Анатолий ПОЛИЩУК

Свет очей моих

 

Я волшебно красив. Очень-очень-очень мордатый стройный брюнет с изумрудными глазами!

 А батька - урод. Еще и пенсионер! Страшно ограниченный! Но я - безумно талантливый воспитатель. Уже научил его командам:

 - Пить!

 - Кушать!

 - Открыть туалет!

 - Гладить меня нежно, а не изо всей дурацкой прыти!

 - Почесать меня вот здесь!

 - Вермишель - не котячья еда!

 - Картошка - не котячья еда!

 - Гречка - не котячья еда!

 - Не кури в мою сторону!

 Сегодня у нас праздник: год, как я нашел его и приручил. Правда, у пенсионеров свои идиотские воспоминания о прошлом. Он сейчас приготовит роскошный обед с килькой или колбасой, мы обожремся: я - от голода, а он от типичной пенсионерской жадности. Я развалюсь на кушетке, он - на диване, начнет вспоминать:

 

 - А такая холодрыга была! И ветер! А меня только на пенсию проводили! Случайно через этот дворик пошел! Кто-то так жалобно мяучит. Поднял тебя, а ухо уже отморожено. Ах, думаю, бедолага! Вот и будешь мне теперь вечным другом, карнаухий - Карыш, то есть…

 Люди не знают, что у нас, котов, совершенная память! Все события жизни записываются у нас в голове как бы на пленку, идеально точно. И я откручиваю пленку назад: мороз и ветер, да, были. Идет нетрезвый человек, шатается. Говорю: - Мужчина, если возьмете меня на руки, я покажу, куда идти, чтобы вы не заблудились.

 А он, это правда, взял меня на руки и т.д.

 Но пусть выдумывает! Брехня его безобидна. Поврет себе пенсионер и счастлив! Я не возражаю. У меня другое сейчас занятие: одним ухом слушаю его враки, а другими мозгами размышляю, как бы обучить его сложным понятиям. А то говоришь ему: - Не пускай ты свою сестру на порог! - Он отвечает:

 - Что, Карыш, на балкон хочешь? Там холодно!

 Или начинаю метаться по квартире, прыгать по шкафам, заглядывать за холодильник, он: - Что, Карыш? Невесту пора искать?

 Не знает, что для его же пользы обязан я шушу найти и изничтожить! Да у меня масса высоких духовных запросов! Тюпики, к примеру, пощепетать! Ох, одно слово, пенсионер…

 Батька смеется с дивана: - А помнишь, я тебя на прогулку повел? Как ты испугался!

 Не могу описать точно, что такое Прогулка, но убил бы батьку тогда! Но кто бы потом меня любил? У нас обоих замечательный вкус: он горячо и преданно любит меня, и я горячо и преданно люблю меня. Но та "Прогулка"!

 Мне и раньше его шутки казались тупыми! Те же прятки! Выйдет утром в подъездную дверь и где-то там затаится на целый день! Я давно уже обнаружил, куда он вышел, сижу около двери, кричу: заходи! А он только вечером заходит. А соседка ему: - А ваш котенок, бедненький, без вас целый день так плакал, так плакал!

 Вот тоже дура!

 Но Прогулка!

 Он целую неделю хвастал, какая это прелестная штука. А мы тогда питались так: он наварит вермишели, польет бульоном, мясом еле пахнет, говорит: ешь! Я от обиды слезы жую: - Мясо где?

 Отводит глаза, наверно, сожрал втихомолку.

 А тут невиданная Прогулка… Думаю: это целый шмат мяса! Или большая рыбина! Предвкушаю…

 Несет он меня по подъезду, принюхиваюсь, где тут жрачка. А он наружную дверь открывает, проносит меня еще несколько шагов и бросает вниз!

 О боги! Видели бы вы, как обустроил он треклятую Прогулку! Неслыханно-великанская халабуда! Синий верх этот пенсионер вообще не догадался закрепить, и он на меня быстро падает! Неслыханно-великанские столбы с зелеными тряпками на меня валятся, вот-вот задавят! Лампу на самом верху устроил несуразную, - качается и тоже падает! Понаставил разных людей, они все ко мне бегут, чтобы поколотить. А еще чудовищные звери на четырех ногах нечеловеческими голосами кричат: - Ща сожрем!

 Ужас мой не передать! Я потом половину пленки из памяти выжег, а все равно куски с диким ужасом и болью остались. Главное, знает ведь, идиот, не люблю я никаких других квартир кроме нашей, не терплю никаких других людей! Да мне вообще никто не нужен, я только сам не умею из-за подъездной двери сумку с рыбой доставать!

 Я после Прогулки неделю с ним не разговаривал и не ел. Спрятался за шкаф, думал, какую бы Прогулку ему устроить!

 Его сестра нас навещает, говорит: - Ты бы Карыша кастрировал! А то закотует, да пропадет! Сам с горя загнешься!

 Не знаю, что такое кастрировать, но тюпики мои похолодели. А батька отвечает: - Что Бог решил, то и будет. А я уродовать друга не дам.

 - Ох, - говорит сестра. - Шиза косит наши ряды!

 Не знаю, кто такая шиза, но радостно ее подбадриваю, выкашивай их ряды, выкашивай! На фиг нам с батькой такие сестры!

 И я его простил за Прогулку.

 

Будет тут на меня каждый занюханный пенсионер веником замахиваться! А потому что ваза сама со шкафа свалилась! Сидела-сидела себе на верхотуре, да и сверзилась! Смотрю, летит. Я еще удивился: куда ж ты, дура! Разобьешься! А может, ей так и хотелось - чтобы вдрызг! Женщин разве поймешь? Меня сразу талантливо озарило: батька на меня подумает, я рраз - и за шкаф. Веник туда не достает. А он еще так обидно кричит: - Старинная ваза, китайская! Мы бы ее на три кило мяса сменяли! Тебе уже пять лет, отморозку, а все прыгаешь, как котенок!

 Я знаю, что все равно он раздобудет угощение для праздника, но из-за трех кило мяса очень горько. Ваза сволочь…

 А вообще мне нравится, когда батька чего-нибудь из дома утаскивает - тогда мы неделю без вермишели живем! Он значительно поумнел. Должен признать, в этом не только моя заслуга как воспитателя, но и его старательность. Ему нравится меня слушаться и понимать. Это среди батек редкость. Сколько раз твердил ему: на фига нам телек? Потом он меня понял, унес его, принес целую сумку всячины! Так же с фотоаппаратом было, с часами напольными, с игрушками бесполезными типа вазы…

 У нас в подвале с пацанами клуб, мы каждый день собираемся, обсуждаем, что лучше: мясо, рыба, или китти-кэт, у кого лучше батьки или мамки. Бывает, до драки дело доходит - это когда из-за дамы сердца спорим. В соседнем подъезде Цаца живет, расфуфыренная такая неженка. Когда готова котят зачать, к нам в подвал приходит, давайте, говорит, хоть посмотрю, какой вы здесь срам да грязь развели. Мы ее правильно понимаем, каждый - в боевую стойку… Трижды я всем хвосты наломал, а последний раз оплошал. Помойный Васька не блюдет рыцарских ритуалов, - чтобы спеть там перед началом боя устрашающий гимн, чтобы спиной правильно все боевые изгибы изобразить, - а я забыл, что он подлый. Я только песню начал, а он сбоку всей тушей на меня, когтями по брюху - и порвал! Неделю я там отлеживался, думал, кранты! Брюхо хуже всего заживает. Потом пополз домой, меня батька у подъезда подобрал, когда я уже свалился, замерзаю потихонечку и Кошке небесной приготовился привет сказать.

 

 Бежит домой мой пенсионер, трясется:

 - Свет очей моих! Не угасай! Я же без тебя же …

 А я только и мечтаю на родимой кушетке небу душу отдать.

 Он меня выходил. Колол какой-то дрянью, больно! Был бы здоров, за один такой укол ему глаза бы выцарапал! Потом думаю: он не виноват, что пенсионер! Уродился такой! У Цацы от Помойного Васьки котенок без глаз родился - он же не виноват? Его, правда, сразу утопили. Может, так и надо? Смотришь, пенсионер родился - утопить его не думая, и всем спокойно, и он не мыкается.

 Потом думаю: нет уж, мой - пусть живет. Сколько мы с пацанами за жизнь ни говорили, никого батьки с руки не кормят. А мой кормит! Даже если проклятая гречка на воде, - я все равно ем. Потом рассказываю в подвале пацанам, они уважительно слушают, и даже парная телятина, которой Цацу закармливают, на них такого впечатления не производит. Потому что у нас это высшая доблесть.

 Но все равно тупо-ой!

 Цаца рассказывала, неподалеку есть дом, называется "магазин", а там колбасы, рыбы, мяса - завались! Люди приходят и выбирают, что кому нравится, домой несут.

 Батька приходит бледный, губы синие, на меня не смотрит, - чую, пожрать не удастся. Говорит: - Беда, Карыш, кошелек с пенсией украли.

 И месяц мы сидели на картошке!

 Я каждый день криком кричу: - Сходи в магазин, дурень, мяса набери!

 Отвечает:

 - Бедные мы с тобой, Карыш…

 Кричу:

 - Бедные должны кушать еще лучше!

 Он ту же пластинку: - Бедные мы, свет очей моих!

 Я только лапой махнул.

 Сели сегодня с батькой наше пятилетие отмечать, сестра притащилась. И - меня тискать! А я - на шкаф. Тебя бы, дурищу, на улице кинулся бульдозер тискать, то-то довольна была б?

 Батька рад ее видеть, садись, говорит, с нами ужинать! Она говорит, ага, я от макарон по-флотски только и бываю счастлива до посинения! Чего ты не поменяешься на окраину? Приплата будет, хоть без макарон поживете!

 Я настораживаюсь. Мою квартиру менять - это что-то новое. Я здесь всю шушеру уничтожил, мы здесь с батькой своего легкого светлого воздуха надышали, - и меняй родное на чужое? Нет, я лучше на макаронах!

 Батька отвечает резко: - Я отсюда Таню хоронил, и меня отсюда понесут. Точка.

 - Шиза-шиза, - вздыхает сестра. - Тогда женись на соседке! И ей теплее, и за тобой поухаживает, и за котом придурочным!

 Что она говорит про меня - меня не волнует. Никогда не интересуюсь, что обо мне думают мыши или женщины. Но соседка? Чтобы в моей квартире эта злыдня? Лучше сразу серпом по тюпикам.

 Батька отвечает достойно: - После коньяка мочу не пьют.

 Когда я не любил Прогулку, но к общению меня уже тянуло, батька придумал вот что. Нарисовал на картонке слова: "Люську позовите!" Повесил мне картонку на шею и посадил под соседкиной дверью. Я не понимаю ничего, но сижу. Он же рядом, батька мой! А он нажал кнопку звонка и тихо так шурх обратно домой. Соседка вышла, прочитала мою бумажку и стала неприлично громко смеяться. А потом в проеме двери я эту Люську, кошку, увидел, заинтересовался, и только туда, а соседка меня ногой небрежно швырнула и дверь захлопнула. Никогда больше в жизни меня так не оскорбляли. Били - больней, а унижать - не унижали. Я на эту дверь кидался как бенгальский тигр, пока батька меня в охапку не сгреб.

 

 Злая и коварная ведьма-сестра уходит, а мы с батькой празднуем. Снова разваливаемся, где кто, батька старую песню заводит: - А ты такой маленький, несчастный… Отморозок такой, вот-вот замерзнешь! Ухо, смотрю, отваливается.

 Не браните его, память такая у пенсионеров!

 Я закрываю глаза, а перед тем, как задремать, вспоминаю с предельной точностью.

 Черный мороз. Пьяненький батька слоняется бесцельно по нашему дворику, я говорю ему строго, но доброжелательно: - Мужик, выпил - иди домой! Замерзнешь, неровен час!

 А он берет меня на руки… называет Карышем…

 

 Под нашим балконом страшный кошачий ор.

 Батька говорит: - Опять твои кореша о политике спорят?

 Я с гордостью смотрю на батьку, любуюсь учеником! Как он верно понял!

 Кто-то рассказал нашим пацанам, что в Америке, если кто кота хоть немного обидел, того сразу начинают лупить до смерти! И сейчас Рыжик и Мурзик обсуждают тонкости и детали. Например, чем бьют провинившегося. Рыжик утверждает, что палкой, а Мурзик - что дубинкой. Для дискуссии очень важно, у кого голос толще, нрав драчливей и шерсть лучше встает дыбом. Но оба спорящих практически в одном весе. Почти час Рыжик орет: - Паааалкой! И так же надменно Мурзик: - Дубиииииинкой!

 Сейчас дело в том, у кого дыхалка лучше.

 Но мне эти споры неинтересны. Мне уже - десять лет! Давно убедился, политика бесплодна. Спорь - не спорь, а кто злее - тот прав.

 Я давно - мудрец. Могу сутками не ходить к  пацанам в подвал, размышляю. Хотя - какие они пацаны? Многих из наших нет. Помойного Ваську убил дворник, Цаца отравилась свежей рыбкой. Оставшиеся друзья и враги - серьезные мужики. Мы не любим лишнего ора, в бой кидаемся спокойно и сурово, без гимнов, потому всегда побеждаем; кошек берем без мяу: схватил за шкирку и взял.

 В моей жизни есть нерешенный вопрос, он мучит меня. Я провел жизнь достойно. Но когда Небесная кошка спросит, что во мне надо усовершенствовать, прежде чем снова рождаться, я открою рот и - и буду молчать, как несчастный пенсионер. Красота моя волшебна. Ум, память - также. Все остальное - просто идеально. Годами изумляюсь своему совершенству, изъянов не нахожу. Да, карнаухий я… Но из-за этого я получил имя Карыш, от которого тоже отдает небесной музыкой.

 А так, ни в чем себя не улучшая, заново рождаться нельзя.

 Вот и маюсь, что бы придумать!

 Батька, правда, от мыслей отвлекает!

 Его с утра скрючило, не может встать с дивана и даже поворачивается с трудом.

 Говорит: - Карыш, иди по мне потопчись! Слышал я, коты сердце лечат!

 Я знаю, что он меня поймет, отвечаю длинной фразой:

 - Не вылечу я твой ревмокардит! До телефона доползи.

 Он осторожно скатывает себя на пол, на четвереньках тащится к телефону. Разговаривает. Ему-то хорошо, ему в следующей жизни совершенствуй себя да совершенствуй! А я, идеальный, мучайся!

 Батька так и лежит себе навзничь в прихожей, просит: - Просто поброди по мне… На прощанье.

 Мне не нравятся его разговоры последних дней, ворчу: - По тебе ходить - лапы вывихнешь! Одни кости да ямы!

 Укладываюсь к нему на грудь поближе к правой стороне, чтобы не давить сердце, он нарочно сдвигает меня влево. Ерошит слабой рукой шерсть, почесывает мои любимые места. Я подвигаю к его пальцу краешек рта, у батьки это называется - почесать Карышу улыбку. Чешет. Мурлычу, пытаюсь снова погрузиться в достойные мысли. Батька, конечно, начинает орать песни. Считает их колыбельными.

 - Муси-пуси, миленький мой!

 Получается у него всегда коряво, я вздрагиваю и просыпаюсь, смотрю сердито: шиза все-таки косит и наши ряды!

 Он, чтобы подлизаться, затягивает:

 - Наверно, в следующей жизни, когда я стану кошкой...

 Кошкой ему не стать. Пенсионеров в коты не берут. Да их никуда не берут! Называется: тупиковая ветвь эволюции. Мне впервые становится его жалко.

 Мне однажды попался на улице такой малой котейка. Он поздней осенью трое суток под скамейкой сидел, плакать уже не мог - а никто из людей его не пожалел, не прибрал. Я проходил мимо него во всем бойцовском грозном величии - у него не было сил меня испугаться.

 Сидит больной усталый малыш, смотрит на белый свет несчастными глазами, спрашивает: за что?

 Почему у всех - тепло, веселье, добрая еда? Их ласкают и лелеют, повязывают бантики, устраивают праздники? За что меня так?

 Что можно ответить? Замерзнешь сегодня ночью - спросишь у Верховной Кошки…

 Я мурлычу, тыкаю носом батьке в подбородок и шею, лащусь к нему, как он любит, страстно хочу внушить: станешь перед своим Богом, попроси, чтобы пенсионером не рождал!

 Потом приходят чужие люди, уносят батьку, он успевает сказать: - Карыш, на кухне еда и вода. Скоро, наверно, сестра придет, заберет к себе…

 Я сердито отворачиваюсь.

 Ночью в небе лопается тонкая струна, понимаю - нет больше у меня батьки.

 "Придет сестра-а… заберет к себе-е…"

 После коньяка мочу не пьют.

 Лягу клубком у входной двери, буду дремать и вспоминать свою жизнь, потихоньку уйду к небесной Кошке-маме. Я уйду в светлых воспоминаниях о любимых боях, о славных кошках, о том, как доблестно мы с тобой, батька, стояли против всей шушеры, как мы верно берегли и любили меня и были счастливы вместе даже от флотских макарон.

 Прощай, свет очей моих!

 Я закрываю глаза и бережно отматываю пленку все дальше и дальше, к началу своей точнейшей на земле памяти. И вот оно, лучшее даже у богов воспоминание!

 Тонкий и светлый снег по всем просторам. Потерявшийся в пути и в себе усталый глупый пенсионер. Он под хмельком и в слезах, и

 не знает, стоит ли дальше двигаться. Я изумительно грациозно вспрыгиваю к нему на грудь, нежно обнимаю лапами, талантливо нахожу самые нужные слова: - Не бойся, бать, мы уже вместе, не бойся ничего! Я тебя доведу!

 Он перестает реветь, шмыгает, доверчиво глядит на меня, и даже его пенсионерское лицо светлеет и становится на миг красивым. Мы идем. Вместе…

 

 Послесловие сестры: - У него и кот придурочный был! Представьте: на кухне мешок " китти-кэта" и таз с водой. Я-то боялась, вдруг лихоманка кака, зараза, санинспекцию вызвала. А ветеринар сказал: умер от истощения и обезвоживания организvма.

 

Comments