да нет, буквально через две-три секунды ответы продолжили меня добивать, как противник на ринге после того, как я оказался в нокдауне и рефери отсчитал мне до девяти.

Самое главное... медленно, чуть не по складам, прозвучало в моих ушах... на "Белухе" производят препараты-афродизиаки из семенников морских мачо. И это, это... (Господи, что, снова сбой?), это СС, супер-секрет, который засекреченней даже Капустина Яра!

 

                                       Капитан "Белухи"

 

И грянул Хам, поскольку был предсказан

не по раскладу карт, но - метастазам.

Не Кумскою пророчицей, но ходом

развития истории самой

страны, считавшей искренне святой сама себя...

                                                                                            Михаил Гутман

 

Мой "Monitor Green Peace" прижался к левому борту дельфи-нолова, у которого справа по борту как раз матросы подсушивали невод. Наш капитан крикнул по громкой связи:

- Примите концы!

- Кто вы такие? - прогремел палубный динамик-"колокольчик" на "Белухе". - Откуда вы взялись, бляха медная?! Что вам угодно?!

- Патрульное судно Гринпис! Примите кончики!

- Немедленно отойдите от борта! Мы работает по заданию правительства! Вы должны получить разрешение из Москвы!

- Гринпис - международная организация. И у нас на борту - полномочный представитель Всемирного фонда дикой природы.

- О-о-чень приятно! - съязвил кэп "Белухи" и тут же взял, как говорится, на полтона ниже. - Я рад бы с вами, ребята, познакомиться поближе, но вы тоже меня поймите! Я не хочу потерять работу!

- Добро, капитан! Но включите хотя бы УКВ*! Шестнадцатый международный канал!

- Добро, до связи!

Монитор легко отшвартовался (мы тоже не лыком шиты, подрулька и у нас есть), заложил крутой вираж, благо, море штилевое, и пошёл на циркуляцию вокруг "Белухи" и её "кошелька. Я с крыла ходового мостика снимал на видео мечущихся в неводе белобочек. Тем временем в рубке наш капитан уже связался с капитаном дельфинолова.

- Говорит капитан монитора, Роман Петрович Месяц. Прошу на связь, приём!

- А, уже на связи. Здравствуйте, Роман Петрович! Меня зовут Дмитрий Владимирович, будем знакомы.

- Надеюсь, будем. Хотя вы не назвали свою фамилию.

- Фамилия, в отличие от вашей, незапоминающаяся - Иванов. Я вижу, вы нас снимаете?

- Да, снимает представитель Всемирного фонда дикой природы.

- Я бы не советовал ему делать это.

- И я бы не советовал вам делать то, что вы делаете.

- Роман Петрович, мы с вами моряки, так ведь? И оба на службе, каждый на своей. Я предлагаю встречу и разговор накоротке.

- Отлично! Можно снова - к борту?

- Нет, извините, не могу вас принять. Сейчас закончим выборку невода, спустим мотобот, и я, если не возражаете, прибуду на ваш борт.

- Добро, ждём!

В крошечной каютке Романа кок, он же стюард-дневальный, накрыл стол на троих. И вот уже бот "Белухи" подошёл, и кэп их, здоровенный мужик, с Петра Первого, в простом рабочем плаще-реглане защитного цвета, поднялся по штормтрапу к нам на борт. Роман встретил его и провёл в каюту.

Гость добыл из внутреннего кармана реглана плоский сосуд с пиратом на этикетке и готической надписью "Captain's rum" и поставил на стол.

- Наше угощенье скромнее, - Роман вынул из мини-холодильника "Морозко" бутылку "Российской".

Мысленно облизнувшись (в море ж редкая роскошь - застолье), сели. Рубленые черты вполне пиратского лица капитана "Белухи" смягчали добрые серые глаза. Приветливый взгляд его переходил с Романа на меня, скользнул по переборкам с цветными копиями кадров документального сериала "Китовые войны". А я нечаянно пристальней взглянул на этикетку рома и поразился: они и в самом деле так похожи!.. Ну да, оба ж натуральные пираты. А добрые глаза - обманка, конечно. У Геринга на Нюрнбергском процессе тоже глаза светились небесной невинностью...

- За знакомство! - Роман разлил водку по рюмкам и поднял свою. Молодец, подумал я, что не сразу на приступ.

Выпили, похрустели солёными огурчиками, и лишь после этого Роман задал вопрос, которого все трое ждали:

- Официально ваша "Белуха" отлавливает животных для дельфинариев, так?

Геринг кивнул, прикрыв глаза-обманки.

- Но... - Роман помедлил, - мы же всё видели вот этими глазами! - он обоими указательными пальцами коснулся подглазья.

- Скажу вам честно, лучше б вы ничего не видели...

- Это что, угроза?

- Нет, конечно. Вы мне вполне симпатичны, ребята...

- Мы не ребята, мы Гринпис. - Роман разлил по второй. - Но за "ребят" стоит и выпить.

Опрокинули рюмки, приступили к котлетам с пюре, незатейливой стряпне нашего кока.

- Сам с удовольствием смотрю "Китовые войны", - гость кивнул на переборку. - Гринпис и в Африке Гринпис. Но мы-то с вами не в Африке, бляха медная... 

- Эт-точно! - согласился Роман. 

- Мы на саммит АТЭС работаем. На Русском острове, вы же знаете, океанариум построили, вот мы для него и ловим. Не только дельфинов, но и  нерп, и сивучей...

Но это всё сказано было после второй, а после пятой, после наших не шибко дипломатичных наскоков кэп "Белухи", на миг зажмурившись покаянно, выдал, как выдохнул:

- На бойне, бляха медная, работаю!

Роман не преминул добавить простодушно:

- На людоедской!

Оба капитана дружно задымили душистыми сигаретами. Я года три как бросил, но продолжаю ловить лёгкий кайф, когда рядом курят. Интересно, как долго "Белуха" этим занимается? - только успел подумать, забыв о своём замечательном даре, как тут же "услышал": "Пятый год. Как Путину подкатило под полтинник, так он и озаботился..."

- Механик Анатолий Олегович Ромашин у вас есть, - кто-то произнёс изнутри, моим голосом, совершенно неожиданно для меня.

- О-о! - Геринг повёл скульптурной бровью. - Да, есть такой.

И вот тут меня, а точнее не меня, а того, глаголящего моим голосом, понесло, как Остапа. Я будто с экрана читал:

- Афродизиаки, - и даже греческое начертание увидел мысленно: ???????????, - это название от имени богини Афродиты, и, как известно, они стимулируют половую активность. Но есть и анафродизиаки, наоборотная дрянь, подавляющая влечение. Это средства и растительного, и животного происхождения. Анафродизиак - для солдат, врагов и воров. Так ведь?

- Вы крепко, я гляжу, подковались! - Геринг снова приподнял бровь. И Роман приоткрыл рот от удивления. А я продолжал:

- После развала империи на рынке стран бывшего СССР появился новый афродизиак - попперс. Как оно издавна повелось, лет на 30-40 мы и в этом отстали от США, у них эта радость была уже в 70-х - 80-х. Каждый, думаю, хоть раз посмотрел порнофильм, там во время секса герой-любовник прикладывает к ноздре крошечную бутылочку. Это и есть попперс.

Я дважды произнёс это слово и заметил, как оба раза при этом Геринг поперхнулся дымом, попперсхнулся! И я уже знал, почему. Но раскрывать карты до конца, пожалуй, было рановато.

- Так что же вы делаете из трупов дельфинов? - Роман пустил струю дыма под стол и исподлобья, в упор, взглянул на гостя.

- Я не должен бы вам это говорить, - Геринг спокойно выдержал взгляд. - Но я почему-то верю, что облом, которого я давно жду, последует не от вас... Консервы мы делаем... из печени...

- И что же в ней такого особенного вы нашли, Дмитрий Владимирович?

- Не мы, а высоколобые учёные там, в столице, обнаружили, говорят, в ней какие-то редкие элементы или вещества, в которых позарез, бляха медная, нуждаются кремлёвские "небожители".

Теперь дёрнулся я: надо же, точь-в-точь те самые слова, что услыхал накануне я, когда мы подошли к "Белухе". Геринг начинал мне нравиться всё больше. Роман разлил по рюмкам уже капитанский ром, и я выдал тост:

- За то, чтоб они, - я воздел очи горе, - москали-"небожители" подавились теми консервами!

Согласно выпили за мой тост, и Роман неожиданно задал вопрос мне:

- А к чему ты, Саня, нам про афродизиаки толковал и ещё про эти, как их, мэри-поппинсы?

Гость улыбнулся. Улыбка абсолютно не подходила к его петровской внешности и к придуманному мной имиджу Геринга, детская улыбка! И я решился на откровенный разговор.

 

              Люди любят "Доширак", потому что это...

 

Про афродизиак знает каждый дурак,

А про попперс на Руси - ни-ко-му. И не проси!

От Минатома народу - сколько хочешь фукусим!

                                                                                          Б. Шевченко

 

- Poppers! Он продлевает оргазм. Говорят, мужики чувствуют, что при этом их орудие становится более массивным. - Я уже не только читал с невидимого экрана, но и "переводил" с экранного на наш. - И попперс приносит удовольствие обоим - мужчине и даме. О, попперс, ах, попперс!.. "Небожители" знают в нём толк. Попперс уменьшает боль при содомии, или, как нынче говорят, при анальном сексе, расслабляет мышцы. Именно поэтому попперс полюбили "голубые". Полагаю, среди наших "небожителей" их навалом. О попперсах, Рома, лучше меня, впрочем, может рассказать Дмитрий Владимирович...

У последнего бровь на миг взлетела выше прежнего. Он взял свою красивую бутылку-флягу, разлил на троих и поднял рюмку:

- Хочу за вас выпить, ребята! Снимаю шляпу перед вами, честное слово! - и, опрокинув рюмаху в один глоток, продолжил: - Да, на "голубых", на красных, на всех, как баял Хрущёв, пидарасов работаем... Но... ведь это же всё, насколько мне известно, страшная государственная тайна!.. - он округлил и без того немаленькие свои глаза. - Я без шуток это говорю! Да, ребята, эта бойня наша проходит под грифом СС, супер-секрет. Это же секретней Капустина яра!

Я снова невольно дёрнулся: опять один в один то, что было дано услышать мне. Капитан дельфинолова качнул головой, глубоко, будто перед погружением, вздохнул и продолжил, но уже тише, ниже на полтона:

- Я знаю, чувствую, мне недолго осталось капитанить на "Белухе"... У меня вообще сильная интуиция... Может, из-за неё меня и взяли-то. На собеседовании, кастинге, как сейчас это называют, нас, капитанов, было где-то до полусотни, бляха медная! Взяли меня, да... Теперь, думаю, пожалеют, что взяли...

- Это из-за нас, да? - Роман, я вижу, готов уже вполне по дружбе посочувствовать коллеге.

- Нет, нет, ребята, совсем не из-за вас, не думайте. - Он словно стряхнул грустные мысли и повёл своей скульптурной бровью, скосив взгляд в подволок. - Там не любят тех, кто знает слишком много. За четыре года с лишним я действительно узнал много... У нас лаборатория на борту есть... за семью замками очкур, и именно там готовят эти попперсы, про которые вы уже знаете. Махонькие такие бутылочки с белым порошком... Там работает один-единственный человек, лаборантка... Ну, мы с ней... - он будто подкрутил гусарский ус несуществующий. - Короче, завертели мы с ней, бляха медная, Love story. Н-да... Как же ж было, сами понимаете, у колодца да не напиться, попробовали мы с ней этот самый дельфиний попперс... Кстати, кодовое название его - "Доширак".

- Ну да, лапша на уши! - хихикнул Рома. - Как там в телерекламе: "Люди любят доширак! Потому что это вкусно!"

- Ой, ребята, вам-то могу сказать. Кайф просто дикий, бляха медная, сумасшедший!.. Представляю, какой там, во кремлях да на рублёвках, ночами визг стоит...

Внутреннее ухо (есть же такое, со школьной анатомии помню) у нас с Романом навострилось, и мы невольно заслушались кремлёвско-африканскими визгами да стенаньями.

 - Вы сказали: анафродизиак - для воров и врагов, - кэп "Белухи" обратился ко мне.

- Ну, зачем же на "вы"? Давай на брудершафт, - меня уже потянуло на амикошонство, Рома скорчил уморительную рожу, а я взял бутылку и плеснул, как говорится, всем по чуть-чуть. Гость улыбнулся, и мы выпили с ним, переплетя руки с рюмками.

- Ну, так вот же мы с вами... - глаза кэпа мигнули, словно он переключился с дальнего света на ближний, - с тобой - про анафро. Это такая гадость, ребята, бляха медная! И её тоже в нашей лаборатории делают. Да, именно для врагов и воров. То есть для врагов наших дорогих "небожителей" и для воришек судовых. Подлянка, я вам скажу, редкая!.. Вы слышали, конечно, про химическую кастрацию педофилов, на которую наши думцы никак отважиться не могут, хотя чуть не вся Европа давно решилась? Ну так вот это оно самое и есть. Причём, в Европе это делается по-божески: прекратили чувака колоть - и у него функция восстанавливается. А наш "Доширак-2" убивает желание, то есть просто майнает конец, бляха медная, на всю оставшуюся жизнь!.. Правда, не сразу, а после принятия трёх-пяти доз. Да, ребята, не подружись я с лаборанткой, мог бы и сам влететь!.. Между прочим, "доширак" охраняется мёртво - целый штат спецматросов у меня есть, то есть попросту говоря, церберов-стукачей, бляха медная. А "доширак-2", вот в чём подлянка-то, свистнуть при умении да хитрости можно... И двое уже залетели! Между прочим, ваш... твой, - кэп кивнул в мою сторону, - друг Ромашин - один из них. 

 

                                        Балетная школа

 

Экстрасенсы виноваты,

Что не вылечат страну,

Пригласили демократы

Править балом сатану...

                        Евгений Мельков

 

В мэрию попасть пробовали?.. М-да, как ни облаивают советское время, а власть, да вот тот же горисполком, что станет позже мэрией, от народа непроходимыми кордонами не отгораживалась. А сейчас - куча видеокамер, вертушка на входе, два мента-полицая ту вертушку стерегут, да ещё и в потаённом очкуре чуть не взвод хоронится. Вход строго-престрого по пропускам. А бюро пропусков вообще, не зная, и не сыщешь: оно на заднем дворе, в низкой пристройке. За амбразурой сидят две тёти, как "два весёлых гуся" - один чёрный, другой белый. Брюнетка занята бабушкой: выслушивает её несчастья и определяет, куда, в какой отдел ей выписать пропуск. Я обращаюсь к блондинке, довольно миловидной (ну да, не в банно-прачечный комбинат, в мэрию ж набирали "гёрлинок"), прошусь прямо к мэру, она сватает меня сначала то в экологический отдел, то вообще в природоохранную прокуратуру, приходится казать ей "корочки" Всемирного фонда дикой природы, после чего, наконец-то, она берётся выписывать мне пропуск к одному из помощников мэра.

Пока она, склонив голову, изучает мой паспорт и записывает в журнал мои координаты, я продолжаю излагать проблему гималайских мишек, уперев взгляд в её симпатичные кудряшки. И вдруг во мне происходит нечто похожее на лёгкое потрясение. Сначала так: да какая ж она блондинка?.. она же ярко-рыжая... А дальше: стоп, да я ведь где-то её уже видел... где?..

Я и забыл о своей новообретённой способности ловить прямо из воздуха ответы даже на вот так, совершенно ненароком поставленные вопросы. И вот - трамвай, мама с дочкой передо мной на выходе... бах, и они исчезают самым загадочным образом, чтобы превратиться затем в ромашки между рельсов.

- Вы - Ольга Ромашина?

В ответ на этот вопрос, заданный, можно сказать, интимным полушёпотом, на меня вскидываются удивлённые серо-зелёные глаза. Я-то узнал это благородно-красивое лицо из своих видений, а она тщетно силится вспомнить и молчит, несмотря на уморительно-наивное, детское требование ответа в глазах.

- Вы до которого часа работаете?

Неожиданный даже для меня, вопрос мой застаёт её врасплох. Она отвечает тоже тихо, считай, полушёпотом:

- До шестнадцати... до четырёх.

- Буду ждать вас здесь.

Она чуть заметно кивнула...

 

- Нет, вы понимаете, о чём речь? Я вам повторяю! - мэрский помощник нервно отодвинул в сторону какие-то суперважные бумаги и лупастыми глазами воззрился на меня, вот точное сравнение - как Ленин на буржуазию. - Детским домам у нас средств не хватает, дет-ским до-мам! В Спасске! В детдоме! Крыша прохудилась! Мы - шефы! У них и других дыр полно! Полмиллиона нужно, а где их взять?!.

- Вы во Владивостоке бордюры меняете - то гранитные на мраморные, то наоборот. Базары сносите, строите караван-сараи, куда лотошников загоняете, отчего цены безбожно растут, - выпаливаю я, чтоб чинуша не успел перебить. - На сотню крыш хватит!

"Ах, какой ты умный, твою мать!" - это я читаю в его выпученных очах. А вслух он рубит:

- Базары и бордюры - к Саммиту! Вы ж не понимаете, что город готовится принимать Таких Гостей! Никто не хочет это понять!!!

И вдруг в кабинет заходит мэр, сам Николай Копылович Пушкин. Что за отчество? - успеваю подумать я и тут же получаю ответ: у них, у богатых, свои причуды, отчество наследуют от фамилии предшественника, а себе-то, себе какую фамилию прихватизировал!

- О чём шумим? - с корпоративным юморком пытает мэр.

- Да вот, - пучеглазый кивает на меня, - защитник медведей пришёл. Тех, что в Мингородке, в парке. Кормить их, видите ли, нечем, сгущёнку им давай, мясо. Я бы и сам от такого меню не отказался, ха-ха.  - У него даже плечи опали, когда появился мэр, не только голос, поэтому и "ха-ха" вышло просто так, без восклицательного знака.

Я попробовал снова про мраморные бордюры, но мэр прервал меня и выдал про Саммит всё в точности, что и его пом. В общем, эти двое походя приговорили белогрудок к смерти...

Мысленно поставив их вместо мишек к стенке и "усыпив", вышел я из мэрии и двинул куда глаза глядят. В сердцах, быстрыми шагами дошёл к морю, вздохнул полной грудью и тут только взглянул на дисплей мобильника. Без десяти четыре. Боже мой, я ведь Ромашке свидание на четыре назначил!..

Спускаться с улицы к пристройке мне не пришлось. Она стояла наверху, от мэрии поодаль, ближе к Хореографической школе.

- Оля... Вы позволите мне вас так называть? Я вдвое вас старше...

Она кивнула, одновременно с лёгкой иронией взглянув на "старика". Мы медленно, что называется, прогуливаясь, подходили к владивостокскому чуду - Хореографической школе Васютина, скромному двухэтажному дворцу нежного персикового цвета. Совсем недавно ещё "во лбу" здания была другая надпись: Хореографическое училище ДВГУ. История человеческого, а скорее нечеловеческого коварства буквально на днях завершилась. Справедливость, как ни странно для смутного нашего времени, увенчала эту историю. Бывший ректор университета с "говорящей фамилией" Курвилов, обманом завлёкший балетмейстера Васютина вместе с его детищем Школой "под крыло" ДВГУ и тут же подло расправившийся с маэстро, не пожелавшим удвоить цену за обучение, наконец-то обличён Страсбургским судом, и Школа вновь стала Школой.

О ней мы и разговорились с Олей. Она на время даже забыла о вертевшемся на языке вопросе: откуда я её знаю?

- Вашей Аксинье уже восемь, а сюда, если не ошибаюсь, с шести принимают. Не хотите дочку - к Васютину?

- Я подумывала, - Оля смотрит на персиковое здание так, будто видит его впервые. - Но сомневаюсь в её талантах. Балет - это же очень серьёзное занятие, а она у меня...

- Слабохарактерная?

- Да!

- Ну-у, это, может быть, просто отец пережал... Она же ещё "обдуванчик". А характер у неё есть.

Я замечаю лёгкое, растущее удивление и то самое наивное, детское требование ответа в Олиных глазах.

- Откуда? - прорывается, наконец, вопрос. - Откуда вы знаете... всё?

- Ну, может, не всё, - улыбаюсь я "отеческой" улыбкой. - Но вот, как вас в детстве звали, знаю.

- Как? - ответно улыбается она совершенно Ксюшиной улыбкой. Я интригую, откровенно любуясь ею, тяну с ответом. - Ну, как?

- Оляша.

Пытливый взгляд оттуда, из детства, такой говорящий взгляд, в котором трепещет попытка узнавания: кто же вы, наконец - дядя Коля, дядя Паша, папин или мамин брат?.. Но нет, нет, она же выписывала пропуск к помощнику мэра, то есть нет, никак не Коля и не Паша, а Александр Семёнович...

Оле тридцать, мне пятьдесят.

- Вы... - она совсем теряется в догадках.

- Нет, Оляша, я не родственник ваш.

- Тогда, значит, вы тот, кто поёт: "Просто я работаю волшебником", так?

- Почти так. А давайте, Оля, я поговорю с Васютиным о Ксюше... Будете с ней вместе ездить по утрам сюда, так удобно, правда ж?

- Я согласна, - кивает ромашковая головка.

Мы договариваемся о завтрашней встрече и расстаёмся.

 

                                                       На пеньке

 

Я Родины моей законный сын,

Которому внушения не впрок,

Простой российский пьющий гражданин,

Страны хромая совесть и порок.

                                         Евгений Мельков

 

Следующий день приносит так много всего, что боюсь, он просто не уместится в эту главу...

Спустя полмесяца трамвай мой, раскачиваясь и тарахтя по рельсам, как сейнер мотором, снова идёт к парку Минного городка, уместившемуся в просторном распадке меж сопок. Я спешу на последнее свиданье с белогрудками.

Господи... Боже мой, какие ж они милые, какие добрые, наивные, игривые! Вокруг их просторной клети по-прежнему полно мам и бабушек с детьми, восторженно визжащими, когда большие пацаны дразнят мишек, сулят им конфеты или бананы, а те стараются заработать угощение и вертятся, точно дрессированные цирковые медведи, натурально как делают это вертящиеся протодельфины, которые обитают в тропических водах Тихого и Индийского океанов. Детский смех, хохот взахлёб, медвежий цирк, зелёная весна вокруг, чириканье в кронах ясеней и клёнов, стрёкот сорок в кустах зацветающей сирени... Боже мой, как хорошо!.. Как было бы хорошо, если б...

Я вспоминаю, как малышом, ну да, чуть не полвека назад, впервые попал в цирк и увидел настоящее чудо. Его громогласно, под музыку оркестра, объявили так: "Смертельный номер!!!" Под куполом, в небе цирка, воздушный акробат, держа в каждой руке по тяжеленной гире, прыгнул с одной площадки на другую, между ними было метра три-четыре, и в самый момент прыжка он выпустил гири и... взмыл. И благополучно достиг площадки! А гири упали на сетку, и видно было, видно, что они в самом деле тяжёлые, настоящие. И номер настоящий, смертельный...

Господи, почему, зачем, за что же им, таким милым, мэрские люди готовят смерть, за что?..

Больше не смог я стоять у клети, резко повернулся и ушёл. Куда? А к озеру, пускай замусоренному, но всё равно - к воде. Вода всегда успокаивает.

На берегу, как обычно, сидели горе-рыбаки с удочками, у одного сбоку стояла трёхлитровая банка, в которой плавало несколько мальков - весь его улов, предназначенный любимой кошке. По грязной "глади" озера крейсировала полузатопленная, явно дырявая лодка, а в ней два будущих капитана управлялись по очереди одним коротким веслом, точнее обломком весла, без валька.

Интересно, подумал я, знают ли эти мореходы или их родители, что это за озеро и что кроется под ним?.. И тут же, как говорится, точно чертёнок из коробки, выпрыгнул ответ: да все в Мингородке это знают, но привыкли и... забыли. А ведь под озером спрятано ведьмино гайно - суперсекретный минно-торпедный завод тридцатых годов постройки, говорят, до сих пор живой, весь в смазке, а озеро над ним - на случай аварийного затопления. Не зря же городок - Минный!

Постоял я на берегу озера-огнетушителя недолго, потому как подспудно, где-то в мозжечке, таилась и неслышно тикала мыслишка о Пеньке...

Чуть пониже озера, на пологом склоне распадка, в травяных зарослях стоял, как стол, большой, в полтора обхвата, пень. Место такое уютное, уединённое. Само собой, мужики минуть его не могли и, конечно же, обжили. Вот и сейчас, в будний утренний час, шестеро членов клуба "На пеньке" сошлись и накрыли его самобранкой - глянцевой обложкой толстой бесплатной рекламной газеты "Дальпресс". На ней красуется литровая пластиковая бутылка "пушистика", гидролизного спирта, которым торгуют на базаре китайцы: "Бутырка - сто рубрей". Исходное назначение - для мытья стёкол. С голубой этикетки наивными детскими глазками смотрит на вас пушистый белёк, детёныш тюленя, отсюда и - "пушистик". Бутылка воды стоит рядом. Порезанная на тонкие кусочки, в палец толщиной, селёдка лежит на промасленном тетрадном листке. Хлеба нет.

Так кто же это, бомжи, алканавты?..

Да, одеты как бомжи - затрапезные куртки "адидас" и наши старые, с фабрики "Заря", драные кеды-кроссовки... Но нет же, нет, дорогие обыватели, нет, никакие они не бомжи! Все члены клуба - первоклассные работяги судоремонтного завода, того самого, что неподалёку, на берегу бухты.

Это один из самых больших СРЗ на Дальнем Востоке. Помните, что механик Ромашин говорил о частой смене хозяев завода? Ну так вот сравнительно недавно этот СРЗ купил "полкан", чекист в отставке. Всего лет двадцать назад даже мысль о такой возможности чекисты, если б могли читать мысли, квалифицировали бы как пасквиль на тех, чьи руки чисты, сердца горячи, а голова холодна, как говаривал железный Феликс.

Ну да ладно. Народ заводской поначалу было воспрянул: ура, хозяин пришёл, Хозяин! И взялись за работу. И даже досрочно "Белуху" отремонтировали. Но вскоре из цехов начали исчезать один за другим станки. И не сразу ведь стало известно, куда. Позже, когда уже почти не на чём было работать, узналось, что одни из них просто перекочевали по сниженной цене (б/у же!) на заводы Китая, а другие - туда же, но вообще по цене чёрного металлолома. Ну да, мода такая по всей Руси великой пошла - металлоломить. А моду ж ничем не перешибёшь. На одном только Тихоокеанском флоте два авианосных крейсера "Минск" и "Новороссийск" с полным вооружением продали китайцам, почти по тому самому металлоломному прейскуранту. А сколько туда же ушло танков и самолётов - одним лишь китайцам и вестимо.

Вслед за крейсерами, танками и станками уплыли в Корею, Индию и Китай плавучие доки, плавкраны, ушагали на своих журавлиных ногах краны портальные, укатили автопогрузчики и машины. Цеха один за другим начали обживать торгаши всех мастей - компрадоры да маркитанты. На месте станков, транспортёров и верстаков высились теперь горы ящиков, мешков, коробок с посудой, дорогим и дешёвым тряпьём, как говорится, "маде ин не нашим", консервами, тушёнкой "made in China" и пр. и др. Из четырёхтысячного штата докеров, токарей, слесарей, фрезеровщиков, сварщиков, мастеров формовки и литья осталось лишь два электрика на весь завод да три крановщика мостовых кранов, носивших когда-то многотонные гребные винты, поршня? и втулки судовых дизелей, фантасмагорические коленчатые валы океанских лайнеров, похожие на инопланетных уродов из американских комиксов. А нынче - смех один - кран грузоподъёмностью полста тонн носит по цеху, считай, пух - жалкие центнеры мешков да коробок.      

- Эх, сколько, мужики, золотого инструмента - победитовые свёрла, фрезы, дрели, наборы ключей хром-ванадиевых - я вот этими самыми руками, - сорока- или хрен его уже знает сколькалетний, но по-пацанячьи глазастый мужик потрясает чёрными от ещё незабытой работы ладонями, - своими руками, йопс-тудэй!.. за копейки! на базаре продал...

- Хорош стонать, Зубило, наливай давай! - Весёлый малый, одетый поприличнее других, в рыжем джемпере и такой же кепке с помпоном, электрик Женька даёт отмашку белой, вполне интеллигентской ручкой, точно козырную карту бросает. - Давай, лей, не жалей! 

И слесарь шестого разряда Степан покорно наливает - по половинке - в три пластиковых стакашка "пушистик". Трое, Зубило, Светило и Сварной, то есть сварщик, хлипкий мужичишка в толстых очках-линзах, не морщась, опрокидывают спирт в лужёное нутро, неспешно, по глоточку, запивают водой. Четвёртый, плотник с очень серьёзной кликухой Зензубель, добрый, сразу видно, губошлёп с вытянутой, лошадиной физиономией, и пятый, Опока, бывший литейщик Генка с обожжённым, как от индейского загара, лицом, спокойно, даже не облизываясь, ждут очереди. А шестой,  токарь, Точило, с фигурой борца сумо, которому тоже не хватило стакана, дивным фальцетом евнуха торопит:

- Светило, не держи тару!

Женька-электрик не торопясь, вкусно допивает воду и отдаёт стакашек Точиле. Женька единственный из этой компании, если не считать Зензубеля (о нём - дальше), нашёл в новой жизни применение своей профессии. Он хитро, не нарушая пломбы, раскручивает электросчётчики в обратную сторону, беря за эту неоценимую услугу "по-братски" полцены от нагоревшей суммы. Женька двумя пальцами, как пинцетом, берёт кусочек селёдки и отправляет в рот, красиво и ловко, у самых губ, снимая шкурку с помощью ногтей. Зубило, отследив это действо, пробует повторить за ним, но у него не получается. Махнув правой рукой, он забрасывает левой нечищеную селёдку в раскрытый на О рот, да ещё и комментирует:

- Дельфины так глотают - и вон какие справные.

Сварной хихикает на это, но не закусывает вообще. Видно, из принципа...

 

                                                                  Без любви

 

                                                                       Без любви ходить по свету -

                                                        Нет судьбы печальнее...

                                                          Песня на стихи Н. Лабковского

 

Аксинью без особых заморочек приняли в Балетную школу, и я пригласил Олю после работы отметить это в скромном кафе. Шик-ресторанные времена канули в Лету даже для многих моряков. Но мы совсем неплохо устроились в маленькой уютной "Беседке", в уголке, за крошечным столиком на двоих. Красное сухое вино "Австралиана"  скрасило беседу.

Десять лет назад морская судьба сподобила меня побывать на Пятом континенте, мы простояли в Мельбурне довольно долго и успели подружиться с эмигрантами первой волны, точнее, потомками эмигрантов, добрыми русскими людьми. Вино с таким же названием, только не в бутылке, а в двухлитровом "кирпичике", как называли мы их caskette, первые же гости принесли с собой в нашу кают-компанию. Меня поразило, как чисто объясняются они на родном языке, несмотря на то, что в России жили лишь их предки - деды, в лучшем случае отцы. Эти люди столь явно к тебе расположены, ты чувствуешь себя объектом повышенного внимания, чувствуешь себя уважаемым человеком, невольно вырастая в собственных глазах... Нас с удовольствием катали по городу и даже в буш, эвкалиптовый лес, где нам повезло встретить милейших коал, почти игрушечных мишек, стопроцентно плюшевых, но живых!

Олины глаза радостно вспыхнули спелыми крыжовниками:

- У Ксении есть такой! Мы подарили ей в прошлом году, когда она расставалась с детсадиком.

И снова увидел я этот говорящий взгляд оттуда, из детства. Разговор вполне естественно ушёл в наши детские годы, и тут вдруг выяснилось, что мы оба - островитяне! Оля родилась и росла в Холмске, а я - в печально известном Нефтегорске. Мне бы не вспоминать сейчас о моей малой родине, но куда ж ты, человече, денешься от неё, от своей родины...

Оля сразу почувствовала мою причастность к той давней уже трагедии 1995-го, и я опять заметил у неё ту же пытливость во взгляде. Такая характерна для людей намолчавшихся, настрадавшихся. И, разумеется, замкнутых, измученных невесёлыми мыслями...

Мгновенный спасительный перелёт на Пятый континент воскресил живую нашу беседу в "Беседке". Спасибо коале!

- Заканчивается май, Боже мой, лето скоро, а к вечеру будто осенью поддувает, - Оля поёжилась в своей тонкой фланелевой кофточке, бирюзовой, как летнее небо.

- А в Австралии сейчас в самом деле - конец осени, зима на пороге. Правда, за порогом, даже в Мельбурне, а это ж крайний юг, то есть по-нашему север, пальмы растут, но всё равно противно, зябко. - Я подлил в оба бокала. - За наше лето!

  Оля с улыбкой - бокалы тонко звенькнули - кивнула и пригубила. У неё по-детски пухлые губки, отметилось непроизвольно. "За наше лето", мысленно процитировал я себя и невольно ухватился за это "наше". Какое ёмкое слово, хотя всего лишь местоимение! Наше, то есть приморское -  тут значение нейтральное. Но ведь и другое прозвучало, почти интимное "наше"... И кажется, она это тоже почувствовала.

Пока закусывали (неплохое здесь, а главное, горячее, рагу), я продолжал восхищаться многозначным "нашим" и даже успел возблагодарить Творца за подаренный нам, русским, великий язык, такое богатство! Но тут же одёрнул себя за полы несуществующего пиджака: куда ты лезешь, слон в посудной лавке, какой интим?! Ну да, не свинство ли - подсматривать в супружеской спальне, подслушивать альковные тайны да тут же раскатывать губу?..

Да ладно, ладно, ничего я не раскатывал! Зачем напраслину возводишь на себя? Ох, и любишь ты накатывать бочки!.. Мне вспомнился на миг холодный трюм плавбазы, куда грузили мы бочки с селёдкой. Бочки стокилограммовые, было жарко...

А между прочим, без пиджака действительно не жарко.

Тема погоды - самая ходовая, самая банальная для знакомства - сейчас как раз пришлась "ко двору".

- Австралийская зима на нашу весну или раннюю осень похожа. Мне поначалу думалось: ну и мимозы ж эти австралийцы, свитера натягивают, а у самих пальмы не в кадках. Но вскоре и сам акклиматизировался, стал одеваться, сходя на берег... Хотя на судне, - ну да, как же не распустить павлиньи перья перед красавицей, - холодной водой обливаться не переставал. И шокировал местных, с удовольствием купаясь в море.

- Вы - морж или ивановец?

- О, вы о Порфирии Корнеевиче Иванове знаете?

Оля кивнула:

- Я тоже стараюсь держаться его системы "Детка". Но не всегда, к сожалению, получается.

- Да, и мне субботняя голодовка нечасто удаётся: то в гости позовут, то ещё что-нибудь...

Мы шли к автобусной остановке, ёжась от ветра и косясь на тучу, затягивающую небо над нашими головами. Спускались сумерки, хотя было что-то около восьми. Час пик минул, и в автобусе нашлись свободные места.

- Утром так тепло было, - словно оправдываясь, Оля зябко передёрнула плечами.

В своей легкомысленной ковбойке я тоже нуждался в оправдании.

- Стыдно нам, дальневосточникам, забывать о заповеди: утром выходишь из дому в рубашке, клади в сумку плавки и плащ, а на руку накинь пальто.

- Да, да! - Оля тихонько засмеялась. "Ромашка расцвела", невольно подумал я.

Доехали до Минного городка, вышли и попали под морось, противную, жабью. Да с холодным ветром.

- Бежим? - я взял Олю под руку. И мы побежали. Она не удивилась и не спросила, а я не сказал, что знаю, куда...

На лысину мою неожиданно приземлились то ли комарики, то ли ещё какая-то крылатая мелочь. Я накрыл их ладонью и невольно воскликнул:

- Снег?!!

Такое в мае у нас вообще-то случалось не первый раз. Мы с Олей зашли уже в её подъезд, когда она спохватилась:

- Боже мой, куда ж вы в одной рубашке?! Пойдёмте, я дам вам свитер или что-нибудь другое.

- Если "что-нибудь другое" - горячий чай, не откажусь.

Мы поднялись на самый верхний, пятый этаж и оказались в такой знакомой мне квартире! И такая знакомая младшая Ромашка с косичками, в цветастом халатике вышла навстречу из своей комнаты и пропела:

- Здр-а-авствуйте.

- Здравствуй. Как тебе первые занятия?

Выставленный кверху большой палец и улыбка-солнышко в ответ. И сразу теплом, уютом пахнуло, и я ощутил, как плечи мои под сырой, настывшей рубахой расслабились.

- Ксеня, ты знаешь, что на улице? - Оля спросила это снизу: переобувалась в тапочки.

- Дождик? - не голосок - ручеёк у этой девчонки.

- Снег! - Оля выпрямилась и шутливо пугнула дочь, расширив глаза "от ужаса", как в страшилках.

- Ой! - подыграла Ксюша, отшатнувшись.

И в прихожке стало светлей от наших улыбок.

В зале-гостиной-спальне (квартира - стандартная двушка), пока мама с дочкой занимались на кухне, я изучал содержимое книжного шкафа. Майн Рид и Фенимор Купер - ясно, это для дочки, Пушкин, Толстой, Гоголь - для неё же или сами читают?.. Господи, я и забыл о даре...

Тут же, словно по волшебству, шумно плеснула волна в небесно-голубой борт "Белухи", и на палубе, залитой дельфиньей кровью, в полный рост возник хозяин дома в синем комбинезоне, плюнул под ноги (а моряки вообще-то не плюют на палубу, успел подумать я чуть ли не мстительно), прошёл в каюту, заглянул в зеркало над раковиной, вымыл руки бруском хозяйственного мыла, чёрная вода стекала с замазученных ладоней механика в розовую раковину, лёг на диван и, вынув из-под подушки книгу в твёрдой бордовой обложке, открыл на закладке. Ну да, это ж он и есть, недостающий на полке седьмой том Гоголя, "Письма". И что же он в них ищет, интересно?.. Опять нечаянный вопрос - и нечаянный ответ. "Уединясь совершенно от всех, не находя здесь ни одного, с кем бы мог слить долговременные думы свои, кому бы мог выговорить мышления свои, я осиротел и сделался чужим в пустом Нежине. Я иноземец, забредший на чужбину... и тайны сердца, вырывающиеся на лице, жадные откровения, печально опускаются в глубь его, где такое же мёртвое безмолвие". Это пишет 18-летний Гоголь другу-гимназисту Герасиму Высоцкому. А вот уже Гоголю 23, и пишет он однокласснику Александру Данилевскому: "Прекрасна, пламенна, томительна и ничем не изъяснима любовь до брака; но тот только показал один порыв, одну попытку к любви, кто любил до брака. Эта любовь не полна; она только начало, мгновенный, но зато сильный и свирепый энтузиазм, потрясающий надолго весь организм человека. Но вторая часть, или, лучше сказать, самая книга, - потому что первая только предуведомление к ней, - спокойна, и целое море тихих наслаждений, которых с каждым днём открывается более и более... Любовь до брака - стихи Языкова: они эффектны, огненны и с первого раза уже овладевают всеми чувствами. Но после брака любовь - это поэзия Пушкина: она не вдруг обхватит нас, но чем более вглядываешься в неё, тем она более открывается, развёртывается и наконец превращается в величавый и обширный океан... Ты счастливец, тебе удел вкусить первое благо в свете - любовь. А я... но мы, кажется, своротили на байронизм..."

Что он ищет? Более дурацкого вопроса я не мог задать? Что в книге ищет каждый - да конечно же, себя, любимого, со всеми своими кроссвордами и ребусами. А в Гоголе как не найти себя, если в нём - миллионы таких! Ну и к тому же, у классика, всем известно, тоже были какие-то неподъёмные проблемы по женской части... Ах, как нам всем, читателям-мечтателям, мечтается подобраться к альковам классиков, к их земным грехам...

От Гоголя и "Белухи" меня отрывают мама с дочкой, с двумя подносами - с чаем, ватрушками-печенюшками, тонко порезанным  лимоном и конфетами на блюдцах и в вазочках - вплывающие в залу-гостиную-спальню.

И вот мы уже гоняем чаи под воркованье "голубого экрана" про сегодняшнюю и завтрашнюю погоду "без осадков", про Путина с Медведевым и их чудесную "преемственность власти" и прочую хренотень. Ксюша взахлёб делится восторгами от балета, от Школы Васютина, а мы с Олей обмениваемся улыбками по поводу погоды "без осадков", прелести которой вкусили полной мерой так, точно пережили шторм или землетрясение...

- Завтра, в субботу, 28 мая на главной площади Владивостока состоится...

Дальше я ничего не слышу, я оглох. Состоится, состоится... состоится землетрясение!.. Боже мой, значит, сегодня 27-ое, Двадцать седьмое мая... Господи, прости меня, как я мог забыть... Мама, Лена, доченька, простите! Мир вашим душам родным... Прошло всего пятнадцать лет... да, ровно пятнадцать - и ты уже забыл...

Я вижу, как у Ксюши шевелятся губы, но не слышу ни-че-го и не вижу ничего, кроме этих беззвучно шевелящихся девчоночьих губ. Потом вижу, будто в вязком тумане, как она встаёт, что-то говорит (может быть, "я пошла спать" или "спокойной ночи"), делает балетный книксен, которому сегодня её научили в Школе, и исчезает...

Прихожу, наконец, в себя и вижу большие серо-зелёные глаза, уставившиеся прямо на меня, полные удивления и лёгкой иронии.

- Александр Семёнович, вы где-е-э?..

- Да... Да, Оля, простите... Вспомнил, что сегодня 27-ое... Двадцать седьмого мая 1995-го... ровно пятнадцать лет уже прошло, как в моём Нефтегорске...

- Боже мой, и я забыла! Там ведь у вас...

- Да, тогда... там... погибли мои мама, жена, дочь...

- Простите, ради Бога...

- Конечно, конечно... - и, словно оправдываясь. - Столько лет пролетело...

- Чаю вам подлить ещё?

- Нет, Оля, налейте, - я кивнул куда-то на сервант, - если у вас есть, чего-нибудь покрепче.

- Да, есть, конечно, есть...

Пирамидальная бутылка украинского коньяка "Шустов" возникла на столе вместе с узкими коньячными рюмками, и мы молча выпили. И ещё помолчали какое-то время. И я на миг зажмурился и крепко сжал тисками ладоней виски.  

 - В живых во всём городе осталось лишь 1144 человека... В Нефтегорске дома рассыпались целиком, как доминошные. Такого не было даже в Спитаке в 88-ом... Позже кто-то признался, что такие дома строились "с целью удешевления"... Из завалов доставали живыми жильцов верхних этажей. Те, кто жил внизу... да, так и было сказано: "Стали жертвами экономии, которая проводилась в 1960-е годы". Погибло больше двух тысяч...

- Да, я знаю, Саша... Можно, я вас просто по имени?..

- Конечно. Боже мой, вы же землячка, сахалинка. Конечно, вы всё знаете.

- Я в восьмом классе тогда училась и всё-всё отлично помню. Нас утром построили во дворе, рассказали, что произошло, и отпустили всех по домам.

Мы выпили ещё по рюмке.

- Всё, спасибо, Оля. Я, наверное, пойду. - И я встал.

- Ой, сейчас!.. Свитер... или, может, плащ? Там же дождь, снег... - Олины глаза опять округлились, как тогда, когда она "пугала" снегом дочку.

Огромный синий свитер обвис на мне кулём-мешком, я заглянул в зеркало на двери шкафа - чучело! - и мигом сдёрнул куль. Оля рассмеялась. Покопавшись в шкафу, достала на свет Божий тёплую серую кофту с начёсом. В неё можно было обвернуть меня дважды, что я и сделал. И повернулся к ней спиной, где, чуть слева, но всё же на спине, оказались пуговицы.

- Застегните. - Так жена просит мужа справиться с застёжками лифчика. Оля засмеялась звучным грудным смехом и... обняла меня сзади, пытаясь снять кофту.

Тепло, домашний уют, семейный уют... Которого лишён я вот уже полтора десятка лет... Я выпутался из безразмерной кофты, повернулся и неожиданно для себя обнял Олю. Она выпустила кофту из рук и... вместо пощёчины, которую я успел так ясно себе представить, ответно обняла меня за талию...

Ну и никуда я уже, конечно, не ушёл. Мы допили "Шустова" и погасили свет.

Не кровать, целый аэродром, квадрат размерами в 1 Кличко (украинские ассоциации от коньяка), накрытая ковром, разделась и приютила нас, обогрела, обожгла, одарила. Наше (но ведь не наше же, не наше... да ладно, ладно тебе...) брачное ложе, благодатное, грешное, поглотило, словно пучина морская, двойную нашу тоску.

Под утро мы уснули на часок и проснулись такие оба бесстыдно счастливые и в то же время виноватые. И не могли разъять объятия, пока Оля не сказала тихонько:

- Ксеня сейчас встанет...

Я по-солдатски вскочил, оделся и готов был к утреннему марш-броску. Оля, одеваясь, целомудренно пряталась сначала в одеяле, потом - за шкафом. И я услышал оттуда:

- Не уходи... Сегодня суббота...

Проглотив немудрёный завтрак - яичницу с колбасой, Ксюша убежала в школу. А у нас игра в прятки продолжалась. Оля краснела и прятала глаза, пока я не обнял её. Она по-детски уткнулась в мою грудь и заплакала. О чём?.. Господи, да о том, конечно, что никогда, ни разу... Расстегнув ковбойку, я промокнул ею покаянные Олины слёзы и поцеловал пухлые губки.

- Я никогда... - грудным, сквозьслёзным голосом, - никогда, ни разу в жизни не изменяла мужу...

Ну да, конечно, говоря по-протокольи, я "воспользовался её слабостью", да, конечно, я банальный охмуряла: напоил, уболтал и "воспользовался". Больше того, я ведь воспользовался ещё и тем, о чём она и не догадывается, к счастью, несчастью ли, как знать... Несчастьем её незадачливого мужа.

В общем, вполне можно ставить к стенке. Но вместо этого, вместо заслуженной казни мы снова оказались на брачном ложе шикарными размерами в 1 Кличко. И  снова жадно впивались друг в друга и изливали настоявшуюся, выдержанную, словно мадеру, тоску, облегчая, разбавляя её слезами. Олиными, конечно, слезами. Но и я мысленно оплакивал себя, дважды вдовца...

Через семь лет после гибели жены встретил я большую, как она виделась нам обоим, любовь, хотя Лену, жену свою, может быть, даже втайне от себя, продолжал любить, что называется, беззаветно, "до гроба". Новая любовь длилась долго, без малого опять же семь лет, а завершилась возвращением на круги своя - она к мужу, а я - к б...ству, к случайным подружкам на одну-две ночи. 

Оля, милая, милая, милая Оляша, Ромашка, прости, прости, прости... Без любви ведь... Валентин Распутин неплохо об этом сказал: "В человеке сидят два существа: одно - низменное, животное и второе - возвышенное. Человек есть тот из двух, кому он отдаётся".

 

 

                              На Пеньке - на плахе

 

Мы дети обмана, мы жертвы распада,

Достигли, сражаясь, прижизненно ада.

Мы все, как слепые вожди из народа.

М ы сами слепили для трона урода.

                        Евгений Мельков

 

У Точилы Григория на синей адидасовой спине-аэродроме светло-голубая надпись безграмотно гласит: made in Taivan. Так материковые китайцы нарочитой "безграмотностью" спасают свою контрафактную залепуху от правового преследования. Но что ж бы сумоист Точило без них делал, что б носил? Он нетерпеливо-суетливо наливает себе и, уже прицелившись выпить, замечает протянутый к нему стакашек плотника, обслуживает и его, снова готовится "принять на грудь", но тут подтягивается с тарой "индеец" Генка. Григорий наливает ему и возмущается по-бабьи:

- Вы чё, народ, дайте выпить! То Зуб, то Опока... скоко там ещё вас, ась?

- Вась-вась, - передразнивает его плотник, успев уже выпить и  закусывая.

- А почему ты Зуб? - спрашиваю. Я стою рядом с ним, не участвуя в клубном действе, но никто не обращает на это внимания.

- Он сначала был у нас Долото! - встревает Светило Женька.

- Вы б меня того... ещё Топором крестили... или Обухом! - незло обижается губошлёп. - Я им - про то, шо коттеджи и сауны отделывал красным деревом... ну, этим, жирным свиньям... зензубелем по кромочке фальцы снимал... Вот... Зензубелем и прозвали. А после... того... эт когда языки у их заплелись, стали короче звать - Зуб.

- Леший как-то недопи-и-л, - дурашливо запевает Женька, силясь - с хрипотцой, "под Высоцкого". - Лешачиху свою бил и вопил: "Дай рубля, прибью а то". - И вот уже - дуэтом, Сварной подхватывает: "Я добытчик, али кто?! А не дашь - тады пропью-ю-у долото!"    

- Так жирные ж неплохо платят краснодеревщикам за свои сауны, - это я - прямо в ухо столяру-плотнику и киваю на "пущистика". - Ты бы мог вместо этого - коньяк с лимончиком...

- Да наливали, а я того... не смог - с ими, - Зуб зажмуривается, словно от омерзения. - Ей-богу, отворотило... бросил это дело... Здесь, с ребятами... со своими... лучше.

Тем временем разлили по второй. Но это при мне по второй, а судя по более чем ополовиненной литровке - по третьей-четвёртой. И всё повторилось в том же порядке - слесарь Степан налил электрику, сварщику и себе, а следом токарь - терпеливым литейщику и плотнику. И снова все закусили, кроме принципиального Сварного.

Я только было задался вопросом, на что ж они, а главное, их семьи, живут-могут, как богатырь Григорий, проглотив селёдку, первым начал отвечать на мой непроизнесённый вслух вопрос своим удивительным, пронзительным фальцетом:

- Зубило инструментом с год торговал, да ещё, наверно, не весь продал, ага? - Слесарь кивнул, зажмурившись. - А я натаскал на дачу одних бронзовых болванок, скоко успел скомуниздить, ну и что - на два месяца барыша того всего и хватило, ага.

- И кому сбагрил, китайцам, небось? - успел спросить Женька.

- А то ж кому ещё! - Демисом Руссосом пропел сумоист. - С руками чуть не оторвали, как пить дать, прямо там, на дачах, на гаражах, ну, ты ж знаешь, Стёпа, где китайцы окопались...

Слесарь снова согласно закивал, а Сварной продолжил тему:

- Хэх! И я ж успел тожеть! Электродов пачек десять спёр. И китаёзам, значить, загнал. Хэх! За милу душу взяли! - Сварного качнуло, но он тряхнул головой и посмотрел на нас своими огромными, сквозь очки-линзы, глазищами, словно сквозь стекло сварочного щитка. - А потом, как самому, дураку, надо было, ну, это, позвали на кладбище - оградку сварить... дак сам пошёл на базар! Ну да, покупать... у таких же ж, как сам!.. Хэх!

Мне померещилось: Пенёк ожил, обернулся стройным раскидистым кедром, и под сводом его могучей кроны зычным эхом аукнулось это "хэх" Сварного. И следом - вздох плотника, на стон похожий:

- Э-э-х!.. Братаны, мы такие с вами... того... болваны! Электроды, болванку бронзовую, ключи, зубило - шо мы там ещё натырили? А шо, не могли разве ж сброситься всем... того... хором? Ну да, всем заводом сброситься и выкупить у чекиста по дешёвке, да хоть и в рассрочку... того, цех один... И все, да вот хоть мы, "клубники" Пня вот этого...

- Ет точно, могли б скинуться, - согласился Светило. - Могли б, да не судьба, получается. Не судьба, ет точно!

Трах - и кедр рухнул под пилой "Дружба". А плотник закончил:

- И при деле были б. При-де-ле!

- Ага, при деле, - отозвался молчун Опока, светясь индейским загаром. - Вы-то при станках, верстаках, а мне как, все печи, всю литейку в ваш цех тащить? Или надо было мне нап...дить земли формовочной, ага? Приволочь под окно: давай, жена, розы выращивай и торгуй. Ага?..

И вдруг Сварной, этак кособоко подпрыгнув, истерично проорал:

- Ага! Ага! Баба Яга! - и свалился в траву, свернувшись там колобком.          

Опока молча перекрестил его. А Демис Руссос пропел:

- Слаба-а-ак!

- Да с таким закусоном, - Женька Светило кивнул на селёдочные остатки, - и нам немудрено. Может, сбегать к медведям? Там у них всегда полно харчей...

Вот тут-то я и поведал честному народу о готовящейся расправе над белогрудками и своих хождениях по "коридорам власти". Реакция народа пришлась мне было по душе:

- Йопс-тудэй! - воскликнул Степан Зубило. - Айда, ребята, выпустим белогрудок на природу!

- А менты глядеть будут на вас, ась? - пропел Точило. - Убьют же, как пить дать! И мишек, и вас, голубей.

- Эх, шмайсер бы мне! - размечтался Зубило, взмахнув над головой чёрной ладонью.

- А народ всё глядит в полумглу

На стоящие вилы в углу,

До крови закусивши уста,

Изумляя терпеньем Христа, -

продекламировал я недавно где-то вычитанное четверостишие краснодарского поэта Николая Зиновьева.

- Да, - немедленно согласился Зубило, - сколько можно... изумлять?

- Лет пятьдесят ещё! - это всё Демис Руссос.

- Если не сто пятьдесят, - сделал поправку Светило.

И разгорелся натуральный политический диспут-брифинг. Плотник - примиряюще:

- Пятьдесят, сто пятьдесят... Вы шо, ребята, сто пятьдесят - это много. По пятьдесят - в самый раз. Зубило, наливай!

- Налить-то я налью, - слесарь взял бутылку, но разливать не спешил. - А мне кажется, и вилам стоять в углу надоело, и шмайсер скоро найдётся.

- Ага! - Опока вообще зарделся. - Положат всех! Наш чекист завод наш продал, а главный чекист - всю Россию. И пушки у него все в кулаке, ага! И рука его не дрогнет.

- Ет точно! - подтвердил Светило. - И чеку он уже выдернул и гранату зажал.

- Ну да, чекист-самбист же, - пропел Точило. - Я не удивлюсь, если он положит полстраны, а сам рванёт к немцам.

- Вот, ет точно, к немцам, но к каким? - Светило воздел палец в небо. - Я на днях в одной газете вычитал, братцы, такое! Не поверите!.. В Антарктиде! Гитлер в разгар войны ещё! Основал базу, называется "Новая Швабия". И туда всю войну шастали подлодки и вывозили из Германии науку и  заводы по производству "летающих тарелок"... А потом, в 1947-ом, американцы послали туда целый флот, так "тарелки" разбомбили его и потопили кучу кораблей.

- Йопс-тудэй! - воскликнул в рифму Зубило, молодо  сверкнув очами. - Нашего недомерка только там не хватало. Он если рванёт куда, так только в любимый Берлин. Ну, или под пальмы куда-то, в Таиланд, на Гавайи.

- Хоть денёк бы на тех Гавайях пожить! - размечтался сумоист Точило.

- В калашный ряд тебя не пустят, - съязвил Светило.

- А я бы провожать его пришёл в аэропорт... если б шмайсер раздобыл. - Пацанячья мечта не оставляла слесаря.   

"И всё-таки: убить его" - вспомнилось мне набоковское. И то всплыло в памяти, самое первое из воображаемых наказаний тирана: "Сначала я удовольствовался бы его поражением на выборах, охлаждением к нему толпы".

Как-то неожиданно, словно в самом деле из-под земли, возник у Пенька молодой паренёк в светло-зелёной ковбойке и темно-зелёных джинсах. Немудрено мне было не заметить его на подходе: сплошь зеленя вокруг.

- О! - по-бабьи звонко вскрикнул Точило. - Ты гляди, Рейсмус нарисовался!

Рейсмус - я знал ещё из прошлой, студенческой жизни - это  инструмент для проведения на заготовке разметочных линий или перенесения размеров с чертежа на металл. Это такая стойка с зажимом, а в нём - чертилка. Разметчик намечает центры отверстий, места для обработки. Профессия непыльная, умственная.

- Как вы тут... без меня? - с саркастической улыбкой парень оглядел компанию, лишь на секунду задержав взгляд на горизонтали Сварного.

- Хреново без тебя! - бодро отозвался слесарь. - Сам понимаешь, у тебя ж работа - как у генсека: "Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!" - он встряхнул бутылкой, на донышке всплеснулось. - Будешь?

Разметчик отрицательно качнул головой.

- Не сбивай хлопца с панталыку, он учится, - пропел токарь. - На кого ты, Игорёк, учишься?

- На программиста, - ответствовал Игорёк, явно не лишённый чувства достоинства и превосходства.     

Неожиданно в мозгу затараторила балдёжно-рэповым молодым голосом телереклама: "Мы на яхте провисели две недели…" А "яхта"-то - как у Абрамовича - пароходище!.. Ах, этот Иван Сергеевич Тургенев, ах, отцы и дети, - заахал я мысленно, - обретут ли они тот самый чудесный общий язык, что так здорово и полюбовно соединял в былые времена эти два поколения на Руси? Где она, пресловутая преемственность, ау?.. А впрочем... Да нет же, совсем не впрочем, а совершенно отдельно стоит сей вопрос: нужна ли она нынче? Что детям наследовать - рвачество, трусость и пьянство отцов? Ну да, вот же они и наследуют: провисели две недели - и счастливы по маковку.

- А кто за учёбу - тити-мити? - красноречиво пошебаршил троеперстием токарь.

- Да я вступил в молодёжную организацию "Наши", ну и Путин помогает нам, - скромно потупясь, объяснил Игорёк.

- За так?

- Ну-у, может, не совсем за так...

- Йопс-тудэй! Это ж их "нашистами" зовут! - чуть не радостно вскрикнул слесарь.

- А мне пофиг, пусть зовут. Мне б отучиться скорей...

- Гляди, Игорёк, ты того... перемажешься в дерьме - и шо потом, а? - подал голос молчун плотник.

- Да потом видно будет.

- Ага, - литейщик встрял, - видно будет... через дерьмо.

 - Да я вообще, - разметчик прищурился ("Паренёк крепко себе на уме", - успел подумать я), - вообще собираюсь переходить в другую партию. "Правое дело", слыхали?

Что-то как будто читал я недавно про это "дело". Что? И только задал я себе этот вопрос, как выплыл ответ - из газеты: русский капиталист Николай Алексеев вкладывал миллионы в строительство библиотек, школ, больниц, а олигарх Михаил Прохоров - в американский баскетбол и учредил партию с издевательским названием "Правое дело".

Н-да, издеваться до бесконечности нельзя, не получится. Ещё в 19 веке эмигрант Пётр Дементьев писал из США: "Терпение народа не бесконечно... найдётся какой-нибудь бонапартик, разбудит народ, и он могучим ударом освободит себя от паутины несправедливости". И всё сбылось вскорости - "бонапартик" Ленин разбудил, и несчастный народ угодил из одной паутины в другую. Потом - через "бонапартика" Ельцина - в третью. И ведь качество паутины, по закону эволюции, возрастает.

Зубило тем временем разлил остатки по стакашкам, и из травы неожиданно потянулась к Пеньку рука.

- О, Сварной воскрес! - пропел Точило. И сглазил: рука, не дотянувшись, снова упала в траву.

- Ты знаешь, бывает, шо дотягивается... с десятого раза, - с улыбкой объяснил мне Зуб-Зензубель.

Ну вот, всё допито, клуб "На Пеньке" закрывается. Слесарь сворачивает газету-самобранку, уминает её в чёрный пластиковый пакет и суёт под мышку. Природа, экология не пострадают.

- Эх, бедолага! Ну, спи, Серёга! - как молитву, пропевает над сварщиком токарь строчку бессмертного Высоцкого.

- Не, ребята, надо его поднять, нельзя бросать одного. - Плотник обошёл Пенёк и принялся тормошить сварщика.  

- Пускай человек выспится, - Рейсмус смотрел на Сварного без улыбки и вообще без эмоций, как умеют это те, что "на яхте провисели две недели".

Плотник ухитрился поднять-таки сварщика, оловянными глазами сквозь линзы свои досматривающего сон. Бедолага - действительно, точней о нём не скажешь, электродов пачек десять он спёр в надежде на кладбищенских оградках продержаться... Сварщик, между прочим, шестого разряда!..

Ну, ладно, как говорится... Хотя совсем неладно всё, нескладно, какой уж тут лад!.. Сам плотник вон нашёл вроде бы себя, пригодился в новой жизни, да сама жизнь новая не пришлась ему. А токарь ничего не нашёл, и слесарь недолго продержался, и литейщик неприкаян. Один Женька-электрик при деле, да "дело" у него на чём держится-то, на волоске-предохранителе, считай. Игорёк, тот да, от металла, от чертилки легко сиганул к кнопкам и к "Нашим", такой не пропадёт. По ТВ на днях видел-слышал: бабочки Супермонархи - генетическая надежда вида...

- Айда, ребята, к медведям! - слесарь махнул вперёд чёрной ладонью, тоскующей по "шмайсеру". И двинулась ватага Стеньки-слесаря вперёд, на подвиги. В арьергарде тащились мы с плотником, держа под крендели Сварного. Прямо перед нами маячила светло-зелёная ковбойка будущего программиста. "И что ж за будущее у него?" - задался я вопросом, забыв о своей чудесной способности, мгновенно напомнившей о себе. "Попытка отодвинуть гуманитарные предметы на обочину учебного процесса, - озвучился прямо в мозгу голосом Левитана газетный текст, - привела к тому, что сейчас главным ориен-тиром учёбы становится утилитарная цель - подготовить молодого человека к функционированию в рыночной экономике, к более или менее грамотному заполнению налоговой декларации, и всё".

Май, а сыро и прохладно вокруг. Майские ромашки вон цветут в траве. Но майских жуков не видать - не слыхать, это там, на Западе, на нашем, российском западе, они гудят, как шмели-самолёты, и вроде оттого там тепло по-майски. А тут, у нас на Дальнем, май - тот же апрель.

Набрякшие руки деревьев

Стирают в молоке тумана

Чуть-чуть подсинённое небо.

Укутаны звуки,

Но слышно,

Как плачут деревья,

Как капли

Соскальзывают в траву...

Туман - не туман, а просто подкрались, похоже, ранние сумерки. Я оглянулся и не увидел уже Пенька, хотя мы отошли всего ничего: Сварной больно тяжёл. Зелёная ковбойка Рейсмуса по-прежнему маячит впереди. Ну да, скорость эскадры определяет самый тихоходный корабль. То есть наша несвятая троица.

А идти-то всего метров триста, но вверх же, хоть и по очень пологому склону, правда, без дороги, по траве, по кустам, по первой уже вечерней росе. Что-то прямо осеннее висит в воздухе. Сирень, однако, настойчиво пахнет, весеннерождённая наша.

На медвежьей площадке уже ни детей, ни родителей. Два пацана, два гавроша, явно из ближайшего люка теплотрассы, жмутся к деревьям, что-то или кто-то как будто не пускает их к мишкам, к клети. Темно-зелёный микроавтобус с голубым крестом на боку стоит в нескольких метрах от клети. Четверо в синих халатах застыли рядом. Белогрудки на месте: один стоит, прижался к прутьям решётки, второй прилёг. Ну да, сумерки уже, детское время, спать пора.

- Пацаны, чё вы тут прячетесь? - мы уже поравнялись с гаврошами.

- Та нас прогнали эти, ветераны.

- Ветеринары, - поправил второй.

- Шо, лечить мишек приехали? - плотник высвободил затёкшую руку и подпёр сварщика плечом.

- Ага, лечить, - возмутился второй гаврош, оставив открытым щербатый рот.

- На тот свет лечить, - добавил первый. - Они их подманили бананами и сделали смертные уколы.

- Вон один уже скончался...

Лёд откуда-то из горла пополз к сердцу, я не мог вымолвить ни слова и только смотрел, смотрел, как медленно-медленно сползает второй белогрудка по решётке, трогательно цепляясь когтями за прутья над головой. Гавроши и коновалы, зелёная ковбойка и "адидасы"  завертелись, как на чёртовом колесе. Я обнял Сварного. Он выдержал мой "бараний вес", стопудовый вес мой. Он не пьяный сварщик, он - кедр. Тот самый, в полтора обхвата... Но тут же "кедр" пошатнулся, и плотник, попятившись, зашипел на меня:

- Ты шо-о?

Кедр снова превратился в Пенёк. Я выпрямился. И боднул, натянул, как говорится, на калган пигмееву фигуру мэра. Он рухнул на колени, а головой лёг точнёхонько на Пенёк. Тут же прямо с неба на меня опустился чёрный балахон, облачил меня. Сквозь прорези в маске облачения увидел я в своей руке странное орудие, секиру, сверкнувшую в свете взошедшей луны. Кажется, это самая настоящая алебарда, подумалось, и я замахнулся ею далеко за плечи, как самый настоящий "заплечных дел мастер": х-ха-а!..

И Зубило, заглушая все лишние звуки, дал в небо салют - очередь из шмайсера.

 

Comments