Владимир ГУБИН

Был полон лес…

 Был полон лес невидимой игры,
 журчаний, скрипов, посвистов и стуков
 и множества других нерусских звуков
 июльской необузданной поры.

 Иные я сумел перевести
 на мой язык согласий и созвучий
 и сохранить на тот печальный случай,
 когда леса безгласны и пусты.

 Но, видно, я обману не обучен:
 сценарий счастья воспроизвести
 не удалось. В сезоне немоты
 морозы всё безжалостней и круче,

 а певчие поляны и кусты,
 задавленные снегом, безучастны…
 И с развесёлым соло не согласны,
 хоть ты на всю окрестность им свисти.


 Ловушка

 Был дом как дом, но что-то в нём
 меня манило день за днём.
 Наверно, я играл с огнём
 неосторожно!

 Там женщина жила одна.
 Она красива и стройна
 была, а также и умна,
 вполне возможно.

 А в доме крыша не текла,
 хватало света и тепла,
 из бронебойного стекла
 мерцали окна.

 Однажды мимо я не смог
 пройти, поднялся на порог.
 Моя одежда, видит бог,
 совсем промокла.

 Но, заглянув в зеркальный шкаф,
 она дала мне тёплый шарф.
 Мы выпили на брудершафт,
 смежая пальцы.

 И не расстались мы с тех пор.
 Открыт наш дом, накрыт и стол,
 а в телевизоре – футбол…
 И я попался.


 Времена года

 Осень

 Когда ты уходила,
 вся земля,
 вернее, то земное,
 что снаружи,
 приобрело название –
 зима.
 Но всё твоё осталось
 глубже,
 глуше…
 Зима

 Твоих одежд покрой
 озвучен, свеж и светел.
 Вечернею порой
 зажгла метельный ветер.
 Сказала – всех удач,
 сыграй или заплачь!

 И я играл – всерьёз,
 без слёз, в твоём оркестре
 и те, что пел мороз,
 заливистые песни,
 и руной заклинал
 подлёдный лёт блесны…
 И твой финал играл
 на дудочке весны.

 Весна

 Но я не знал, что ты – такая.
 Прошёл, казалось, целый век,
 и я забыл тебя. Пока я
 держал в горсти холодный снег,

 он в ней, как в туче, тихо таял,
 и с пальцев капал мутный дождь…
 И я не знал, что ты – такая,
 но вдруг увидел – ты идешь.

 Подорожное

 Селенья серые, как мох,
 приникшие к песчаной почве.
 Последний верный пёс издох,
 и писем не приносит почта…

 Петроглифы родных домов
 и клинописи огородов –
 в строке истории народов,
 в ряду несчисленных томов…

 Поземки

 Позёмками по зимнему шоссе
 летел в «сурфе», куда, не понимая,
 лишь ветер за собою поднимая,
 не зная, кто же я и где же все…

 Не ведая, откуда мы и кто
 вселился в нас душой огнеопасной
 и нами населил в мечте напрасной
 великое безмолвное ничто.

 Спешат позёмки путь перебежать,
 перелететь, внезапной перелиться
 слезой в глаза – и мне не заслониться.
 Им не уйти, а мне не избежать…

 И с места происшествия назад
 не повернуть постыдно и позорно.
 О, родина, зима моя, позёмка,
 хочу остановиться, опознать

 твой бледный лик… Но ты уже в иных
 обличиях в путях неосторожных…
 Позволь тебя увидеть, если можно,
 хотя бы из канавы придорожной,
 и прошептать посмертный светлый стих.
 
 Четырежды восемь
***
 Я видел, как в потусторонний мир,
 мерцающий стерильной белизной,
 входило солнце, в тот начальный миг
 казавшись милосердия сестрой…
 И я себе сказал: держись, мужик,
 ведь всё нормально, утро настаёт,
 и не тебе ль оно в последний миг
 целительную чашу подаёт?

 ***
 О, мечты, смешные фигурки,
 воскресайте, дразните, празднуйте!
 Ещё раз поиграем в жмурки
 на дороге, что жизнью названа.

 Где-то рядом гремят в ладоши
 так заманчиво и навязчиво…
 И горят подо мной подошвы.
 И глаза у меня завязаны.
 
 ***
 Так быстро наступали сумерки,
 как надвигаются тоннели.
 Рекламы так плескали суриком,
 что лица встречные горели.

 Казалась дружба непреложной
 того, кто шёл, локтём касаясь.
 И ложь была такой надёжной,
 что не хотелось доказательств…

 ***
 Когда гремят такие грозы,
 не бойся – это божий суд.
 Ещё не высохшие слезы
 за нас, безбожных, упадут.

 Ещё – спасён… И на таёжный
 заброшенный аэродром
 нас приземлит, ещё возможно,
 ещё не смолкших крыльев гром…
 Про любовь

 Нет уж, нам не понять растакую-сякую любовь.
 Да и что нам до тех, кто влюблён и любим.
 А пошлём, да подальше, мы этих влюблённых

 по дорожкам, которые где-то
                           уже задубели листами дубов,
 а местами вовсю зарябили листвою рябин
 и оклеились листьями клёнов…
 
 Жёлтый шар

 Жёлтый шар, давая фору
 городскому светофору,
 поднимался, будто в гору
 по спиральной колее,
 в набегающую тучу,
 в перламутровую кучу,
 находя места получше,
 чем на сумрачной земле.

 Жёлтый шар внизу оставил
 маяту дорожных правил,
 переполненных отравой,
 но ещё живущих, нас.
 Вот он вынырнул из смога
 выше крыш, пониже бога.
 А под ним – моя дорога,
 в жирных выбоинах грязь.

 Жёлтый шар – сигнал опасный,
 ведь совсем ещё не ясно,
 что зелёный или красный
 будут пущены вослед.
 Может, там, куда я еду,
 ничего уже и нету,
 и не ждут меня к обеду.
 Но на то обиды нет.

 Жёлтый шар – предупрежденье
 силы трения скольженья
 о конечности движенья
 из земного виража…
 …То ли по ветру носимый
 грустный смайлик Фукусимы,
 то ли русская душа
 отлетала, не спеша.

Стрижи

Ещё осанка хороша,
не избегаю куража,
ещё могу, легко дыша,
из западни спасти стрижа.

А птица стриж – особый вид.
В полёте ест, в полёте спит
и любит – высший пилотаж! –
в двойном полёте, отче наш…

Итак, с молитвою малыш
на свет явился, чудный стриж,
но ставший в возрасте слетка
самоуверенным слегка.

Он зацепился за карниз,
что над родным гнездом навис,
и крикнул: «Стри, пока не стар,
пора лететь в Мадагаскар!»

Ну что же, летняя пора
прошла, укрылась мошкара
в подвалах городских болот…
Закончился сезон охот.
Стрижи готовят перелёт.

Такой уж выдался расклад
в природе, что и я бы рад
хоть со стрижами улететь,
чтоб от тоски не умереть.

Но я не думал о стрижах,
я весь погряз в своих делах.
И вдруг – как в море с миражом
и словно  по сердцу ножом –
столкнулся взглядом со стрижом.

Моим друзьям не повезло.
Они построили гнездо
в двойном стеклянном витраже
стены, на верхнем этаже.

И оперившийся Икар
взлетел, не глядя, и попал
с размаха в узкий переплёт
фасадных окон… Поворот,

такой нечаянный, в судьбе
не пожелал бы я себе…
А между тем, я будним днём
и сам сидел за тем окном,

ничуть не думая о том,
в каких полётах много раз
я счастлив был, ну, а сейчас
с толпой компьютерных таблиц
играю блиц…

Так вот, прошел очередной
пустопорожний выходной,
и в понедельник наш отдел
собрался для служебных дел.

Смотрю в оконное стекло
и вижу… чёрное крыло
стрижа между двойных пластин
стекла и слоя паутин.

Пичуга вольная – одно,
а если вдруг к тебе в окно
влетит?.. Среди плохих примет,
давно известно, хуже нет.
 
Но я приметам – не судья,
притом что целая семья
стрижей держалась, как могла,
и уж совсем изнемогла
в остекленелости стекла.

Случилось так: отец и мать
стрижонка бросились спасать
туда, где бился со стеной,
как из страны невыездной,
неосмотрительный герой.

Да как ни бейся, а стена
вся наглухо застеклена.
Будь, стриж, ты трижды альпинист,
а всё равно сорвёшься вниз.

…Настала ночь, но не луна
взошла, а краешек окна,
чуть приоткрытый в кабинет,
где выключить забыли свет.

Сквозило мутное окно 
(но тем и занято оно)
и в чинный канцелярский стиль
конторы добавляло пыль

из незаделанных щелей…
А что касается стрижей,
такое грустное кино
мы все не видели давно…

…Я, чуть дыша, окно открыл,
не повредив прекрасных крыл.
И, словно в храме образа,
мне в душу глянули глаза.

Видал я раньше – нет, не страх –
высокомерие в глазах
у птиц и помню с давних пор,
как в бухте меж курильских гор
 
избитый родичем орлан
на льдине погибал от ран,
и как он гордо посмотрел
на нашу шлюпку и… взлетел!

А был почти готовый труп…
Да что там остров Итуруп!
В своем дому, у гаражей,
где стон машин и брань бомжей,

я выезжаю из ворот
под оком царственным ворон,
а воробей, живой пока,
из лужи смотрит свысока.

Такой у птиц высотомер,
не принятый в системе мер…
Но мой рассказ – живой пример
из более высоких сфер.
В которых так легка рука,
когда ведет меня строка,
пока могу, ещё дыша,
из рамы вытащить стрижа…

…И вот последнее тепло
к Мадагаскару утекло.
Там чертят небо три стрижа,
крылами острыми скользя.

Четвёртым – мне бы, да нельзя…
Сижу, бумагами шурша,
за пыльной рамой. Мой черёд
придёт
в какой-то
лётный год.

Телепортация

 Отразилась от разных зеркал,
 излучилась из фокусов линз
 и исчезла… И я не искал,
 словно выкройки с тех же лекал,
 у прохожих похожести лиц.
 Я – знаток беспредметных примет.
 Но и я не учёл одного:
 не закончился эксперимент
 освоения новых планет
 с выселеньем из мира сего.

 Где же твой воплотился фантом?
 Не найдёт и всевидящий Хаббл.
 Я и сам-то не знаю путём,
 что случилось со мною потом,
 когда свет притяженья ослаб.


 На вечную тему

 Жил в городском захолустье
 один неизвестный поэт.
 Искал он в словесном искусстве
 на вечные темы ответ.

 Собравши наличные деньги
 он сборник сонетов издал.
 Но все были заняты делом,
 а книжек никто не читал.

 И был бы поэт бесполезен,
 когда бы не свойство одно:
 он, кроме изысканных песен,
 игристое делал вино.

 И часто за чашкою чая
 в кругу всевозможных друзей
 читал он стихи, наливая
 вино из больших бутылей.

 Он гостю выкладывал душу,
 а тот улыбался и пил…
 И кто бы его ни послушал,
 довольным домой уходил.

 Ведь было известно поэту,
 что, сколько ни лей дураку,
 а мудрый уносит по свету
 запавшую в сердце строку.

 Понимаешь ли…
 
 Понимаешь ли, в жизни иной
 мы ублюдками были и стервами,
 что-то очень поганое сделали
 и наказаны этой страной.

 Не виновны поля и холмы,
 оскверненная нами природа.
 Только рабская мудрость народа,
 только сами, проклятые, мы.

 Отбывая пожизненный срок,
 мы желаем устроиться прочно.
 Но уходим из жизни досрочно,
 не усвоив прошедший урок.

 В нас молчат до предельной поры
 воровские, холопские гены,
 чтоб однажды поднять в топоры,
 в калаши и мешки гексогена.

 И тогда даже лучший спецназ,
 охраняющий верхнюю банду,
 не охватит зачистками нас,
 не загонит в кровавую баню.

 Всё сметет всенародная рать,
 совершая трагический подвиг…
 …И допустит собой управлять
 свору самых жестоких и подлых.

 А за то, что мы в жизни иной
 были красными, были и белыми,
 но прекрасной отчизну не сделали,
 мы останемся с этой страной…

Шум поезда, простое дело…
 
 Шум поезда, простое дело –
 как с телетайпного листа,
 прочесть... Но за дугой моста,
 полоска звукового тела

 потеряна… Куда летела
 состава гулкая игла,
 кого она не сберегла
 у неизбежного предела,

 не объяснила, а хотела…
 По правилам её игры,
 мы все – на острие иглы,
 но верим, время не приспело.

 Воткнуло утро белые дымы…

 Воткнуло утро белые дымы
 в кирпичные подсвечники на крышах.
 А для глухих, не отряхнувших тьмы,
 и для слепых, которые не слышат,

 за шторами, за ставнями – ничто
 не лучше доморощенного смога.
 И, поднимая воротник пальто,
 не задержусь у вашего порога.
 Прощай, Иркутск! Сметай в проулки снег
 и штукатурку рухнувшего года…
 Но кто откажет мне ещё на век,
 на чёрный день вернуться в этот город?

 НЛО
                          Тарелла - каравелла инопланетян. 

 Кто там, в тареллах убогих,
 потрёпанных звёздным ветром?
 Ночью, в час неурочный...
 Прими их и обогрей.

 Это наивные боги,
 которые слепо верят
 в сильных и непорочных
 мудрых своих людей…

 Удалянчи

 Ты далече?.. Да я – в Удалянчи
 полечить заболевшие пальцы,
 и в душе обнаружилась течь…
 Семь часов из Харбина на север
 совершенно отсутствовал сервис,
 но включился автобусный сервер,
 щебетала китайская речь.
 В хмурые мысли вплетался
 звукоиероглиф китайца,
 и зарубцовывал ранки
 словоелей китаянки.

 Доктор Лэй поучал в Удалянчи:
 где не падаешь – не ударяйся,
 но из путаниц выйди на путь.
 Даже если окажешься болен,
 не показывай мелких пробоин
 от нелепых житейских разборок,
 повинуйся велениям сутр.
 От суеты удаляться,
 и ничему не дивиться.
 Что не дано в Удалянчи,
 не удалось и да-Винчи…

 Так и жить бы, в китаях скитаясь,
 постигая чужую ментальность
 по модальности – ян или инь.
 Отделяя от плевел орехи,
 в Удалянчи бы ехать и ехать,
 оставляя зарубки и вехи,
 а на карте искать Сахалин.
 Чтобы услышать в итоге
 ямбы на ямах дороги…
 Нет в Удалянчи иной,
 кроме дороги домой.

 У пожара

 Обуглены безглавые углы,
 ещё не все погашены угли,
 и тайным жаром угрожает пепел…
 А небосвод и холоден, и светел.

 И холоден, и светел небосвод,
 и пуст, как незаполненный кроссворд,
 пока его строка по вертикали
 не совпадет с твоей в горизонтали.

 В свете телефона

 Жаль, я не художник,
 а хотел бы стать,
 чтоб с уменьем должным
 тебя нарисовать,

 когда с постели в спальне
 слетаешь ты на звон –
 выключить нахальный
 мобильный телефон.

 …Освещена до пола,
 до бледных пальцев стоп,
 в нимбе ореола,
 ты ищешь кнопку «стоп»…

 Ах, мысленно я создал
 немыслимый сюжет…
 Ни в Лувре, ни на Сотби
 такой картины нет.

 В цирке

 Два клоуна, игривый и угрюмый,
 умело выставляли напоказ
 один – свой вечно неуместный юмор,
 другой – непробиваемый сарказм.

 И было так, пока один не умер.
 Другой не понял юмора и слёг.
 И вот уже один сегодня убыл,
 а завтра и другого минул срок.

 …А в цирке объявили новый номер.
 О тяготах забыв, простолюдин
 смеялся так, как будто и не помер
 и не умрёт, ни разу, ни один.

                                              Сахалин


Comments