Татьяна КОЛЕСНИКОВА

      ***
Примета северного лета -
Отходит вечный мох от сна.
И опытом душа согрета,
И ясностью охлаждена.
И чрево полое гитары
Струнами маковых стеблей
Поет, что здесь гнездятся пары
Совсем не северных кровей.
Устелет ложе нежным пухом
Самец, как самка терпелив.
Сезон открыт, но ловит ухо
Холодных вод большой прилив.
И на земле обетованной
Средь нескончаемого дня
Я буду избранной средь званых,
Дарящих радостью меня.

        ***
Прекрасно, билеты в кармане!
У всех юбилеев в долгу
Я тем, что опять к милой маме
В деревню приехать смогу.
В дороге мечтаю, как буду
Из влажного снега круглить
Снежки. И по белому чуду
Едва наступая ходить.
Уж праздник к полудню, а дальше
Покатится время с холма.
Накину твой виды видавший,
В котором зима- не зима,
Забытый давно полушубок
И детством далеким пахнет.
С обветренных срезов зарубок
Смолистые слёзы, как мёд

          ***                                                                                          
Мне снился сон, в нём было всё знакомо,
Твой дом ласкала ясная заря.
Я ветерком влетела невесомо,
И встрепенулся лист календаря.
Над полом цвета зреющей пшеницы,
Стен белизну тенями серебря,
Порхали, будто бабочки страницы,
Из нашего с тобой календаря.
Тревожа листья солнечной герани,
Деля восторг цветочного огня,
Я поняла: ушедший ранней ранью
Ты где есть, но нет нигде меня.

     ***
Зазывала тебя, чтоб любовью согреться,
Но сама обжигала печалью, любя.
Золотится листва. Я – осенняя женщина,
Я осенний свой свет берегла для тебя.
И пурпурный венок источает нетление,
Свеж и ясен кленовый его аромат.
Я – осенняя женщина. Это прозрение.
В этом воздух прозрачный, как лёд, виноват.

     ***
Морозы возмужали и окрепли,
А я всё кисть рябины тереблю.
Зачем же мы с тобой, как ветры треплем,
Немое, беззащитное «люблю»?

Прощанья вопль отдай душе болящей,
Как хор несуществующих фонем.
И это будет самым настоящим,
Пусть даже незамеченным никем.
    ***
Пахлава!  Пахлава! Пахлава!
                                     Это было на море.
Черепахами к берегу льнули
                                              на дне валуны.
Пахлаву, чебуреки,
                      с кричащими чайками споря,
продавали по берегу
                        старые женщины и пацаны.
Жить на юге, наверное,
                                это не очень-то просто,
В Чёрном море ноябрьском, холодном
                                                искать рапана,
А потом, проклиная пронзительный
                                            холод норд-оста,
Чёрной тушью под лак
                            на ракушках писать имена.
И укладывать стопкою ровной
                                            древесные спилы -
Заготовки салфетниц, подставок
                                     для жарких кастрюль,
Чтобы всем отдыхающим летом
                                             с лихвою хватило
Увести можжевеловый запах
                      в свой северный краткий июль.
Пахлава! Пахлава! Пахлава!
                                         Распевают черкесы
В крае греческих мифов и амфор
                                         с коническим дном.
Зеленеют на дне винодельные
                                               древние прессы,
Угощает Абрау-Дюрсо
                      виноградным янтарным вином.
                                        
          ***
Занавешено окно
Старой шторой поперек.
В желтом полюшке ромашки,
Да нечастый василек.
За окошком ясный полдень,
В бликах солнца водоем.
Под салфеткой ждет нас полдник,
Нынче мы с тобой вдвоем.
В лепестках пахучей руты
Затерялся алый мак.
И бегут, бегут минуты,
А часы тик-так, тик-так.

           ***
В этом мире, где я совсем одна,
Ты пройдешь и не заметишь меня.
И сердце больно заноет.
В этом мире, где я совсем одна.
Постепенно догорит лето, а пока...
Вдруг душно пахнет цветущими травами
С обочины дороги, по которой я иду.
В этом мире, где я совсем одна.
Над прудом, заросшим кувшинками
Висят голубые и бронзоватые стрекозы.
В тишине вдруг плюхнет лягушка
И взлетит испуганный кулик.
В этом мире, где я совсем одна.
Дичает садовая малина,
Выбравшаяся на волю,
И зонтики чертополоха с готовностью
Поднимаются в воздух от малейшего ветерка.
В этом мире, где я совсем одна.
И долго будет ворчать мама,
Почему так долго я иду
В этом мире, где я совсем одна.
И сладкой будет переспевшая малина
С самых нижних веток...
И я подумаю: хорошо, что есть мама
И тот, кто пройдет и не заметит меня.
И сердце больно заноет
В этом мире, где я совсем одна.

 СТАРОЕ КЛАДБИЩЕ ЗА МАЯКОМ

Летят на тропинку плоды шелковицы.
Оплачен терновый венец
Покоем, где вечность листает страницы,
Над непокоем сердец.

Улиткам меж листьев, прохлада живая –
И время, и место, и дом.
Здесь каждый во времени пребывает
Неповторимо своём.

Колючесть нехоженых трав не пускает,
И сосны скрипят, наклонясь.
В местах, где незримо рушится камень,
Стирается надпись и вязь.

        ПАМЯТНИК

Прости меня, солдат,
               что ты из бронзы вылит,
А я сейчас жива,
                                     как никогда.
Афганская война,
                        пробившая навылет,
Из боя вывела
                              погибшего сюда.
Прости меня,
                            так Родина велела,
Чтоб ты,
            познав немыслимый предел,
Средь запахов
                          сосны и можжевела
Печальным и неузнанным
                                                 сидел.
У ног твоих
                         созвездья тамариска,
Шатром деревьев
                                   тени сплетены,
Над символом
                          оправданного риска
Минувшей неоправданной
                                                 войны.

САЛЬВАДОР ДАЛИ "РОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА"

Тугие оболочки разрывая,
Вгрызаясь в известь множества скорлуп,
Я заново и заново рождаюсь,
В слезах и боли надрывая пуп.
И с чиркающим в небе звездным стреком,
Прощаясь, вижу новую звезду.
В себе от Человека к Человеку
Страдая и надеясь, я иду.

БОЛЕЗНЬ

Больна? Творцу угодно.
Не сетую, не злюсь.
Я временем свободным
С соседкой поделюсь.
Я поделюсь дрожаньем
Души своей на боль.
Великим обожаньем
По имени Любовь.
Не отвернусь от вздоха
Несвежей  простыни,
Когда ей очень плохо,
И рядом нет родни.
Нехитрый суп сварганю,
Бельишко состирну.
Глядишь, а баба Маня
Уж отошла ко сну.

ЛЕБЕДА

Нет, не отодвинется
Лебеда - кормилица.
С каждым годом все видней
Правда горькая о ней.
Солнцу вешнему верна,
Ты с войной обручена.
Под алмазной твоей свитой
Сердце мягкое сокрыто.
Ты не впрок, не напоказ.
Ты - сорняк для сытых глаз.
Где трухлявый перегной -
Встанешь радужной стеной
Межи радостно заполнишь
И нечаянно напомнишь:
Трудно было прокормиться –
Ты во щах была царица.
В хлебе жмых да лебеда –
Вдовам горе – не беда.

МОРОЖЕНАЯ ЯГОДА

Изморозью взялся алюминий
А потом слезами изошел.
По неровной выбранности линий
Капли пробираются на стол.

Лаковые звуки деревянны,
Перекатны и округло-ледяны.
Будто с замороженной поляны
В кузовке домой принесены.


           ***
Светло и печально рождается стих.
Но вслушайся - ты не один.
С тобою созвездия высей земных
И звезды небесных глубин.
Мерцанье снегов и мерцанье росы.
И лиственный теплый прибой.
Беззвучно скользящие в вечность часы
Светлы и печальны с тобой.

   БЕЛЫЙ  МАК.

Он съёжится весь в отсыревшей кошаре,
Где божьи овечки нашли в непогоду приют.
Меж грязных тарелок уснёт. Как сдувшийся шарик
Обмякнет чистейший, прозрачный его парашют.
Лишайник на скалах. Его желтоватые шали,
Срастаясь с породой, умножат нетканый узор,
Где трещины в камне веками ветра засевали –
На пыль плодородную – пыль оживающих спор.
Он пил, как мгновение жизни свободу обретший,
Пьянящего ветра на травах настоянный грог.
Минуя уступы, явился чудно и безгрешно,
Украсив нависший над
                           берегом каменных плит козырёк.


        ***
Рассвет в районе – старожиле
Смотрел сквозь редкую канву
Рябин, что окна сторожили,
Не подпуская к нам Москву.

И нет значительнее таинств,
Чем это таинство теней,
Как будто разом поквитались
За годы памяти о ней.
          ***
Мчат номеров бесконечные титры
На разноцветных авто.
Маются в клетках арбузы, как тигры -  
Не покупает никто.
Невозмутимо холодное солнце,
Двинулось в путь к горизонтной кайме.
Нехотя с дач возвращается социум,
Вишни укрыв от мороза к зиме.

           ***
Основою упрям глагол немецкий «vollen»,
Подвижнический дух у нашего «посметь».
Мой русский крепко матом  пересолен,
С ним легче жить и в бой идти на смерть.
Войну фашист расписывал по тактам,
А ты, мужик российский, грубиян,
Был смелым, одержимо и бестактно,
Был от усталости смертельной сыт и пьян.
Перчили в байках матерные перлы,
Светлее становилось на душе,
Ты снова был блистательным и первым,
Не вылетев на этом вираже.
И никакой не выдержать бумаге
Горчайшей радости твоей ярчайший гол.
 Ты на изрытом пулями  Рейхстаге
Сквозь слёзы выцарапал: «Мама, я дошёл!»

            ***
У стен московского Кремля
Субтильнотравием покрыта,
Живёт российская земля
В мазках случайных маргариток.
Как бархат мох на кирпичах,
Седых дубов ветшают кроны.
И в серых шалях на плечах
Ждут корма наглые вороны.
Озарены зубцы бойниц
И государевой короны
Рябинозвездием зарниц,
Багрящим временные троны.
  
   ***
Без одежды клёны – цапли,
Листья – слёзы, листья – капли.
Сопок синие изгибы,
А в распадках – желтизна.
Повернуть на лето, либо
Ждать белесого зерна?

Из сгустившегося чрева
Ждать небесного посева.
Ждать нежнейшего…
Ждать снежнейшего

                          ***                                       
             В неизвестном июле,
             Что пока незнаком.
             Будет пчёлка выюливать
             Над ежистым цветком.
             Там и в мыке утробном,
             И во влажности глаз
             Я услышу подробный,
             Запашистый рассказ.
             За зелёной лощиной
             Будет клеверный лог.
             И не зычный мужчина,
             А простой пастушок.

                                    ***
             Далёкой дубраве тенистой
             Таинственный снится покой…
        Солдатику в робе пятнистой
        Любимый мой город – чужой.
.        Из скального грунта деревья
         На сопках понурых растут.
         Над мхами болот недоверье
         Вершит комариный свой суд.
         Мальчишки, пехота лесная,
          Простите за вольность, не зря ж
          В таёжности отчего края
          Оттенки берёт камуфляж.
          И в дальних тенистых дубравах,
          И в цельности скальных пород
          Мужчиной быть – гордое право
          Исток изначально берёт.

                ***
Вьются змеи арабской вязью.
Замер столбиком чуткий тушкан.
Юго-запад гористой Азии.
Иссушающий почву «афган».

Дав свободу сомлевшей отаре,
Бросив эху отрывистый крик,
Припорошенный пылью старец,
Лбом с чалмою к коленям приник.

Свод законов в нетленном Коране –
В мир иной  непреложный мандат.
Здесь же, ни за какие афгани
Горсть солёной земли не отдаст.

В прошлом – запах крови и гари.
Время битв – отработанный куш,
Воевавшими в братском Афгане,
Не жалеющим братских душ.

                ***
Кручу-верчу своей судьбою,
А в результате – вот те на:
Пока готовилась я к бою,
Уже закончилась война.
Назвали дамою беспутной,
Но кто покажет, где мой путь?
Сокрыл Господь в тумане будней,
Тропинку высветлив чуть-чуть.
Не огибая быта рощи,
Которым не было числа,
Я шла к себе почти на ощупь
И наугад по жизни шла.

               ***
А с природы взятки гладки.
В страсти бешеном огне
Все звериные повадки
Проявляются во мне.
Я молчу в своих сомненьях,
Я дерусь за свет и хлеб.
Инстинктивно, даже в лени,
Примитивный мозг не слеп.
В жизни всяк своим утешен,
Гладя чувства, как парчу,
Вдруг замечу – взор твой бешен –
И в ответ тебе рычу.

***
В асфальт закатана земля.
Дома – высотки- великаны.
Балконы, лоджии-карманы.
В них, сигаретами смоля,

Сидят мужчины вечерами.
Дома – громады-кенгуру
Ведут с людьми свою игру
В надёжность мира.


НА СТРОЙКЕ 50-Х

Тот фильм – советский разговор –
Бодрит, не тиская.
Из синевы: «Гони раствор!» -
Кричит артистка.

Синел её комбинезон,
Белел не батник –
Футбольной майки эталон.
И губы бантиком.

К обеду с булочкой кефир
В бутылке коренастой.
Кричит начальник-бригадир:
- Работай на сто!

И признавая глаз раствор
Раствором кругозора,
Летит с небес: «Гони раствор,
Чтоб без комков и сора!»

МОЯ  ЗЕМЛЯ

Из болота вынута
И в болото брошена.
В зиму – заморожена,
В лето – заморошена.
Сыро субтропически.
Все наряды, спички,
Летние привычки
Можно смело вычеркнуть
И прочесть: обмануты.

***
Отчизна! У тебя так много лиц.
Милы мне оспин древние рябины,
Холодный мрак неузнанных гробниц,
Кариатид натруженные спины.

Белы снега и вороны черны.
Бадьи в натёках льда на коромысле
Горят, как свечи русской старины,
Будя печаль души и радость мысли.

Таёжных лап игольчатый навес
И на тряпице чёрствая просвира…
Ты – в бирюзе божественных небес
И в антраците гибнущего мира.

***
Этот сад-листоград. Он сырой и
                                                     продрогший.
В чуть заметных разрывах сталистых
                                             небес между крон.
Этот сад не забыт, не заклят и никем
                                                       не заброшен.
А на время оставлен до будущих светлых,
                                            счастливых времён.
Вот ещё одна капля, задумавшись,
                                                  звучно сорвётся.
И увижу я чётко в короткий заждавшийся миг
Непроглядную тьму векового
                                                 ночного колодца
В ней отцовский печальный, звездою
                                                 сорвавшийся лик.
На рябиновый дар – полноту восковатых
                                                              соплодий
Птичий гомон сорвётся в далёких
                                                        ещё февралях.
Ведь полно ещё карт у природы в
                                                  набухшей колоде,
Как в саду запоздалого мёда в укромных,
                                                   надёжных местах.
АВГУСТ

Последний кон персоне августейшей
На краешке у лета Богом дан.
Теплом прохладным царственно утешить
И одарить, оправдывая сан.

Трут ювелиры мхов нежнейшей замшей
В росистой поволоке стёкла линз –
Вести узор финифтью, доказавшей –
Прозрачен золотой осенний лист.

Дозариваться яблокам душисты
Цветочным сеном в шубенках дыша.
Из неба, звездами июльскими прошитом,
Произрастает августа душа.

***
Как в русской поговорке – зуб неймет,
Что ясно взору внутреннего ока.
На море пива можно строить флот
С хот-догами – ракушками барокко.

Где Пушкин, Чехов с улицей Тверской
Пересеклись в метро подземном гуле –
Лишь в праздники вели кулачный бой.
Да барки по Москве-реке тянули.

И полнили торговые ряды
С капустой, ягодой и яблоками кадки,
На пробу в плошках вязкие меды…
Под звук подков по новенькой брусчатке.

Здесь пушкинский иль чеховский герой
Со мною рядом бродит, сбросив маску,
Чтобы дышать заснеженной Москвой,
Лететь по льду горы со мной в салазках.
***
Принимая парад, не приемлющий фальшь
У густеющих вод, остывающих пляжей,
Город мой, я врастаю в твой серый асфальт
У осенних ворот с тополями на страже.

Погрустнели черты у твоих цветников
Цвета солнца и жгучего чили.
Я взрываю корнями твой кожный покров,
Так меня тополя научили.

На дорогах чужих городов приголубь,
Подогрей мои вольты и герцы.
Проросли мои корни в души твоей глубь,
Как твои проросли в моё сердце.

***
Жизнь загадочна, как тора
Сложно самое простое –
Дорожает жизнь, которая
Ничего уже не стоит.

***
И серостью домов, и чуть коричневатым
Ажуром зябнущих, безлиственных ветвей
Творится красота, чей каждый атом
Так близок тишине в душе моей.

Как ёлка светофор горит на глянце клавиш.
По счётным палочкам разметочных полос
Уйдёшь, октябрь, а уходя прославишь
Безлюдье площадей и серебро волос.

А утро белизной, и слабеньким морозцем,
И бликом солнца на серьёзных чертежах
Войдёт, как первое знаменье первородства
Зимы в дальневосточных рубежах.
***
Агония. Агония. Огни…
По городу пройди и обогни
Угрюмый парк и замерших аллей
                                                ветвленье.
Агония привычных представлений
Мнёт сердце, будто теста ком.
Знаком, знаком ответ-переворот
Принять хорошее и, зная о плохом,
                                                    любить…

***
Небо – поле. Месяц – плуг.
Звёзды на пашне наружу вывернуты.
Поэт – не волк, его на испуг
Ни взять никому. Праздный кивер, а ты
Прикипай к голове, пробитой насквозь…
И лишь поэт – вперёд! Вперёд!
Ведь нет на свете пули такой,
Которая слово твоё убьёт.

РОДИНЕ

И эта боль, и этот пот, и этот бег,
И эта кровь – единственная Родина.
Твой сын – простой обычный человек
Не будет сожалеть о том, что пройдено.

Пожары суши и отраву рек,
Горельников чернеющих безмолвие –
Всё вынесет обычный человек,
Умрёт за Родину и слова не промолвит.

Надежд караты, втоптанные в грязь,
Простит и проживёт свой век без мести.
От Родины своей не открестясь,
Он путь её с надеждой перекрестит.              
***
Вновь мир охватывает кризис,
Который, видно, Богом дан.
Вновь вера припадает к ризе
Устами нищих прихожан.
Ну почему не в настоящем?
Кто произвёл закон такой?
А нужно ждать, пока обрящем
По смерти славу и покой.

***
Перекручусь, перезайму, переживу
И жизнь свою перетряхну, забыв:
И прежде, и сейчас, и впредь
Я, оглушённая, оказываюсь средь
Проблем, закономерно разрешённых.
На глянцевом кувшиночном листе
Новорождённый чистый лягушонок.
Простор и даль видней.
Там нет меня меж молотом судьбы
И дней моих горячей наковальней.
Меж кухней и унылой спальней.
Там нет меня уставшей и босой,
Там нет меня больной и раздражённой.
И счастливы мужья земли и жёны…
Тропой, от обывателя сокрытой,
Уйду, чтоб умереть. Прекрасной Афродитой
Из пены распушившейся морской
                                                 взойду.
Из пепла, к возрождению влекома,
Пробьюсь необратимостью потерь,
Пробьюсь теплом руки, прощения и дома
И неисповедимостью путей.

***
Я – шиворот-навыворот Коперник.
Небесное растрачивая злато,
Считаю свои жалкие копейки
От маленькой до маленькой зарплаты.

Хотя и понимаю: через сито
Меня, людей пылинками и сором
Просеется в ничто и труд, и сытость,
Останется лишь то, что невесомо.

***
На страницу выпавшего снега
Пролилась рябиновая кровь.
То восходит мудрости Омега,
Возвещая вечную любовь.

 И ноябрь выписывает строки
Волнами заснеженных дорог.
Ночью, где мы вместе одиноки,
Днём, где каждый порознь одинок.

Счастье дней неровного ограна,
Будто шаг в ночи, изменчив слог.
После ссор, зализывая раны,
Отползаем в темноту берлог.

И могу ль я в жизни поручиться
Болью сердца, ясностью дорог
За себя, взглянув в родные лица,
Чтоб понять: никто не одинок?

***
Услышьте меня. В тишину источая
Полынь своих слёз, я гитару возьму.
И сизых туманов крылатая стая
Тотчас поплывёт в непроглядную тьму.

Любите меня, и моё откровенье
Проплачет нагая душа в тишину.
Лишь зимушка веером снежным овеет
И тихо прошепчет: «Не обману».

Однажды, на свет появившись ничьею,
Одна меж людей, а с собой – не одна,
Я зимних раздумий качнула качели,
Как дочь твоя кровная – тишина.

Как быстро души опустела обитель,
И крикнуло эхо во тьму никому:
- Услышьте, услышьте! Любите, любите
Потоки души, неподвластной уму!


***
Был хорошим, и горело
Сердце, как в огне.
Оказалось – эта ноша
Вовсе не по мне.

И качались утром белым
Гроздья воробьёв.
Самых нужных не сумела
Отыскать я слов.

Оказалось – всё казалось
В жизни и душе.
Эту жизнь, какая малость,
Не вернуть уже.


Comments