Валентин НИКИТИН

                              В раю побывавший                              

                                  Записки литератора

 

        Окончание, начало в предыдущем номере

 

                         

В авиакатастрофе обвиняли только экипаж

 

Меня всегда поражали в самое сердце катастрофы. В среде летного состава говорят, если гибнет летчик-истребитель, плачет пол страны, если транспортный экипаж - вся держава. Первую катастрофу я пережил в Гаровке, когда разбился вертолет Юры Бычкова. Этот экипаж охотился с воздуха на диких животных да зацепил несущим винтом то ли за деревья, то ли за землю. Он упал набок, подломленная лопасть мощно ударила по кабине вертолета. Командир экипажа Юрий Бычков погиб. Мы хоронили его и, казалось, будто с гибелью Юры что-то оборвалось внутри и образовалась пустота, от которой веяло смертельным холодком. Тогда я понял, насколько опасна летная профессия.

В мае 1984 года была еще одна катастрофа - жуткая и глупая по своей внутренней сути. Гаровский полк к тому времени уже служил в Хабаровске. Тогда по городу ходили разные кривотолки. Все знали: что-то случилось в авиационной войсковой части 35471, базировавшейся на Большом Аэродроме, но многое оставалось неясным для штатских лиц. Военная система страны умела хранить тайны, соответственно относилась к тем, кто погибал не как герой. Сохранение секретов требовалось для того, чтобы о тех, кто в армии руководил, не сказали дурного слова. Но так ли уж не виноваты военачальники в смертях своих подчиненных? Сегодня я имею возможность поделиться с читателями своими мыслями и некоторыми подробностями давней летной катастрофы, в которой погиб экипаж Александра Захарова, по прозвищу Сашка Вентилятор.

В мае родственники и близкие тех, кто пережил то чрезвычайное происшествие,  ежегодно собираются на могиле борттехника этого экипажа Михаила Городнего, единственного кто похоронен в Хабаровске, остальные - на родине. Родственники и военные летчики вспоминают, как это было...

Сначала на безоблачном небе появилась точка, которая стремительно приближалась, все увеличиваясь в размерах. И вот уж можно было разглядеть очертания самолета. Сменный руководитель полетов смотрел на него без особого внимания и интереса. Что может быть привлекательного в том, что самолет-лаборатория облетывает системы радиотехнического обеспечения? Самолет миновал Дальний, затем Ближний приводы, торец полосы аэродрома Смирных на Сахалине и метрах на двадцати понесся над нею. Чуть взмыв, сделал правый разворот, пошел по "коробочке". Руководитель полетов сказал бы им, чтобы соблюдали высоту согласно инструкции, но промолчал, а потом совсем потерял интерес. Уж хотел было закурить. Но что это?! Самолет с большим креном пошел вниз и ударился оземь. Руководитель в ожидании взрыва медленно оседал на стул, оцепенев от ужаса и страха. Взрыва не последовало. На месте падения разлетались в стороны фрагменты самолета, вверх поднялись дым и пыль. Через минуту снова  было тихое синее небо.

Минут через пять подъехал командир местного авиаполка. И сразу же от диспетчера доложил в Хабаровск командующему 1-й Воздушной армии о чрезвычайном происшест-вии. От него пошли доклады командующему войсками Дальневосточного военного округа в Хабаровск, а также в Улан-Удэнскую ставку и в Москву. Тотчас о случившемся узнал командир войсковой части 35471 полковник Юрий Савчук. Из Хабаровска на Сахалин отправили самолет с комиссией на борту, руководителем которой был назначен заместитель командующего 1-й Воздушной армии генерал-майор В.  Н.  Каменский.

Мне не пришлось побывать на месте катастрофы, я в этот день стоял в наряде дежурным по штабу, но все видели те, с кем я служил. По рассказу одного из членов этой комиссии майора Владимира Попова, место катастрофы представляло собой перепахан-ную площадку. На большой площади валялись разъятые двигатели, куски обшивки, лонжероны, искореженные до неузнаваемости панели кабины летчиков. По документам значилось, что кроме наземных механика и техника, обслуживающих самолет-лабораторию, в экипаже должно быть шесть человек: командир А. Захаров, правый летчик А. Проценко, штурман С. Мясников, борттехник М. Городний и еще бортмеханик и бортрадист. Когда же снесли останки в одно место, оказалось, что погибших почему-то пять человек. Куда делся еще один?..

Сашка Захаров, будучи еще курсантом, сам изъявил желание пройти преддипломную практику на одном из аэродромов под Хабаровском. Он родился, вырос в Балашове Саратовской области, служить бы ему в тех местах, но потянуло в далекие края. Служившие с ним, в том числе и я, всегда видели, насколько он был подвижен, на месте не усидит. Однажды он полетел с нами на Итуруп.

В те времена куда бы экипаж не прилетел, он обязательно посетит все магазины и скупит все, что было дефицитом в Хабаровске - московская карамель, копченая колбаса, черный кофе, что-то из тряпья, к примеру, джинсы. Мы сходили в магазины, расположенные рядом с пирсом. А когда возвращались назад через ручей по камушкам, все перепрыгнули через воду нормально, а Сашка, самый молодой и ловкий среди нас, поскользнулся на камне и упал в воду.

По окончании преддипломной практики, сдачи государственных экзаменов он и служить попросился в Хабаровск. Александр какое-то время летал на "правом седле", затем успешно завершил вывозную программу и стал командиром экипажа. И вот тут опять-таки на Итурупе случился мистический казус. Кто-то из членов экипажа привез на остров полный рюкзак пива. Этот напиток в те времена можно было свободно поменять на лососевую икру. Диспетчер нам сказал, что полетим назад в Хабаровск только послезавтра. А в транспортной авиации всегда действовала установка: хоть день да наш. А по сему налили бутылку спирта, втиснули ее в середину рюкзака с пивом и пошли в гостиницу. Дорога была скользкая. Сашка сам вызвался нести рюкзак, за спину закинул, и когда мы уже увидели огни гостиницы, он упал прямо на него. Ушибся ли он, ни ему, ни нам было не до этого. В рюкзаке жалобно звякнули бутылки. Не один я подумал о том, что им… а вслух сказал: "Каюк в каяке!". Тут же вскрыли рюкзак. И вот ведь, ни одна бутылка с пивом не разбилась, а со спиртом, бывшая в центре, в мелкие осколки.

Первое летное происшествие в экипаже Захарова, с которым летал в то время я, совершено на Сахалине. При взлете с аэродрома Сокол Захаров по живости своего характера без команды с земли быстренько занял высоту 1500 метров. Я вел внешнюю связь и подумал, что Захаров не расслышал эшелон, который дал нам руководитель Южно-Сахалинского аэроузла.

- Саша, нам дали 1200 метров, а у тебя уже 1500.

- Ой, - сказал Сашка и отдал штурвал от себя.

 Но было поздно. Точно такой же эшелон 1500 метров руководитель Южно-Сахалинского аэроузла разрешил занимать встречному борту, который шел на снижение. Я сидел в ожидании удара и уже прощался с родственниками, говоря Богу: "Прости мою душу грешную". Однако самолеты пролетели друг от друга буквально в нескольких метрах. Фух ты! Внутри все вмиг ослабло. Но с земли раздался громовой голос руководителя полетов: мать-перемать, вы что делаете?! Это он нам. И нам же высказал свое неудовольствие тем же матерным слоганом командир снижающегося самолета.

Кажется, попались. Все это записалось на магнитофон. И мы в дальнейшем, чтобы не наговорить на него лишнего, уже не пользовались внутренней связью.

 - Ну что, ребята, готовим запястья.

- В смысле?

- Наручники будут одевать.

- А ты с магнитофоном можешь что-нибудь сделать? - спросил Сашка у меня.

Он толкал на преступление. Впрочем, магнитный речевой носитель - это тоненькая проволока, она часто запутывалась без вмешательства извне. Смотрю, как назло горит зеленая лампочка, а значит, магнитофон работает исправно. Я ничего не обещал.

Потом мне пришло в голову, если сделаю из магнитной ленты "бороду", то плохим специалистом буду я. И меня станут не только всячески порицать, но могут выгнать с летной работы. Мне это надо? Сашка тогда отделался выговором.

Еще незадолго до гибели у Александра был Анадырь, где в полете на самолете-лаборатории Ан-24, в котором командиром опять-таки был он (меня перевели в другой экипаж), прямо в полете разрушился и высыпался на землю редуктор двигателя. Об этом доложил механик. Голос его еще звучал в наушниках, а двигатель уже вошел во флюгер. Самолет резко бросило в сторону. Сашка удерживал его, делал все, чтобы, как он потом скажет, "не сыграть в ящик". Борттехник в это время сообщил:

- Двигатель во флюгере. Проси посадку, заходим на одном.

Это уж потом приземлившись там же, в Анадыре, всем экипажем думали, что делали в воздухе так, а что не так. Все курили и у всех дрожали руки. Это была вторая предпосылка к летному происшествию, причем на отрезке времени в два месяца. Старые авиаторы говорили Александру: "Смотри, третьего раза не будет". Летчики подразумевали под этим не мистику, а черты его характера - живого, как капля воды на горячей сковородке, неуемного. Не зря Сашку звали Вентилятором. Я спросил как-то штурмана Игоря Пойду (ныне проживает в Украине), за что такая кликуха?

- Да бегает, воздух гоняет.

…Итак, комиссия по летному происшествию на аэродроме Смирных установила, что в экипаже пять человек вместо шести. Даже при беглом осмотре врач полка определил, среди трупов всего четыре члена экипажа, пятый неизвестен, причем ребенок. Тут же были допрошены наземный техник и механик. Оказалось, бортмеханика и бортрадиста в полете, закончившемся трагически, не было в этом полете. Комиссия находила все больше нелепостей. В полете бормеханик и радист не были потому, что не без ведома командира экипажа ушли вместо того, чтобы летать, за пивом. Накануне пили, и пиво понадобилось для "лечения" да домой в Хабаровск прихватить. Уж очень хорошее пиво на Сахалине. Но тогда выходит, что в экипаже вместо шести человек - семь. Кто лишний? И что это за ребенок среди погибших? И тут был не менее сногсшибательный ответ. Накануне одна из работниц летной столовой подошла к экипажу за ужином с просьбой взять ее сына полетать. Парень заканчивает школу, спит и видит себя летчиком. По словам выживших в этой катастрофе радиста и бортмеханика, его посадили на место правого летчика и полетели. А штатный правый летчик Александр Проценко пошел поспать в грузовом отсеке самолета-лаборатории. Генерал-майор В. Н. Каменский, глядя на оставшихся чудом в живых радиста и бортмеханика злыми глазами, в сердцах показал на трупы:

- Вот вы где должны лежать!

В Москву, по словам тогдашнего заместителя командира авиационной войсковой части 35471 подполковника Константина Кочеткова, сразу же были отправлены бортовые самописец МСРП-12 и звуконоситель магнитофона МС-61 (черные ящики). Из пришедшей оттуда позже телеграммы стали известны данные расшифровки самописца. Никаких отказов материальной части самолета не было до самого столкновения с землей. Был слишком великоват крен вправо. Звуконоситель не подлежал восстановлению, соответственно расшифровке не поддавался. И летному составу войсковой части 35471 пришлось домысливать причину катастрофы.

Версии были разные, что в остекление самолета попала птица, что Захаров нарушил технику пилотирования, что мог сказаться похмельный синдром, и это якобы стало причиной потери сознания. Первое исключалось потому, что остались бы "следы" птицы, последнего не могло быть, потому что Захаров до самой земли боролся за жизнь самолета и экипажа, да и пил он не больше рюмки. Комиссия, исследовав версию нарушения техники пилотирования, пришла к выводу, что Захаров, следуя по "коробочке" ниже предельно малой высоты по крену, ввел самолет в закритические углы. Однако, зная характер Сашки Захарова, можно предположить, что он дал управлять самолетом мальчишке, дескать, пусть почувствует, что такое самолет, ведь не зря же посадил на место правого летчика. И при правом крене, возможно, велел нажать на правую педаль руля направления для более энергичного разворота. Что мальчишка и сделал, но слишком сильно придавил педаль. При большом крене руль направления превращался в руль высоты. Самолет и клюнул носом в землю. Сашка пытался его вывести из этого положения, но не успел. У него было всего несколько секунд на все про все.

Останки погибших для опознания привезли на Большой аэродром в Хабаровск. Я тоже ходил среди трупов и не сразу узнал Захарова. Штурман экипажа Сергей Мясников как сжал зубы в предчувствии столкновения самолета с землей, так этот жуткий оскал страха и остался на изуродованном лице. На тот момент его жена была беременна, ребенок родился без отца... От остальных членов экипажа Захарова мало что осталось. Каждому из них не исполнилось тридцати, а некоторым - двадцати пяти. Командир полка Юрий Савчук на построении полка сказал: "Учитесь летать как следует! Не то будете вот здесь лежать". Возможно, он понимал, что на крови других благополучие не строят, но произнес это достаточно четко, чтобы до каждого дошло.

Не дошло. Через небольшой промежуток времени погиб на самолете Ан-12 той же войсковой части 35471 экипаж, где командиром был Невзоров. Тогда, в декабре, от непогоды на Курилах было сильное обледенение. Невзоров мог отказаться от вылета в такое обледенение, да подвела исполнительность, которая в данном конкретном случае граничила с преступным разгильдяйством. Примерно такие выводы были сделаны многими летчиками полка. Комиссия то же самое изложила в терминах, более подходящих для слуха генералов.

Я тогда летал в экипаже майора Владимира Минько. Мы привезли на Итуруп генера-ла, который в то же время собирался лететь на материк. Минько сказал ему, что не поле-тит даже под пистолетом. И если бы не его упертость, не писать бы мне этих воспомина-ний, экипаж грохнулся бы там же, где упал самолет Невзорова, у Дальнего привода…

Однако надо было хоронить экипаж старшего лейтенанта Захарова. Руководство 1-й Воздушной армии, войсковой части 35471 в этом не приняло никакого участия. Эскадрилья подполковника В. М. Репетина, в которой служил экипаж Захарова, полным составом не пошла в день похорон в летную столовую, и сэкономленными продуктами удалось накрыть столы. Разрешения помянуть экипаж в летной столовой начальство не дало. Поминали погибших по месту жительства каждого из них. В квартирах, оставленных ими навсегда, были только портреты да тяжелые до слез речи.

Гроб с останками Александра Захарова привезли в Балашов, жена Наталья попросила похоронить его там. Только Сашке Вентилятору было все равно.

На некоторое время в войсковой части 35471 ужесточился медицинский контроль за вылетающим в командировку личным составом полка. На каждом самолете по приказу тогдашнего начальника политотдела подполковника В. Н. Шидьюсова завели библиотечки, в которые, конечно же, вошли бессмертные произведения В. И. Ленина, брошюрки быстро меняющихся в то время руководителей государства. А кто должен был разглядеть в летчике, командире экипажа Александре Захарове черты характера, которые стали фатальными? Все воспитание сводилось обычно к тому, что Владимир Николаевич говорил несколько слов на построении, иной раз красноречиво выступал на собраниях, еще требовал планы по марксистско-ленинской подготовке. Физически он не мог быть с каждым экипажем в командировке, а морально не имел права отсутствовать в них. Он принуждал каждого коммуниста  быть активным, действенно вторгаться в жизнь, обязательно выступать на собраниях. Последнее приводило нередко к курьезам. Вот не хотел человек говорить, а его вдруг заставили, он и ляпнул. Майор Московских из нашего полка, инженер по должности, толкнул такую речь на собрании: "Вот я целый день сижу в домике эскадрильи, смотрю в окно, и никто не работает". Все смеялись, а он так и не понял, над чем ржут офицеры и прапорщики.

Недавно я побывал на аэродромах Курил, Сахалина, Камчатки, Анадыря. Многое из того, что когда-то работало, теперь рушится в ненадобности. Некоторые, постройки настолько обветшали, что пугают своим ржаво-заброшенным видом. Зарплата летчика одно время была не более чем у водителя автобуса. Коммерческой деятельностью военнослужащим заниматься запрещено. Несмотря на это в элитных некогда войсках появились новаторские подвижки: летчики теперь приторговывают. При полетах на Север - овощами, фруктами, на запад - икрой, рыбой. Иначе не выживешь. Банально, но в авиации не бывает мелочей. Не дай Бог, если скажется их игнорирование летных законов так же, как в экипаже Захарова тогда на Сахалине.

 

                               Война

 

В 1986 году руководство Вооруженными силами СССР, помятуя об инциденте с "Боингом-747", снова вывело в отдельную структуру войска ПВО. В хабаровском транспортном отдельном смешанном полку ВВС, где командиром в то время был полковник Юрий Савчук, кинули клич - кто туда, пожалуйста! И я попал в ПВО.

К тому времени война в Афганистане полыхала вовсю. Туда требовались новые и новые жертвы. В полку ВВС ежегодно готовился экипаж для отправки в горячую точку. Предложили мне, но моя жена Тамара была беременна. Я сказал начальнику политического отдела полка подполковнику Владимиру Шидьюсову, что если скажу ей о поездке в Афганистан, она тут же родит, хотя по срокам еще рановато.

А в 1986 году, будучи в ПВО, я вдруг понял, что зря не поехал. Литератору без темы нельзя. Сколько их, писателей, у которых ее нет, они и сосут из пальца черт те что. Не в моих правилах давать характеристику собратьям по перу, но возьмите, к примеру, современного Пелевина, о чем он пишет? Что он хочет? Его высосанные из пальца произведения огромными тиражами расходятся по стране, потом пылятся на полках книжных магазинов, как, впрочем, и книги Донцовой, Устиновой и других, кто не утруждает себя глубокими раздумьями о современной жизни. Поначалу их "труды" покупали, а потом читатели поняли, что явленные в их произведениях россказни о несуществующих событиях, фактах, людях, это та же ложь, только сладкая, убаюкивающая. Так многие писатели служат для власти громоотводом, потому что создают шум, а народ, слушая его, перебурлит на кухне, но когда надо будет сказать свое веское слово власти, лишь промычит невнятное.

Итак, я "заболел" Афганистаном, очень хотелось самому посмотреть, узнать, а что такое война. Но вот что: из ПВО в эту страну не посылали. У военнослужащих  противовоздушной обороны свои задачи - охрана собственной страны от нападений извне. Но у меня был друг, начальник политотдела полка Александр Николаевич Кольчурин, который помог мне. И помогла писательская организация. К тому времени я опубликовал в журнале "Дальний Восток" пару рассказов, меня считали своим, и сочинили письмо командующему округом ПВО с просьбой откомандировать в Туркво молодого писателя.

Командующий в то время летал в нашем экипаже. Как-то везли его, Александр Николаевич набрался мужества и подошел. Я стоял в стороне, но до меня долетели слова нашего главного начальника:

- Йопт, ему что, здесь мало забот? Но если хочет…

Бумаги с моим рапортом, что согласен на командировку в Афганистан, и просьбой Хабаровского отделения Союза писателей СССР об отправке меня туда, отослали в Москву. Оттуда дали "добро".

Летом 1988 года после недолгих сборов я поехал в Хабаровский аэропорт, чтобы оттуда  лететь в Ташкент и далее в Кабул. Жена, понятное дело, плакала. Мне было жаль оставлять ее одну с двумя ребятишками, младшему из которых всего два с половиной года. Она провожала меня в аэропорт, а дети - Дима и Лена - остались дома одни и прильнули к окну. До сих пор в памяти эта картинка. Хм!

- Я скоро вернусь, - и помахал им рукой.

До окончания войны в феврале 1989 года наиболее часто об афганской войне говорили и писали журналисты. Потом зазвучал голос политиков, юристов, историков. И реже всего высказывались непосредственные участники - те, кто воевал.

Для молодых советских людей, попавших в Афганистан из родной и прочной мирной жизни, это было оглушением.

И должно было пройти время, - кто знает, сколько? - пока в нашей душе не отстоится вся картина увиденного и пережитого, не уложится во всю нажитую с детства систему принципов с ее истинами и моральными категориями.

Но именно с наших записок, воспоминаний и литературных произведений, скорее всего, и началась правдивая, наиболее ценная для истории и для потомков литература об Афганистане. Мои скромные записки о той войне были набросаны там, в горячих буднях, под ежедневными обстрелами, при гибели сослуживцев.

 

Итак, я отправился в Афганистан. Прежде чем войти в дом, надо открыть дверь. Дверью в Афганистан для воинов-интернационалистов был город Ташкент.

В "курилке" слышал разговор солдат, только что вернувшихся "оттуда". Не о де-вушках или музыке говорили они, что для их возраста было бы естественно, а об ут-ренних взрывах в Кабуле, о том, что на душе спокойнее, когда плечо оттягивает автомат. Как приходит бессонница, когда ночью откуда-то с далеких застав в горах доносится эхо перестрелки. Но совсем уж жутко,   коли   придавит   звенящая   тишь.

У одного из солдат на руке наколка - так, детская шалость. И совсем не детское, даже не юношеское яйцо. Морщинки на нем, а  в  глазах  - не остывшая  боль.

Господи, кантоваться в гостинице на пересыльном пункте все равно, что попасть в бордель - визг, писк каких-то неустановленного возраста и национальной принад-лежности женщин, слетавшихся сюда, как пчелы на мед, за удовольствиями и деньга-ми. Офицеры, прапорщики, направлявшиеся в Афганистан отдавали им за поцелуи и прочее все до последней рубашки. Ведь через границу все равно больше тридцати рублей не провезешь. Нам сообщили, завтра в два часа ночи, наконец, летим туда.

Кабул встретил пасмурной погодой. Пока наш "горбатый" - Ил-76 - заруливал на стоянку самолетов, врезал такой ливень, как если бы кто-то вдруг выжал все небо разом. Желтые лужи отражали низко плывущие серые тучи. Очень неприветливыми казались городские дувалы - окраина Кабула, их видно с аэродрома, расположенного в северной его части. Стояла нестерпимая духота.

На пересыльном пункте в модуле, деревянно-щитовом бараке, где около недели назад при обстреле убило прапорщика, грустно и уныло. Рядом солдаты рыли траншею под убежище от обстрелов. Матерились - земля как камень.

Вечером ухнули два взрыва, четко простучала пулеметная дробь, но в войну не сильно верилось. Наши, поди, подпили да балуют. Или часовой во сне что-то увидел и открыл ураганный огонь. Рядом со мною капитан ворчливо сетовал на плохую кормежку в столовой: мол, кроме гречки и пшенки, никакого гарнира, тушенка гнилая и вообще выпить чего-нибудь не мешало бы. Некоторые уставились в телевизор, другие читали, слушали музыку или развлекались игрой в домино. Одни уезжали отсюда домой, другие только что приехали и ждали распределения по войсковым частям.

На следующий день нам двоим определили место службы - 50 отдельный смешанный авиационный полк. Полтинник, как его называли здесь, входил в состав кабульского гарнизона и был под командованием полковника Голованова. Прапорщик из штаба сообщил: утром душманы обстреляли наш вертолет, экипаж погиб. А нам посоветовал ждать оказии, уходя, бросил напоследок:

- Вот тебе и женевские соглашения. Зона мира, мать твою...

От его слов повеяло леденящим холодом. Нас самым краешком коснулся ураган дав-них событий, сдул с души налет романтики. Тогда и ахнул взрыв, отчего мы невольно вздрогнули. Затем увидели столб дыма, пыли, обломков, поднятых в воздух. Дежурный по части заметил кисло:

- Кажись, начинают.

Действительно, минуты через две ухнуло еще три взрыва, причем все ближе и ближе. Спрятаться здесь, на перроне, негде - ни окопа, ни прикрытия, что могло бы защитить от осколков. В "зеленке", а может за ней, опять что-то бахнуло, по небу с легким игривым присвистом прошуршал реактивный снаряд. Я еще не знал по звуку, который он испускал, где взорвется. Мне казалось, что будет недолет. Однако я ошибся. Это было совсем рядом. Чуть выше головы дружно взыкнули осколки, нас кувыркнуло горячим и тугим всплеском взрыва. Он гахнул в десяти-пятнадцати метрах от нас, оглушил до тошноты.  Мне потом с неделю так и хотелось потрясти головой. А еще один из осколков, который пролетел рядом со мной, я выковырял из бруствера - на память моим потомкам. Когда-нибудь будучи стареньким расскажу внукам, размазывая сопли по лицу, как, значит, мы воевали. Забегая вперед, скажу, что этот осколок в девяностых годах прошлого столетия я передал в военно-исторический музей Дальневосточного военного округа. Он и теперь там в экспозиции об Афганской войне.

- Ложись! - рявкнули нам от контрольно-пропускного пункта полка.

- Их без твоей команды распластало.

Жалко стало отутюженных еще женами брюк - все в пылище.

От перрона до летного городка доехали на санитарной машине. Потом на лобовом стекле увидели приклеенный квадрат бумаги с надписью "Черный тюльпан". К чему бы это, если к новому месту службы привозит катафалк? Вообще-то я не суеверен, но иногда мне кажется, что есть высший разум, существующий, возможно, вне земли, и ему под-властно все, происходящее в природе и обществе, в том числе я сам. И тут уж чему быть, того не миновать. Слева от контрольно-пропускного пункта - штаб полка, справа - модули, это такие общежития для личного состава. На плакате написано "Да здравствует советский заменщик - самый лучший заменщик в мире".

Я попробовал найти дальневосточный экипаж, прибывший сюда четырьмя месяцами раньше, не вышло - на задании. Вещи, сумку с необходимым, оставил у соседей, пошел в строевой отдел. Там пережил еще один обстрел.

-  Вы бы спустились в убежище. Нынче они долго не успокоятся.

-  Ладно, ладно, - сказал я.

В убежище пахло пылью, к выходу тянулись завитки голубого дыма от сигарет. В черной глубине на парах полулежали два афганских мальчика, пойманных перед обстрелом в расположении части. Офицеры и прапорщики, сидевшие у входа, тихонько переговаривались:

- "Вертушку" сегодня сняли, так  мужики за нее кишлак с лица земли стерли. А теперь по нам оттуда духи пуляют.

-  Ты уж сказанешь - "стерли".  Попугали.

-  Затеяли б они этот обстрел от твоего "попугали".

Мне рано судить, кто из спорящих прав. Этот обстрел длился три часа, всего было выпущено пятьдесят восемь снарядов. Выходили из укрытия, отряхивая пыль, балагу-рили, еще не зная, что из нашего полка десять человек ранены и один убит, что снаряд попал в угол одного из модулей и крайняя комната совершенно разрушена, а на стоянке самолеты посечены осколками. Высокий седой прапорщик спросил меня:

-   Ну, принял боевое крещение?

-  Принял.

В этот момент я увидел хабаровский экипаж, который шел по дороге с аэродрома. Окликнул - обернулись. Серые лица с острыми скулами, горячий блеск в глазах и бесконечная усталость от нечеловеческого напряжения. Они - единственные родные люди здесь, однако встреча наша была по-мужски сдержанной, без лишних эмоций и слов.

Рассказывая им о жизни на Дальнем Востоке, о буднях родного полка, тоже почувствовал усталость. Акклиматизация, бессонная ночь перед перелетом сюда, обстрел - все сразу сказалось. Ленивым взглядом выхватывал из обстановки комнаты то стиральную машину, то фотографии жен, детей на стене над кроватями моих сослуживцев, то жужжащее тело кондиционера, и в голове вертелось несколько вопросов: неужели правда, что я здесь, неужели служба  началась? Но зачем я здесь?

- Простыни, белье стираем сами, - сказал Сережа Волобуев, помощник коман-дира корабля. Он так худ, что, кажется, будто щека за щеку задевает.

О легкости подумалось, с какою отзывались об Афганистане, о службе тут мои сослуживцы там, в Хабаровске. Детки генералов никогда сюда не попадали и не попадут. Это, наверное, они утверждали, якобы война в Афганистане - прогулка, а награды - липа. Что ж, из окон благоустроенных квартир всегда виднее. А вообще, интересная точка зрения, но очень знакомая. После Великой Отечественной войны происходили такие же дискуссии между фронтовиками и тыловыми офицерами. То поколение успокоилось, старость уравняла всех. Нашему теперь воевать. Истерика будет с выкриками, выпады не только против событий, но и против участников. Все дело, конечно, в льготах - на полу-чение квартиры или машины. Драка кончится не скоро, пока дефицит не исчезнет.

Здесь все равны. Вон хабаровчане отработали еще один день и не жалуются на судьбу. Летный состав с первого полета приучен к худшему. И научен, как выстоять, как всегда и везде знать, что есть счастливый исход. Должен быть!

Ночью в провонявшемся мужским духом модуле на постели какого-то прапорщика, стоящего в наряде, мне не спалось, голова разламывалась от боли. Старшина I эскадрильи, в которую меня определили, сказал, что завтра я обрету свой кров с хорошей кроватью. Переполненный впечатлениями, я будто бы слышал снова и снова взрывы, видел разбитый модуль, ощущал едкий душок тола. Под самое утро уснул.

Первых убитых увидел назавтра в санчасти. Пошел представиться доктору и договориться о комиссии на предмет определения своей годности к летной работе, а там... Останки тех самых сбитых вертолетчиков, привезенные с места гибели в рюкзаках, тут же лежал прошитый осколками труп погибшего под снарядами...

1 сентября я думал о дочке, как-то она там пойдет в школу без меня. В этот день мы говорили, как должно, о детях. Но ранцы, отутюженная темно-синяя форма мальчиков и белые фартучки девочек - все это там, в Союзе. Дети Кабула идут в школу кто в чем, некоторые - босиком. Черные маленькие головки мелькают в толпе, спешат мимо лотков с овощами, фруктами, мимо кантинов, дуканов (государственные и частные магазины), забитых всяким товаром. Они, конечно же, похожи на наших ребятишек. Такая же радость на лицах, улыбки. Ведь первый раз в первый класс! И учиться им 12 лет.

Утренняя смена отзанималась, и потекли говорливые ручейки по улицам. А после... Первый реактивный снаряд упал на аэродром, второй - на наши склады с боеприпасами. Потом уже было неважно, откуда прилетали снаряды духов. На складе сначала по одному, позже по два-три стали взрываться свои боеприпасы. Щелкали, как орешки, от огня и детонации патроны. Лица людей срочно поскучнели. И совсем уж помрачнели, когда кто-то тоном знатока заявил:

- Там,  на  складах,  и  "вакуумки"  есть.

Мы - в окоп. Не я один оглядел убежище оценивающе. Критики оно не выдерживало никакой. В профиль - трапециевидная яма, покрытая металлическими пластинами толщиной в три-четыре миллиметра, а сверху навален слой земли сантиметров в пятьдесят. Это могила, если случится прямое попадание. Но даже такие убежища отрыты совершенно недавно. Правду говорят, пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

Снаряды на складе рвались беспрерывно. Черный дым торопливо подымался к небу, скоро закрыл солнце. От ломаного горизонта остались лишь размытые контуры.

Мощный взрыв заставил содрогнуться землю. Крупный  боеприпас.   Не   авиационная ли бомба? В разные стороны брызнули расплавленные капли металла,   какие-то ошметья. Все осветилось ярко-розовым светом. За воротник посыпались песок, крошево глины.

- Это только одна гукнула, а если с десяток?

Говоривший, молодой лейтенант, не успел закончить. Звуки голоса потонули в невообразимом грохоте. Земля встала на дыбы, растерзанная в прах. Пыль потом долго висела в воздухе. Обломки застучали по крышам, по асфальту. Возле склада стоял "зилок", его подбросило метра на два-три, затем трахнуло оземь, он вспыхнул весь сразу и сгорел до рамы, до прожженной во многих местах кабины. Оказывается, металл еще как пылает.

Мы слушали жужжание реактивных снарядов, треск близкого огня и сидели, как галчата, с открытыми ртами, дыша гарью, пылью, сбиваясь при каждом оглушительном взрыве в тесную кучу. Лейтенант договорил-таки:

-  Неужели теперь каюк?

Его слова прозвучали как-то по-детски жалобно. Я расслышал даже нотки обиды. Только к кому они относились? Ко мне? Или к моему соседу-подполковнику? Но мы ничем не могли помочь лейтенанту. Нас всех уравнял обстрел и эта жуткая правда войны.

Все встрепенулись, когда поступила команда убрать вертолеты из зоны обстрела. Несколько человек встало. Им вдогонку кто-то крикнул:

-  Счастливо!

Я никогда не думал, что это слово может иметь такое неохватное значение. В нем свободно вмещались отчаяние, страх, боль, уважение и еще многое-многое другое.

Среди ушедших был прапорщик Сергей Сергеевич Папченко. Это я потом узнал, что он окончил Саратовское военное училище вертолетчиков, из последнего выпуска, когда присваивали звание прапорщика, после - лейтенанта. До Афганистана служил на Дальнем Востоке. Здесь уже третий раз, и награжден орденом Красной Звезды. А еще представлен к ордену "За службу Родине в ВС СССР" III степени, который называют тут "звездой шерифа"

Старший лейтенант, борттехник Гринько Анатолий Иванович в Афганистане впер-вые.  Из Одесского военного округа.

Командира экипажа не было, решили взлететь без него. Вдвоем запустили дви-гатели. И надо-то - поднять машину, пролететь чуть больше километра и посадить ее в безопасном месте.

От стоянки вертолетов до склада - считанные метры, от гари не продохнуть. Но взлетели. Вертолет Ми-8 оторвался от земли и вперед.  Сергей Папченко стал заходить на посадку в более безопасное место, куда, казалось, снаряды долететь не могли. Вдруг один из них разорвался сзади, в кабине послышался резкий мощный хлопок. "Восьмерка" стала раскручиваться вокруг своей оси.

-  Что случилась? - прокричал Гринько, обегая  взглядом  панели с приборами.

-  Не знаю... Осторожно!  Берегись! Ручку управления вырвало из руки!

Гринько сидел справа в кресле летчика-штурмана, его резко кинуло вверх-вниз, затем влево, на Сергея. Сергей все же пытался поймать крутящуюся ручку управления, наконец, это ему удалось. Только выровнять машину не смог, ее несло на стоянку Ми-24.

На жизнь, как и на смерть, отпущены секунды. Где оно, решение, которое выиграет ту секунду? Папченко отпустил ручку "шаг-газ" вниз, и вертолет упал метров с четырех. Обломки лопастей запрыгали по земле. Машину продолжало крутить с бешеной скоростью, она вспыхнула ярким пламенем. Когда вертолет повалился на бок и иллюминаторы покраснели, плавясь, от огня, борттехник бросился к двери. К счастью, ее не заклинило, она свободно отъехала влево. Сергею удалось выключить двигатели. Стало тихо, лишь гудело пламя, охватившее вертолет. Помогая друг другу, летчики выскочили и залегли метрах в ста от места падения. Подоспевшие экипажи Ми-24 окружили машину.

-  Погибли ребята,  - сказал кто-то. Сергей  и  Анатолий   подошли  сзади:

-  Да это мы там были.

На складе продолжали греметь взрывы, да и духи посылали снаряд за снарядом. Вертолетчики вернулись в убежище.

Через пару часов снаряды перестали рваться, по всей видимости, склад оскудел и у духов боеприпасы закончились. Мы выбрались из окопа. В пяти метрах от нашего убежища лежала черная болванка - авиационная бомба-стокилограммовка. Со времен, когда летал на бомбардировщиках, знаю, какие получаются воронки, если такая гугукнет. Модули сплющились бы, как карточные домики, а от нас в лучшем случае остались бы только силуэты. Температура взрыва бомбы никак не менее двух тысяч градусов.

Так кто же счастливчик среди нас? Лейтенант? Он просил пощады и выпросил? Или то была счастливая звезда, в которую верил я, и она не подвела меня? Не дала сдетонировать бомбе, пролетевшей по воздуху более километра, оставившей на асфальте глубокую вмятину.

Вечером мы с Сергеем Папченко и Анатолием Гринько сидели за одним столом, пили чай и что покрепче. Ребята еще не отошли от пережитого и говорили безумолку. При упоминании о доме, о том, как там сейчас, у них заблестели глаза.

...Как сообщило агентство Бахтар, во время обстрела города один снаряд, разо-рвавшись во дворе школы, унес пять маленьких жизней. Бывает, оказывается, на свете и такое 1 сентября. В нашем полку семерых ранило, один убит.

И позже ни дня не проходило без обстрела. Обычно на аэродром падало не менее, десятка "эрэсов". Ночами духи постреливать не отваживались. В воздухе постоянно дежурили вертолеты, это их сдерживало. Однажды нас поднял истошный крик дежурного по модулю. Мы вскочили с кроватей лишь тогда, когда уже ахнул взрыв. Путаясь в одежде, накинули кое-что на себя, выбежали на улицу. На часах - около двух ночи. Подождали второго снаряда минут десять, потом еще. Наконец отправились спать. Вот тут и грохнул второй. Матюкающейся живой пробкой вылетаем снова на улицу. Ждем час, затем для верности еще полчаса. Тишина. Ночь синяя. Рога молодого месяца смотрят в зенит. На севере висят осветительные ракеты. Но... третий снаряд лопнул на стоянке самолетов. И опять потекли минуты. Легли в шестом часу. В семь надо на построение, потом - в Кабул, там буду проходить врачебно-летную комиссию. Засыпая, я подумал: "А ведь с таким обстрелом можно и не проснуться".

Кабул не поразил меня, когда я ехал на автобусе к госпиталю. Очевидно, оттого это, что ждал чего-то необычного, а тут слишком много схожего с нашими южными городами. Зато в дукане, площадью в три квадратных метра, можно купить все - от иголки до атомной бомбы. Коль не окажется нужного вам, дуканщик в доску расшибется, но тотчас добудет и подаст с вежливой до приторности улыбкой. Дукан - это собственность и, чтобы работала формула товар - деньги- товар, он обслужит вас по высшему классу. Везде развешены призывы президента Наджибуллы соблюдать порядок, не поддаваться на провокации, бить врагов революции, оказывать содействие Комитету безопасности в вылавливании оппозиционеров, шпионов. А мне приходит мысль: да что же за революция была в Афганистане, если бедный люд воюет против нее? Мне уже приходилось видеть пленных - в основном рабочие, дехкане и духовенство. Они стояли молчаливой черной кучкой, презрительно глядя на нас. Жилистые руки в мозолях, лица сожжены солнцем, обветрены. Как же получилось так, что мы стали по разные стороны баррикад?

На перекрестках стоят царандоевцы с автоматами. Верить в то, что страж порядка не пальнет по автобусу, не хочется. Рад бы, да не могу. А потому внутренне весь в напряжении, а рука сама легла на кабуру с пистолетом.

Вопросы оставили меня лишь в госпитале, ибо там я должен защищать себя и только себя. От врачей. Приехал я в Афганистан с язвой желудка. С таким недугом тут не только не летают, но вообще не служат. Естественно, меня не отпускало волнение - пройду ли врачебно-летную комиссию. Подполковник в зеленой униформе - штаны, рубаха без ворота - посмотрел иронически: дескать, нормальные люди бегут отсюда, а ты, значит, решил доказать что-то?  Я ответил просящим  взглядом.

- Что ж, иди, летай, - сказал он.

В Союзе к этому подполковнику поступили бы характеристики от моего непосред-ственного командира и от врача части. Окажись один из них самодуром - участь решится одним росчерком пера. Здесь бумаг нет, зависимости минимум. Честное слово, этак и человеком себя почувствуешь. Но не рано ли? Нашей демократии три годика, она еще ходит, держась за стенки, отсюда и название - застенчивая демократия. Она, конечно, окрепнет и позволит человеку самому творить свою судьбу. Ради этого стоит жить.

Около часа ходил по городу. Мучила жажда, а попить нельзя - не отравили бы. Я слонялся, слушал чужую речь, заходил в торговые точки. Основное отличие кантинов от наших магазинов в том, что продавец может сам устанавливать цены, с ним торгуются. Я себе такой роскоши позволить не смог - в кармане ни пула, ни чека. Советские тридцать рублей тут не котируются. Да и в декларации они. С таможней шутить - все равно, что целоваться с медведем: страху много, а удовольствия никакого. И наконец, жалко наш рубль. Он так, бедный, низко пал! По официальному курсу за него, ни много ни мало, должны дать сто афгани. На деле выбьешь только пятьдесят, а то и меньше. Впрочем, жалеть не рубль надо, а экономику. В местных "чекушках" - советских магазинах, расквартированных в Афганистане, в которых расплачиваются чеками, почти нет ее плодов. Радиоаппаратура японская. Но купить ее аборигену невозможно, она и нам-то - по спискам. А тряпье они не берут, вон его сколько в кантинах.

К обеду возвращаюсь в гарнизон. Начинается веселая жизнь: наряды на службу каждый день, вплоть до момента, пока не начну летать. Наконец первый  боевой вылет в Шиндант. Это на западе Афганистана.

Перед тем, как подняться в воздух, думал: "А если собьют, что мне делать?" Вы-валюсь из самолета, открою парашют. Но куда приземлюсь? Кругом духи. Даже те, кто стоит за преобразования в стране, могут изрубить кетменями в лапшу, как был порублен Ковалев, ныне Герой Советского Союза. Но чтобы не попасть им в руки, надо каким-то образом ориентироваться и обходить, населенные пункты. Впрочем, у меня всегда с собой компас, карта 20-километровка. С ними трудно заблудиться. Опять же - разве я буду один?.. Как ни удивительно, но все обошлось. К утру прилетели в Кабул живехонькие. Не так страшен черт, как его малюют.

А все-таки, если придется: за что погибну? Идея помочь бедным и обездоленным здесь не годилась. Тут говорят: Бабрак Кармаль никогда не влачил жалкое существование, пил горькую и совершенно потерял доверие народа. Наджибулла строил подобие нашей системы: те же принципы демократического централизма, когда начальник царь и бог, та же однопартийность, но с уклоном в религию. Что с уклоном в религию, хорошо: так или иначе сохраняется нравственное начало. Что однопартийность - плохо, ибо не будет движения. Самолет летит потому, что потоком воздуха отталкивается от потока воздуха же. Сейчас Наджибулла  начал  перестройку. А куда? В какую сторону?

Скоропостижный переход от родоплеменных отношений к социалистическим чре-ват многими катаклизмами. Не созревший плод кисл и горек. Страна аграрная, в городах развито ремесленничество, как и должно быть при родоплеменном строе. Так выходит, если умру, то за то, чтобы одна власть сменила другую? Весело, бляха-муха!..

По утрам возле "чекушек" выстраивались очереди. Наши скупали тряпье-шмутье, радио-видеоаппратуру, чай, конечно, индийский. И это несмотря на то, что ночью многие из них хорошенько полетали. Видно, уж такая участь советского человека - всю жизнь стоять в очередях, не взирая на усталость. Между тем в штабе армии очередей никогда не было. Товар на любой вкус. А денег у штабников всегда хватало. Большинство из них числилось инструкторами, поэтому получали 1500 чеков.  Захотел - купил. Шутка ли сказать, когда генералитет обижал себя? Солдаты получали в Афганистане 22 чека, прапорщики, офицеры - 300. Наезжающие из Москвы всякого рода инспекторы имели пятьдесят чеков в день, а сержант, ежедневно рискующий жизнью, - 27 в месяц. Такая вот справедливость в Советской армии. Кто-то скажет, а что ты хотел? Я? Да ничего. Только жизнь класть на алтарь Отечества за чужие амбиции при такой-то зарплате, мне кажется, не стоит.

Экипаж  Сашки Комарова уехал к прежнему месту службы - в Хабаровск. По слухам, с ними в Ташкенте произошло ЧП. В гостинице ограбили их. Нашли кого грабить.

Меня назначили начальником связи эскадрильи, а это значит, что у меня  есть люди в подчинении. Начальник связи полка улетал очень часто в командировку, и я автоматически становился на его место. Пишу над Кабулом круги, "вывозжу" вновь прибывших радистов и правых летчиков. По связи тут все тоже, что в Союзе, поэтому я большей частью в полетах отсыпаюсь в грузовой кабине Ан-26, где парашюты ездят туду-сюда при перегрузках.

…Сейчас многие бывшие офицеры и прапорщики кривят душой, когда говорят, что не знали ничего, что в Афганистане идет война, пока сами не попали туда, в 40-ю армию. Нет, боестолкновения бывали с первых дней, с взятия дворца Амина. Когда в тебя целятся, медлить нельзя, надо отвечать. Сначала наших воинов использовали для укрощения режима Амина. С этого и началась долгая, в девять с лишним лет, бойня, в которой погибли по официальным данным более пятнадцати тысяч человек.

Войной я не жил, а присматривался к тому, что творилось вокруг. Неофициальная цифра безвозвратных потерь, на самом деле, раза в четыре выше. К примеру, начальник штаба первой эскадрильи 50-го отдельного смешанного авиационного полка ОСАП), расквартированного в Кабуле, майор Штробль, девизом которого было: надо организму дать встряску - хоть один день не пить, еще в 1988 году сказал перед строем:

- Вы хоть без надобности не суйте голову под пули, и так уж набито больше шестидесяти тысяч человек.

- Товарищ майор, а в Союзе говорят, что погибших в Афганистане около пятнадцати тысяч.

- У них там своя арифметика, а у меня своя, - и майор потряс над головой записной книжкой: мол, вот здесь.

А вообще, каждый день можно было видеть на аэродроме "Черный тюльпан" - самолет Ан-12, в который заносили цинковые гробы. Их помещалось, если в рядок, - двадцать. Каждый был подписан от руки - Иванов, Петров, Сидоров. Потом люки захлопывались, самолет выруливал на старт и уходил в набор высоты, увозя, как пелось бардом Александром Розембаумом в песне, на родину героев. С гибели друзей начинался Афганистан для каждого из нас. А еще с заполнения документов, в которых мы писали, кому и куда в случае смерти отправить останки и вещи. Это уж потом была служба с боевыми дежурствами, вылетами днем и ночью, ремонтом самолета прямо в полете. У нас загорелась навигационная аппаратура, я ее отключил и потушил. Потом летели ощупью.

Но здесь рассказать я хочу о птицах, ведь они прямая нам, летному составу, родня, тоже были там и как-то нас в чем-то поддерживали, может быть, даже спасали.

Личный состав 50-го ОСАП размещался в модулях - деревянно-щитовых постройках, которые складывались при первом же прямом попадании снаряда. Окопы начинали усиленно рыть только при сильных обстрелах по принципу, как писять, так и место искать. Однажды "духи", афганские сопротивленцы, интенсивно стреляли. Грохот стоял невообразимый. Мы ходили, лежали на земле с открытыми ртами, чтобы барабанные перепонки не лопнули. И вдруг среди всего этого грохота запел петушок. Да-да. Тот самый, который в определенные часы кричит где-нибудь в саратовской деревне. Откуда в Афгане-то? Оказывается, кто-то привез из Союза штук семь кур и петушка. Самец был молодым с неокрепшим голосом, а скорее всего, сорвал его до скрипа, стараясь перекричать взрывы.

Комэск первой эскадрильи подполковник Подоксенов, слушая ку-ка-ре-ку, сказал:

- О, Евгений Онегин!

- Странная у тебя ассоциация, - возразил замполит эскадрильи. - Это почему он Евгений Онегин?

- Почему? По старому чапану! Так он же пел хриплым пропитым голосом:

"Паду ли я, дрючком пропертый,

Чи мимо прошпындярит вин".

- Если тебя не смутит, то это Ленский: "паду ли я стрелой пронзенный", и не пропитым голосом, а голосом Сергея Лемешева - чистым, сильным, потрясающим тенором. А про дрючок спел какой-нибудь пьяный хохол.

- Мать твою за ногу, это ты где же такой интеллект накопил?

- Где, где! В Караганде!

Так они шутейно разговаривали. А между тем, нареченный Евгением Онегиным, разгребая горячую кучу земли лапками, спел еще что-то такое, вроде "ко-ко-ко", и куры со всех ног побежали на этот зов. Видать, нашел что-то вкусное, приглашал отобедать.

Птицам был построен домик над землею, между модулей в теньке, в который вела лесенка. Они там по ночам прятались от мощного афганца (ветер) и пыли, которую он нес. В хорошую погоду паслись на лужайке, где росла чахлая верблюжья колючка, называемый местными янтаком. Мы опасались, как бы они ядовитых фаланг не наклевались - отрава жуткая. Но Бог миловал. Пернатые не снисходили до этого вида живности, им хватало того, что носили мы из летной столовой.

А привезли курочек и петушка, оказывается, из-под Москвы. По первости они не могли сообразить, что к чему. Получасовая разница Кабула с Москвой вышибала птиц из нормального распорядка, они не понимали, почему так: время есть, а они еще не спали. Мы бежали мимо них на очередной вылет, автомат бил стволом ниже спины, и думалось нам: "Вот у кого жизнь: клюй себе червячков и ни о чем не думай".

Мы возвращались обычно под утро, петушок с курами еще спали. По крайней мере, нам так казалось. Ан нет! Евгений Онегин высовывал голову с гребешком из домика и ворчал по-птичьи беззлобно: дескать, какого хрена середь ночи тут ходите? А ну живо спать! Да мы были не против сна, но через час надо было завтракать, а потом снова лететь. Головы наши были похожи на морскую мину, на которой каждый волосок чувствителен и болел, а в глаза будто песку насыпали.

Война страшна не тем, что тебя могут убить, а недосыпанием. Вот уж, правда, мука смертная, когда не спишь несколько суток подряд.

А вот петушок Евгений Онегин, в отличие от нас, по всей видимости, высыпался хорошо. По утрам бывал бодр, свеж и задирист. Попробуй подойди к его курочкам, враз образумит. Обычно он говорил "ко-ко" и вел свой гарем позагорать в пыли. Евгений Онегин разгребал ее, ложился на бочок, купался, чистил перышки, зовя кур сделать то же самое. Они слушались его. Не ходить же с блохами и вшами.

А нам предстояло лететь на ретрансляцию. Мы, раздетые до плавок, но с автоматом на груди и в подвесной системе парашюта, садились в горячий самолет (не дай Бог дотронуться оголенным участком тела до металлических частей - ожог обеспечен), и летели к местам боев. Там задача экипажа Ан-26 была простой - передавать сведения, поступившие от одного наземного подразделения другому.

Роты, батальоны иногда разделяли хребты высотой до пяти километров и выше. Понятное дело, пехотная радиостанция не могла обеспечить взаимодействие войск. Вот так шесть часов провисишь в воздухе, пообедаешь, а потом еще столько же. Мы безропотно "защищали родину" на чужой земле, утюжа ее бомбами и снарядами. Замполиты говорили, что если мы уйдем отсюда, то придут американцы и будут нам, Советскому Союзу, угрожать с юга своими ракетами… В модуль идем еле-еле - потные, грязные и молим об одном, чтобы еще работала баня.

Евгений Онегин тем временем демонстрировал курочкам, как надо прогонять пса по имени Дружок, который слонялся от безделья по гарнизону, заглядывал во все двери, в том числе к пернатым. Они подымали жуткий переполох: мол, куда ты прешь! Тут могут быть неодетые. И вообще, по адату в Афганистане мужскому полу на женскую половину дома путь заказан.

Странное дело, "ко-ко" Евгения Онегина в иные моменты было другим. И куры прятались. Мы стали прислушиваться к петушку. Получается, он кричал перед обстрелами тревожное "ко-ко". Ну откуда этой глупой птичке известно, что где-то за горою моджахед достал из хурджина (мешка) переносной миномет и сейчас выпулит один за другим десять снарядов, потом скроется в "зеленке" - зарослях кустов? Тем не менее, петушок ни разу не ошибся.

И 13 ноября 1988 года он предупреждал об опасности. Кто услышал, тот спасся. Об этом читайте чуть ниже.

Говорят, убитые хотят, чтобы их помнили. За период участия Советского Союза в афганской войне с 1979 по 1989 годы погибли около 60 военнослужащих из Хабаровска. В городе сегодня проживают более тысячи участников боевых действий в Афганистане. А сколько их еще в чеченской поучаствовало и в других войнах, погибло, ранено?

Однако жизнь потом, после войны продолжалась. И когда приходилось слышать, как петухи поют побудку, все же не о войне думалось, а о мире…

Скоро наш большой праздник - 71 годовщина Великой Октябрьской социалистической революции.. Ждем не дождемся. Может, после него примут решение вывести нас из чужой страны. Слухи об этом были.

Как выжить? Этот вопрос задавали себе многие. Все чудится, что мы играем в какой-то жуткой пьесе. Двигаемся, едим, спим, высказываем сокровенные думы. Кто-то проклинает Москву, кто-то защищает. Эти говорят, что армия состоит из военных, а военный должен учиться бить всех, кто попадется под руку. Это страшно. Мы вдруг забыли, зачем и кому нужны. А нужны-то, чтобы защищать свою страну, а не этот жаркий клочек ненужной нам земли. Не нападать, защищать! Вероятно, прав был Клемансо, заявляя: "Война слишком серьезное дело, чтоб ее доверять военным".

Слышал я и такие мнения, будто в афганскую воину мы влезли не за бедный аф-ганский народ постоять, а для оправдания перед собственным народом. Брежнев не мог не знать истинного положения вещей. Да и экономисты докладывали: страна катится к кризису. А что, если?.. Региональная войнушка! Расходы по максимуму - и все списано на нее. Сторонникам такой точки зрения возражали: да неужто на нечто подобное пойдут советские руководители?! Да уже ходили. И списывали. И врагов народа находили.

- Это когда же?

- В тридцатые. И в сороковые с их штрафбатами?..

Война, тем не менее, продолжалась. Поговаривали, сегодня надо ждать обстрела в честь нашего праздника 7 ноября, но "духи" не отважились.

У нас было построение, вручали медали, грамоты. Комэск Подоксенов просил не нарушать Указ Горбачева (о пьянстве и алкоголизме) от 1985 года. Лучше, если в слове "пить" убрать букву "и", а вставить "е" и рот при этом открывать на ширину приклада.

8 ноября провели вечернюю поверку. Прямо как в мирной жизни. Правда, когда тот же комэск Подоксенов начал выкликивать фамилии, сзади нас так гугукнуло, что многие присели. Ху, черт! Наши дали залп из "Града".

По слухам, залп стоил "духам" больших жертв. Наверное, потому с десятого числа они активизировались. Снова начались площадные обстрелы нашей территории. Но снаряды ложились теперь не через минуту-две, как раньше, а через семь-десять и более. Очевидно, стреляли с машины, постоянно менявшей позиции.

13 ноября выдалось на редкость солнечным, с утра припекало. В десять ноль пять упал первый снаряд. Модуль хорошенько встряхнуло. Мы высыпали на  улицу.

-  Где шваркнуло? Мина или "эрэс?"

-  Сходи посмотри, - посоветовали иронически.

-  "Эрэс" упал,  "эрэс",  около автопарка.

За несколько минут до обеда пальба прекратилась. Что-что, а намаз с трапезой у духов по распорядку. Мы тоже поели, легли отдыхать - вылет в восемнадцать часов.

Духи совершили намаз, пообедали. А в час дня опять громыхнуло. Вошел Виктор Лямцев, товарищ по комнате и помощник командира корабля, в котором я летал, вяло поинтересовался, пойдем ли в убежище. Нам вместе работать ночью,  и у него нет большого желания сидеть в пыльной щели. Скоро сморила дремота. Но следующий взрыв живо поднял на ноги, так как ухнул метрах в двадцати-тридцати отсюда. В комнате нечто звякнуло. Не осколок ли? Или стекла посыпались. Уши заложило, пахнуло все тем же вонючим до тошноты толом.

В коридоре топот, взволнованное дыхание, чудовищная фраза:

-  Вот  сволочи!  В  модуль   попали.   Кажись, есть убитые.

В какой-то комнате забыли выключить музыку. Под ее звуки бежали окровавленные люди. Затем пронесли кого-то в одеяле. Снизу текла тоненькая струйка и оставляла на асфальте красную кривую нитку.

Умирать учиться не надо. Человеческий организм, как и прочие организмы, всегда готов встретить смерть. И она приходит к больным, здоровым, старым, молодым. За нас всех некто большой и мудрый устроил на земле не только свет, но и тьму, не только жизнь, но и смерть. Человек с младенчества знает о таких вещах.

При виде того одеяла у одних зашевелился страх, у других - сострадание. Первые юркнули за курилку, там убежище, вторые побежали к модулю вертолетчиков, совер-шенно разбитому, дымящемуся, где до рвоты пахло поджаренным человеческим телом и кровью. Под ногами чавкает, ботинки становятся бурыми. Задавленные и засыпанные обломками, лежат люди. У одного живот вспорот, кишки наружу, лицо обескровлено. Извлекаем его из-под мусора, выносим на дорожку, оставляем подоспевшей медсестре. По ее глазам видно - не жилец, но она, чуть не плача, старается изо всех сил. Те из раненых, кто может ходить, отправляются сами в безопасное место. С инженером эскадрильи снова ныряем в ад.

-  Мужики, по…м-моги... спина...

-  Э, тут не только спина.  Рука  перебита. Осторожно, не трясите.

Вертолетчика переложили прямо на асфальт. Носилки! Где носилки?! Среди шума послышался далекий, знакомый до омерзения хлопок. К нам снова летел снаряд.

Кто опустился па четвереньки, кто на брюхо. Пыль щекотала в носу. У оказавшегося рядом солдата реакция заторможенная: ложась на землю после всех, мне заехал каблуком сапога (хорошо, не кованого) в лоб. В тот же миг земля вздрогнула, прижалась, горячая и большая к груди, будто сама искала защиты у человека. В ушах снова звон. Но больше беспокоил удар солдата. При всей трагичности обстановки представилось, как жене приходит извещение: погиб смертью героя от тычка сапогом в лоб.

Евгений Онегин при каждом взрыве подскакивал, потому что ему под ноги сыпалось крошево из камушков и осколков. Потом вообще взлетел на крышу домика и оттуда наблюдал жуткую правду войны - как мы носили убитых, раненых в санчасть. Иногда мне приходило в голову: защита родины, с чего она начинается? Скорее всего, с семьи, как у нашего петушка. Он дрался за каждую свою курочку, оберегал покой каждой из них, когда кто-то из офицеров, принявший лишку на грудь, пытался нарушить птичье жизненное пространство. И если у Евгения Онегина была локальная задача - выжить со своим семейством, то у нас она была глобальная: победить моджахедов. Не великая война, не отечественная, но та, где убивали, потому что пули были не резиновые, и снаряды рвали в клочья наши сердца. Мы не победили, но и ушли из Афганистана непобежденными. Вскоре после нас туда вошли американцы, но и они погрязли в войне. Однажды по телевизору показали, что у них тоже в гарнизонах есть свои животные и птицы. Человеческое сердце греют они и радуют. Это спасало порой от того, чтобы не сойти в иные моменты с ума…

Из развалин мы вынесли еще одного вертолетчика. Смерть уже постаралась, выкра-сила кожу лица в землисто-желтый цвет, губы - в черно-синий. Верхней части черепа нет, но он еще дышал. С воздухом вырывались какие-то слова - не разобрать. Кажется, это было слово "мама". Мне пришла глупейшая мысль, что его вылечат и он будет жить.

Жуткая суета на земле не прекращалась. Лишь небо было спокойно. Глубокая синь хранила свои секреты. Легкокрылые перистые облака, гонимые ветром, видоизменялись:  то  вытянутся,  то сожмутся   в  грустные серые комочки, бессловесно вопрошающие о чем-то.

Бесполезно приводить в чувство вертолетчика. На спине у него зияют три раны, из которых потом полилась черная кровь. Тело его начало мелко подрагивать. Впервые у меня на руках умирал человек. Чем помочь ему?! Господи!

Игорь Бобков выхватил у кого-то простыню, положил на нее обмякшее, потому неподъемно-тяжелое тело, и мы побежали. В воздухе снова свистящий шорох, но сейчас не до него. От бега дышать нечем, пот заливает глаза.

В санчасти стоны, крики, на полу кровь... следы... И бегом назад, за новыми ранены-ми. Доставили еще нескольких. Один, обгоревший, метался на носилках, рвался куда-то. Его держали. У другого в спине торчал осколок. Никто так и не решился выдернуть.

Вот тебе и вывод! Впервые стала понятна жестокая правда войны. Точнее, даже не то чтобы понятна, - физически ощутима. Особенно отчетливо представлялась боль рваных в клочки тел, от которой весь мир казался сплошной раной. Была боль и другая - души. Ее невозможно передать словами, разве только вложить в вопрос: зачем, за что? За что их, этих парней? За что их жен, молоденьких вдов? За что матерей, чьи сердца не отошли еще от той войны? За что детей, теперь безотцовщину? Какие льготы восполнят утрату? Будь они прокляты! Пусть ими пользуются те, кто сунул нас в адово пекло!

А потом курили возле модулей и молчали. К нам присоединился пес Дружок, по его волосатой морде текли слезы. Евгений Онегин смотрел на него сверху круглым глазом и его удивленное "ко-ко" говорило о том, что он не одобряет несдержанность собаки.

Близко проковылявшая смерть постирала с наших лиц улыбки, позаботилась о том, чтоб в будущем появились в волосах серебряные нитки. Никто теперь не играл в героев. Время думать. Думать о том, почему там, в верхах, оказываются не ставленники народа, а номенклатура? Почему номенклатура принимает решения, не советуясь с народом?

Наземный техник, уже принявший в честь обстрела лишку на грудь, говорил будто самому себе:

-  Молодые совсем, мальчишки.

После долго стояли тесной кучкой, курили, вздыхали, говорить не хотелось. Товарищи по комнате, Жуков и Лямцев, - в детской растерянности. Полевая форма Виктора Лямцева в пыли. Каково им, едва окончившим училище? Наверное, не будут больше рассуждать о том, что у нас все есть и нам ничего не надо. Надо!   Ума!   Много   ума!   Всем!   Всем!

Отдыхать перед вылетом, как это положено, уже некогда. В 17.00 поужинали, отправились к самолету. Тут наш экипаж не опознал ДСЧ (дежурный по стоянке части). Скорее всего спьяну. И открыл ураганный огонь из автомата. Одна из пуль ударилась вскользь по лопсти винта и шмякнулась у моей ноги. Я вскинул автомат и дал в ответ очередь и тираду непечатных идиоматических выражений. ДСЧ стрельбу враз прекратил. Мы отрулили на литерную стоянку. Ждали командующего ОКСВА, он собрался лететь в Шинданд. К нам подошел экипаж с соседнего борта, понемногу разговорились.

-  Большие потери?  - был тихий   вопрос.

-  Сорок семь человек одним снарядом. Из них тринадцать убитых.

-  А   из   нашей   эскадрильи   кого-нибудь зацепило?

-  Ваську Ботнаря... В клочья.

Лучше бы не спрашивать и не слышать имя. Я вывозил Василия в небо Афганистана. Мы подружились. У него двое мальчишек, жена. Лишь утром я жал его не-большую удобную мягкую, как у женщины, руку,  а  сейчас...

На небе появились первые звезды. Далеки  же они друг от друга. Как и люди. Но люди-то почему? Неужто кончилась любовь к ближнему? Неужто мы устали жить в мире и согласии? Или это Бог отвернулся от нас?

Стемнело быстро. На северо-востоке погромыхивало, вспышки взрывов озаряли близкие громады гор. Мы всякий раз поворачивали головы, готовые в любую секунду распластаться на теплой, твердой, как бетон, земле. Нервы у всех напряжены. А командующий не приехал, в Шинданд не летим. Перед тем, как ложиться спать, пошли вдвоем с лейтенантом Серегой Жуковым (позже дослужился до полковника) в туалет. Это рукотворное помещение из металлических пластин, которые использовали на аэродроме вместо рулежных дорожек. Очко от очка отделено такими же пластинами высотой сантиметров восемьдесят. Серега сел на одно, а я по мелкой нужде встал в другом ряду у него сзади. Тихонько зашел какой-то офицер, быстро сделал свое дело и, выходя, сильно шаркнул ногой. Серега подумал, что это я пошел.

- Подожди меня! - попросил он.

- Хо-ро-шо! - заорал я намеренно громко.

Он как сидел на корточках так и подскочил, не надевая штанов, до потолка. Ему тогда и было-то двадцать два года.

Летят дни-денечки, не остановить. Разговоры крутятся вокруг одного: дом, жены, дети, невесты, политика. Ожидание становится тягостным, в минуты безделья (к счастью, их мало) почти невыносимым.

Приезжал командующий, генерал-майор Романюк, отчитал, отчихвостил за вчераш-ние жертвы командира полка полковника Голованова. Теперь мы обкладываем модули мешками с землей. Временщики всегда так действовали. С безрадостными подковырками вспоминаем децибелы в голосе Фотографа (прозвище Романюка за то, что все разговоры начинал со слова "сниму"), жалеем нашего командира. Кстати, снаряд к вертолетчикам влетел через крышу, которая и после обкладки останется открытой. Командующий прекрасно сознавал это. И сознавал, что жжет, кусает за сердце жалость к 47 человекам, но кричать надо было не теперь, перед уходом из Афганистана, а в 1979 году на вводе войск в эту страну. Не кричал. Поддерживал. А как же. Это ж укрепление южных границ. А тут плоские горы - опасно, если б империализм первым сграбастал эту страну и установил свои ракеты против СССР. Уж лучше пусть стоят наши.

Полковник А. Голованов из тех терпеливых людей, кто любой удар принимает на себя. После головомойки не сорвал ни на ком злость. И никогда не занимался подобным. Походка у него стремительная. Спешил на вылеты, на согнутой в локте руке покачивался в такт шагам защитный шлем. Сами полеты воспринимал как должное, полетал вволю, но в глазах горели огоньки, он весь радовался, жил предстоящей минутой. Впрочем, мог остановиться, коли окликнут, решить тот или другой вопрос, иной раз и замечание сделает мимоходом. Этот человек с рабочими, руками и сильным характером 13 ноября со всеми вместе выносил убитых и раненых из разрушенного модуля. Он, видимо, будет представлен, к какой-то высокой награде. И хорошо.

Хорошо потому, что такие, как он, не лезут без очереди за дефицитом, не открывают и не закрывают рот, когда это нужно начальству, не выискивают места службы полегче, попрестижнее. Не станут они в очередь и за наградой. Честно заработанные награды сами ищут героев. Другими словами, такие люди не думают о почетных званиях, но всегда служат примером в выполнении долга. И это слова от души искренние, не упрекайте меня за высокий стиль.

Не стоит говорить о всеобщем уважении к А. Голованову, но после 13 ноября чем   больше   я   вглядывался   в    него,    тем сильнее уважал.

По ночам много летали, иной раз до утра. Командир экипажа Николай Иванович Данилов сообщал о вылете во время обеда. Смотрел притом в глаза и как-то виновато улыбался. Вообще-то я видел и другую улыбку, радостную, светлую, но никогда - вызывающую, тем паче пренебрежительную. За глаза его звали Дон Кихотом. Поначалу не осознавалось, почему так. Оказывается, за кроткий нрав и готовность все сделать для экипажа. Не потому ли он сед в сорок один год? Или летная профессия рано красит своих избранников в зимние цвета?

Суетливые, мелочные люди и здесь никогда не совершали подвигов, благородных поступков. 24 июня 1988 года один из снарядов попал в самолет Су-25, огонь перебросился на другие машины. Тогда тоже кто-то серенький, как мышка, юркнул в спасительную щель, а те русские мужики, на ком всегда держалась Русь-матушка, вывели самолеты из опасной зоны. Данилов был среди них, однако я ни разу не слышал,  чтоб  он  рассказывал  об  этом.

Наблюдать за Николаем Ивановичем интересно: он не суетлив, не мелочен, то жи-вой по-мальчишески, это когда устраивает какое-то дело, то спокойный. Он никогда не говорил громко, очевидно, считая, коль есть аргументы, они дойдут до человека. Держался при разговоре на некотором расстоянии: в Афганистане всегда буйствовали гепатит, дизентерия. Рукопожатие могло привести в "заразку" - инфекционную больницу. Еще Николай Иванович не любит фотографироваться перед вылетом. Суеверен. Как-то я нацелился на него объективом "Агата", так чуть выговор не схло-потал.

В первый день нашего знакомства сказал:

-  В  полете связь веду сам.  На  истребителях летал, привык.

Я не возражал, потому что знал, привычка пуще неволи, по-другому он не сможет. За нашим экипажем самолета Ан-26 с бортовым номером 33 числился командующий   ОКСВА Борис Всеволодович Громов.

Ни с первого, ни со второго взгляда я не обнаружил в этом генерале того кабинетного лоска, какой бывает у людей его положения. Сам он небольшого роста, крепкого сложения. Веки припухшие. Одет, как и мы, в камуфлированный комбинезон, на голове такая же пилотка с козырьком, называемая здесь на тюремном жаргоне пидоркой. Борис Всеволодович общался запросто, но без панибратства, в надтреснутом голосе звучал металл. Обычно после доклада Николая Ивановича о готовности экипажа он здоровался с нами. Пожатие узловатой руки краткое, крепкое. Внимательно, изучающе глядел в глаза, казалось, проникал в самую душу. Мне и помощнику командира корабля Виктору Лямцеву сказал:

- Что такие худые? Кушать надо больше.

Однажды по прилете из Шинданда в Кабул борттехник насел на Николая Ива-новича: подойди да подойди к командующему, попроси командировку в Союз. Данилов, морщась, долго маялся, затем все же подошел.

-  Ну,  слетайте, - легко  разрешил  командующий и добавил: - Попутно людей отвезете, а оттуда сюда - груз. Послезавтра, как штык, здесь.

И мы слетали, и вернулись, и жили теперь, как тот спортсмен, у которого открылось второе дыхание.

И все-таки бежит времечко-то. Вот и 1988 год минул, а здесь - 1367-й. Средневековье, мать твою за ногу! Стол накрыли в комнате Николая Ивановича Данилова. Он выпил одну рюмку, потом смотрел телевизор, не разговаривал. На улице открыли пальбу, прямо под окнами. Мы вышли. Небо темное с белыми облаками, к звездам без конца взлетали трассирующие пули, разноцветные ракеты. Салютовать есть чему, второго января обещают первую партию отправить в Союз.

Скоро и правда, началось. Работали, как зэки на Беломорканале, в том числе отвезли передовую группу в Мазари-Шариф. Туда же на днях отбудет и командующий ОКСВА. А сегодня вертолетчики нашего полка уходят через Хайратон в Союз. Полковник Александр Голованов полетит первым.

На перроне аэропорта Кабул стоит Ил-76, из него выгружают муку, продукты. В Кабуле голодно, зима в нынешнем году жестокая. Мужчины кутаются в разноцветные накидки пату и снуют челноками от самолета к грузовикам.

Экономическая блокада... Она не только внешняя, но и внутренняя. Мешки с мукой не распределяли по беднякам, муку продавали на улицах. Активными покупателями оказывались те, у кого больше денег. Затем богачи перепродавали ее втридорога. Здесь чисто рыночные отношения. И я боюсь, что если у нас когда-то введут то же самое, то не задушит ли нас спекуляция?

Страшнее жути в Афганистане - голодные дети в рваной одежде, с руками, ко-торые вряд ли возможно отмыть. Шумные стайки вездесущи, пронырливы, "делают" деньги кто каким способом научился, в том числе торговлей, воровством, попрошай-ничеством. Они не учатся в школе. По крайней мере, многие. Станут взрослыми, вряд ли смогут работать - трудно бросить воровать, спекулировать, просить.

А какими вырастут наши дети? Мы забыли о них.

...Возвращаясь из Мазари-Шарифа, узнали, что полковник Голованов в пункт по-садки не прибыл. Неужели?.. Господи, только не это! С земли нас попросили позвать его. Я говорил в эфир одну и ту же фразу:

- Борт такой-то, ответьте.

Тихо. И эта тишина пробирала до самых костей. Погода вконец испортилась: постоянно шел снег, видимость плохая. Его найти-то при такой круговерти будет сложно.

…Ночевали мы в последнее время в не отапливаемом и не охраняемом модуле. Две-ри запирали ломиком. Днем и ночью по городку ходили афганские офицеры и солдаты, принимали казармы, столовые, а после и городок в целом. Теперь не какие-то отстраненные приметы - все давало почувствовать, что живем в чужой квартире, ее вот-вот отберут.

Уже прекратила работать летняя столовая,  питаемся  "сухпаем",   жарим   на   плитке хлеб. Из опустевших комнат - ни звука, лишь холодком веет. Наконец 2 февраля вечером команда: вылетать в Мазари-Шариф. Наверное, без возврата.

На перроне помогло загрузить вещи командующего в самолет. То была жилая комната, вернее, интерьер: кресла, журнальный столик и прочее. Сам он вел на поводке черную собаку, похожую на клубок ветоши, катящийся весело перед ним. Что это? Барство или средство спасения от одиночества? У командующего в авиационной катастрофе несколько лет назад погибла жена. Так бывает, что, потеряв близкого человека, потом мы не находим ему замены среди людей. Они то болтливы, не умеют слушать, то злы, в сегодняшней жизни таковых предостаточно, то неумны. Собака лучше.

Барин в наше время - это почти всегда артист. Недавно мы вывозили в Союз дру-гого генерала - члена военного совета 40-й армии. Он вышел из "мерседеса" с бронированными стеклами. Оператор снимал его на видеокамеру. Генерал, пожимая руку провожающему, тоже генералу, все время смотрел в камеру. Вещей у него было в самолете под потолок, одной японской радиоаппаратуры тысяч на пятнадцать, еще что-то запакованное, зашитое в мешки, заколоченное в ящики, ящички. Нам он бросил:

- Вы там как, готовы? Давайте, давайте, давайте в самолет.

По прилете домой вещи выгрузили, генерал остался возле них ждать транспорта для перевозки в аэропорт. С таможенной службой разговаривал подобострастно. Но… но генералов не досматривали. На них закон не распространялся. Я нисколько не сом-неваюсь, что согласно такому беззаконию провозили и оружие, и наркотики, и предметы старины, и ювелирные изделия в неограниченном количестве. Что ж, советские нормативные акты - самые гуманные в мире.

Итак, командующий улетал в Мазари-Шариф. Настала минута прощания. Он обнимал поочередно однополчан, кому-то просто пожимал руку. Затем долго смотрел на город. Там зажглись огни, машин на дороге нет, тревожная тишина потихоньку забрала власть. Он впитывал в себя тишину, прощальный миг и еще бесконечное множество такого, что суровой нитью проходило через мозг, завязываясь в крепкий, кровоточащий узел. Хотел знать, почему он, солдат этой войны, так и не смог дать мир афганскому народу? Не потому ли, что некоторые высокие чины больше доверяли собственной фанаберии, нежели чувству такта, долга и профессионализму таких, как он? Чего греха таить, многие из его подчиненных откровенно занимались вылазками за наживой, но совершенно забыли об обязанностях. Мы войну не проиграл, но и победителями считаться не можем, поскольку политически мы разбиты наголову. И американцы с англичанами дружески похлопывают нас по плечу: мол, бывает. А советские солдаты, прапорщики, офицеры - будут ли они отныне верить в замполитов, начальников политотделов, членов военного совета? Но они должны верить во что-то. Не в нашу ли церковь? Еще, может быть, хотел знать, что станется с этой страной, залитой кровью, когда он покинет ее вместе с войсками, уйдет насовсем?

Командующий вздохнул: вот и все - и пошел в самолет. Взлетели, с воздуха город просматривался слабо, его прикрыло белесым снежным смогом.

Только несколькими днями позже мы еще раз посетили Кабул. Наших там уже не было. Город посерел как-то. Пусть он простит нас всех за те жертвы, которые понес. Пусть нас простят убитые и калеки, вдовы и дети-сироты. Мы вторглись, чтоб защищать, да не осилили. Согласно статистическим данным, в результате необъявленной войны на конец 1988 года число убитых достигло 243 900 человек. Мужчин - 208 200, женщин - 35 700, сюда включено 20 700 детей в возрасте до десяти лет. За этот же период получили ранения 77 000 человек. Подсчитано, что национальная экономика понесла ущерб в несколько миллиардов долларов. Это составляет три четверти всех вложений за пятьдесят последних лет. Мы вернулись в Мазари-Шариф. Что такое сидеть и ждать у моря погоды, известно каждому. 11 февраля настал и наш праздник, наконец, улетаем в Союз. О полковнике Голованове пока ничего не слышно.

Петушка Евгения Онегина тоже трагедия постигла. Перед самым выводом наших войск из Афганистана кто-то из офицеров темной ночью тайно поотрывал головы птицам и сварил бульон. И не подавился. А многие офицеры смотрели на этого человека с тревогой… Да, мне хотелось бы завершить эту историю оптимистично, но увы, на войне пессимизма несколько больше.

В день вывода ОКСВА 15 февраля готовимся к вылету из Ташкента на Термез рано утром. В темноте подъехал автобус, высыпал людей в гражданской одежде, с телекамерами фирмы "Сони", фотоаппаратами - корреспонденты. Хрустел снежок под их ногами весело, они спешно загрузились в самолет.

В Термезе тепло, пыльно. Позавтракали в ресторане аэровокзала. К мосту Дружбы поехали на такси.

Все то, что неоднократно видели по телевизору, сейчас лежало перед нами. Бле-стящая змейка дороги сползала к реке, и головой был мост, самый обыкновенный, каких тысячи. Кругом многоголосие, столпотворение. Последние минуты ожидания.

За мутной Амударьей город Хайратон провожает последние наши воинские части. Серые кварталы и отдельные дома чутко ловят звуки, грустно поблескивая окнами. Обнаженные деревья не шелохнутся, словно солдаты в строю. Скоро весна, первые листочки.

Толпа стала прижиматься к дороге. Вероятно, показался передовой отряд. И точно, из темного проема моста вырвался, попыхивая голубым дымком, увешанный красными транспарантами БТР. На нем сидели офицеры, прапорщики, солдаты. Над головами развевалось знамя.

Милиция не давала выйти на дорогу. Натиск женщин оказался решительнее. Рва-нулись из обшей массы, отплакавшие, отпричитавшие о полегших, о калеках этой войны. По статистическим данным, наших ребят погибло около 15 000, раненых 37 000. Я скажу откровенно: никогда не верил в такие цифры. Сравним хотя бы с афганскими потерями за почти десять лет. Не пропустила ли наша уважаемая статистика где-то одного нолика? В Отечественную войну она чуть ли не семь миллионов "недодала". Но торг, как гово-рится, неуместен. И пусть жертвы и калеки этой войны простят нас. Низкий поклон им за честно и до конца выполненный долг

Пусть простят нас матери, вдовы, невесты, что мы допустили эту войну. Все потому, что мы очень верили своему правительству. Кое-кто говорит: наше правительство совершило промашку - ввело войска в Афганистан. Не промашка это, а преступление, которое было не одноразовым, а прогрессирующим. Что, разве через три года от начала воины никто не понял: она не имеет конца, и ее необходимо прекратить? Поняли, да как-то выпустили из виду, чем обернется все. И лилась кровь, как в 1914-м, 1941-м. Наверное, чтобы жить, нельзя не возвращаться к прошлому.

...Женщины, милые женщины, они несли цветы, улыбки и слезы. Но то были слезы радости. И гудели БТР, с одного из них командующий произносил на ходу:

- Здравствуйте!

Ему кидали цветы. Право же, этот солдат заслужил их, внеся в свой дом долго-жданное слово МИР.

Какие только догадки не строились относительно полковника Александра Серге-евича Голованова. Все они горьки и тяжелы. Может быть, разбились о скалы. Это могло случиться, если недоучтешь поправку на ветер, а усталому человеку ошибиться нетрудно. Может быть, сбит душманами над Салангом. А могло быть и так, что крутануло потоками воздуха да и влепило в скалы. Ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Теперь-то я точно знаю, что произошло. Да, недоучли ветер и столкнулись с горой. И снежная лавина засыпала вертолет с останками экипажа. Вот почему поисковые самолеты не могли найти. Весной их обнаружил чабан. И полетели письма в Кабул, а оттуда - на родину. Вот они, ваши герои. Забирайте…  

 

                  В поиске литературного героя

 

Самое страшное в том, что литературного героя в нашей стране стало ничтожно мало. И вроде созидается совершенно новое общество, а писать не о ком. Теперь в фокусе взгляда писателя либо несусветный ворюга, сделавший свои миллиарды на обмане народа той или иной части страны, либо чиновник, у которого от взяток так опухли карманы, что он уже и не знает, куда девать деньги, но при этом все продолжает ослаблять бюджет своего региона. С Чубайса ничто написать героя? Но это заранее быть биту. Реформы, которые он вкупе с Гошкой Гайдаром затеял при самом пьяном президенте России, успешно провалились. И все, что ни делалось его сподвижниками, не улучшило жизнь простых людей, а напротив, усложнило. Нынешние заоблачные цены за электроэнергию - это их преобразования в РАО ЕЭС. А потом у Толяна была новая должность, за которую его прозвали главным Онанистом в стране, у которого зарплата как у ста горных инженеров. Таких "героев" не в произведение вставлять, а отправлять в места не столь отдаленные.  По таким, как эти, давно рыдают магаданские прииски, но в России всегда была каста неприкасаемых. Однажды, когда он приезжал в Хабаровск, я был в числе журналистов, которые ходили с ним на встречу. Я поглядел в рыжее лицо Толяна, в глазки и увидел хитрый прищур, ну прямо как у Владимира Ильича. Знает кошка чье мясо съела. О чем тогда думал он, мне же пришла мысль: нахапал, а как умирать будешь? В России всегда действовал постулат: много не украдешь, а некролог себе испортишь. Не зря поэт Андрей Дементьев написал:

Вчерашние клерки пробились во власть,

Дремучие неучи стали элитой.

Теперь не властители дум знамениты,

А те, кто Россию сумел обокрасть.

В советские времена какой-нибудь генерал, который к воровству не имел никакого отношения, но совершивший поступок, не красящий военного, был порицаем военным сообществом. Однажды наш экипаж должен был везти такового. Это был больших размеров человек, с носом в пол-лица, с трубным басовитым голосом. Он первое, что говорил, при входе в самолет: "Где моя пепельница!". И потом весь полет дым стоял коромыслом (к тому времени вышел приказ министра обороны СССР о недопущении курения на борту самолета, из-за того, что в Новосибирске сгорел Ан-12). Это был субботний день. Я, подавая пепельницу, сказал как бы самому себе: "Выходной. Люди отдыхают".

- А тебе бы только напиться! - пробасил генерал.

- Я не пью, а на хлеб мажу.

- Ты бы лучше через Татарский пролив меня без приключений перевез.

- Кому суждено умереть на бабе, тот в воде не утонет, - намекнул я на то, что везем его на Сахалин к официантке, с которой у него шашни.

После этой короткой переброски фразами мы стали "лепшими корешами". Генерал всякий полет с нами доглядывал, а подстрижен ли я, опрятен ли и готов ли выполнить его любой, даже самый идиотский приказ. И не найдя к чему придраться, снова орал: "Где моя пепельница!". На этот раз функцию подавальщика выполнял механик, собственно ухаживать за пассажирами ему по должности положено. Однако и он уколол генерала тем самым приказом министра обороны о недопущении курения в самолете и возле него.

- У нас только командиру экипажа можно курить хоть в топливном баке.

- Мля! - взревел генерал. - Это что за люди! Мне указания дают!

После посадки в Приморье, он позвал командира экипажа и сделал ему внушение:

- Экипаж у тебя х...я. И сам ты заходишь на посадку, как ворона на гавно…

Но такие вот генералы тогда уже воевали в Афганистане, и с них можно было писать иконы. Теперешние военные даже за армию постоять не могут. Ее разрушают, чтобы построить новую, похожую на американскую. Но почему-то доверили это архисложное (я не ленинец) дело человеку, который до того торговал мебелью, правда, уже был зятем высокопоставленного чиновника. Этот так называемый министр обороны России, не понимая в армейском укладе ровно ни шиша, не зная духа русского солдата, не очень соображая, на какой должности и сам находится, влез в переустройство Вооруженных сил РФ. Начал с сокращения армейских рядов, убирал целые подразделения, мол, хватит и такой-то численности войск, из дивизий сделал батальоны. Было бы известно ему, что если в других армиях хватает одного человека на посту, у нас надо ставить двоих. Чапаев погиб потому, что часовые уснули. Или в Афганистане. Нас нет-нет да посылали в боевые охранения. Иду однажды проверить пост. Ночь, хоть глаз выколи. Нет солдата. Все кругом обошел, обшарил. Пропал человек. Ну, думаю, никак духи пожаловали. Оружие наизготовку, ищу. Хорошо, что догадался заглянуть в помещение учебного корпуса - солдат спит там глубоким богатырским сном.

- Тебе чего, жить надоело? - спрашиваю. - Тут голову запросто отрежут! 

- Да сморило меня от жары. И мухи зае..ли.

Но, работая в средствах массовой информации, в частности в газете "Приамурские ведомости", я искал и находил интересных людей. Это были положительные и отрицательные герои, так или иначе имевшие отношение к истории страны, соприкоснувшиеся с моей жизнью и ставшие в сознании чем-то вроде вешек - куда идти, а куда не надо. В этом издании, правда, не будет одного рассказа, как воровали чиновники в СМИ. Документов по поводу краж много, но некоторые требуют тщательной проверки. Да и замешаны люди высокого ранга, а с ними надо быть осторожным, иначе засудят честного человека. Ведь заводили уже на меня иск о клевете. Однако кто знает, о чем я говорю, он может подтвердить, что никакой клеветы не было. Это сермяжная правда.

                                                          Раймонда

Афганистан для нее начался с того, что был сбит головной самолет при заходе на посадку в Кабуле. Ил-76, в котором она летела, резко развернулся и ушел обратно в Ташкент. Однако чему быть, того не миновать, назавтра она все же попала в Кабул. В Афганистане  Раиса Чередниченко была распределена в Таш-Курган на должность фельдшера в мотострелковый полк. В нем было всего шесть женщин, и приняли они Раису обыкновенно: без неприязни, но и без восторгов. Показали кровать, и все.

А еще ее "распределяли" между собой мужики. Для нее, маленькой, каждый плюга-вый мужчинка был в самый раз. Они крутились вокруг нее с масляными глазками, задаривали подарками, говорили ласковые речи. А она сводила у переносья зрачки и говорила свое "пфи", и очередной воздыхатель уходил несолоно хлебавши. Оно так и было бы, но бывали обстрелы, полк участвовал в боях. Стоны раненых, убитые. Она поняла войну только тогда, когда в ее жизни случился первый массированный обстрел. Каких-то окопов, щелей или блиндажей не было, всяк спасался, как мог. И если Рая смеялась, некоторые принимали это как истерику. На самом деле ей было всегда смешно смотреть, как огромные мужики прятались в мелких канавках или приседали, будто собирались опростать кишечник. Ха-ха-ха! Она не вписывалась в будни войны.

Однажды из брюк от "песочки" (полевая форма одежды) сделала легкие шорты с кистями на штанинах, надела желтую майку с явно невоенного образца бретельками и пошла проконтролировать на предмет здоровья обстановку на пункте наблюдения, находящемся на сопке, где постреливали и наши, и "духи". Взошла на самый верх, а командир полка набросился на нее: "Демаскированный объект! - кричал он. - Да тебя самый хреновый снайпер снимет, фамилии не спросит!"

Он не стеснялся в выражениях. Это уже ближе к девяностым годам из воевавших в Афганистане номенклатура сделала иконы. А в середине восьмидесятых они были самыми обыкновенными русскими парнями, способными и поматериться, и подраться между собой, в то же время исполнять свою воинскую профессию на отлично. И это они Раю, не потерявшую женственности в этой кровавой грязи, стали звать возвышенно Раймондой. Балет был такой "Раймонда", которая с нетерпением ждет  приезда Жана де Бриенна. Но вместо рыцаря входит Абдерахман со своею свитой. Раймонда не желает видеть непрошенного гостя, но графиня Сибилла уговаривает ее не отказывать в гостеприимстве. Абдерахман не может оторвать взгляда от Раймонды. Он говорит ей о своей любви и предлагает стать его женой… Вот такое либретто однажды приснилось ей. 

Раймонда оказалась неусидчивым "ребенком". Достаточно было ей появиться, как все оживало. Порой Раи Чередниченко было слишком много, офицеры говорили: а ну, кыш! Она сводила у переносья глаза и делала в ответ губами свое "пфи", все смеялись. А иной раз было не до смеха. В одном из кишлаков началась перестрелка между "духами" и соседним подразделением, выполнявшим задачу по "зачистке" территории вместе с полком, в котором служила она. Раймонда из открытого люка бэтээра, как главнокоман-дующий, наблюдала за боем. Внутрь бронемашины ее втянули за ноги и на матерном языке популярно объяснили, если она хочет жить, то пусть не высовывается.

Как-то отряд, с которым она пошла на операцию, оставил ее с ранеными недалеко от кишлака. Он должен был преследовать банду, а Рае строго-настрого наказали охранять раненых. Она, конечно, боялась. Автомат да граната, которые всегда и везде носила с собой, не спасут, если нападет банда. Чем больше она боялась, тем сильнее хотелось есть. Благо, "духи" бросили здесь целый ворох арбузов. Она налегла на них.

К вечеру у нее поднялась температура за сорок градусов.

- У вас тиф, милочка, - сказал врач полка.

Она попала в "заразку" - инфекционный госпиталь в Кабуле. У нее появилось столько свободного времени, что не знала, куда его девать. Наблюдая чужие страдания, не могла не размышлять о жизни и смерти,

Самое страшное, как она считала, состояние паники, растерянности, отчаяния. Только поддайся, и перестанешь ориентироваться, и непременно загонишь себя в тупик. С бедою должен бороться разум. Позже она напишет в дневнике: "У каждого в жизни есть своя высота. С самого начала болезни я понимала: надо сломить беду. Не мне судить, взяла ли я эту высоту, но, по крайней мере, я выжила".

Позже она получила травму и контузию головы. Осколочное ранение руки при этом было уже не более чем царапиной. Она уже знала цену страданий. И чем сильнее была ее боль, тем явственнее осознавала, что без любви в этой круговерти нельзя. Уж очень близка смерть.

Любовью была полна ее душа, когда из Хайратона привезли солдата, который вошел в конфликт с сослуживцами и командованием своей части. Ему надо было немного: чтобы его оградили от наркотиков и от тех, кто их употребляет. Его крепко побили.

А в Таш-Кургане паренька определили в комендатуру. Раймонда упрашивала замполита оставить солдата в санчасти. Но тот осадил дерзкого прапорщика в юбке: дес-кать, нечего указывать старшим по званию. На другой день солдата привезли в часть - избитого, в кровоподтеках. И уже ничего нельзя было вернуть или изменить. "Я же говорила! Я же говорила!" - крикнула замполиту Раймонда. Солдата отправили в воен-ный госпиталь в Ташкент, там он и умер. И никто не был виноват. Все списали на войну.

И ее любовь списали на войну. Это был сын какого-то крупного начальника в Киеве. Папаша отхлопотал, чтобы сына перевели из Афганистана в Советский Союз. У Раймонды тоже кончался срок службы. Он и она полетели в Кабул, чтобы отправиться на Родину. Их посадили на промежуточном аэродроме. Ей было предложено перейти в головной вертолет. На взлете ведомая машина была сбита. Там и сгорел ее любимый человек.

Казалось бы, уже и не было никаких надежд. В сердце - пустота. И дальше словно не она жила, а ее двойник. Уже в мирной жизни вышла замуж, родила сына. Переболела менингитом, перенесла за последние пять лет семь операций. Были моменты, когда приходилось смотреть на жизнь с обратной стороны. Но никак невозможно было впасть в ожесточенность, озлобленность, даже когда ушел муж к другой - веселой и красивой. "Люди любят сильных, как ни странно, помогают в первую очередь тоже сильным, - запишет она в своем дневнике, живя уже в Хабаровске. - Может быть, это оттого, что очевиднее отдача. Сильному достаточно толчка, глядишь, он уже оправился. Слабому ста-вить подпорки можно всю жизнь, а он так и останется слабым".Она взяла свою высоту - выздоровела и на этот раз.

Не смогла победить только нашу бюрократию. Из армии ее уволили по здоровью, не засчитав в срок службы три года, которые она сидела с малышом. Однако что же - пасть духом? Да ни в коем разе! И Рая снова, как в Афганистане, сводила глаза у переносья.

- Будем жить, - сказала она мне.

                                                     

          Откровения бывшего надзирателя

 

Он приехал ко мне в редакцию сам с жалобой на автомастерскую, которая ремонтировала его автомобиль для инвалидов и "замылила" его "лошадку". Я долго разбирался по этому делу, написал статью и деньги за автомобиль директор мастерской вернул. А потом он ко мне обращался по поводу и без повода, например, что в Хабаровском доме инвалидов №1 плохо кормят. Я проник туда инкогнито, расспрашивал людей, как им живется. Оказалось, что Иван Константинович, так назвался мой новый знакомый, был прав. Он спокойно показывал все прорехи в хозяйстве дома инвалидов. А я приглядывался к нему. Ивану Константиновичу за семьдесят. Волос на голове не густо и те грязно-седые. Щеки отдают желтизной, белки глаз подернуты желто-красной поволокой. Веки припухшие, как у человека, плохо отдохнувшего ночью. Цветастый галстук не подходит к потертому кримпленовому костюму коричневого цвета.

В очередной визит ко мне Иван Константинович неторопливо уселся напротив, положил шапку на колени. На вопрос о том, что ему угодно, отвечал также неторопливо, как бы наслаждаясь произносимым собой. Он пришел спросить в редакции, стоит ли ему писать мемуары, не поможет ли кто-нибудь из корреспондентов в этом, поскольку у него самого "грамотешки на раз вздохнуть". Устно он еще куда ни шло, вот писать не "в жилу". А жизнь его интересная. Бывает, проснется он среди ночи и перебирает в памяти все, что пришлось пережить. Некоторым такое и во сне не привидится. И не давая опомниться, Иван Константинович начал рассказывать о своей жизни.

Воевать ему по возрасту не пришлось. В 1946 году восемнадцатилетним пареньком устроился надзирателем в Николаевскую тюрьму. В ту пору там сидели воры, бандиты, бывшие солдат ты войны, попробовавшие немецкого плена, дезертиры, а также лица, оказавшие непочтение своему командиру, и политические. Серое барачного типа здание тюрьмы напоминало крейсер, и особенно в непогоду, когда с моря шквальный ветер нес потоки дождя, казалось, движется в темноту ночи. И только свет прожекторов, выхватывающий ряды колючей проволоки над высоким забором, да вышки с часовыми по углам, возвращал от этой иллюзии к действительности. Иван нехотя шел к проходной на дежурство. Внутри здания его ждал тяжелый дух, настоенный на запахах грязного человеческого тела, только что вымытого цементного пола и плесени. Надзиратели дежурили по двенадцать часов ночью. Очередного надзирателя запирали в коридоре, где были только двери камер с глазками, табурет и стол для него. И никакого оружия не по-лагалось. В обязанности входило следить за порядком в камерах.

А в камерах, особенно с заключенными мокрушниками, гоп-стопниками могло быть что угодно. Бывало, режутся, режутся в. карты, а потом разборки учинят с взятием на калган (удар головой в лицо). Одного за шулерство чуть было не удушили. Из тюремной робы надергали нитей, связали из них что-то вроде веревки и пустили было в дело, вовремя не ввяжись Иван.

В камере-одиночке сидел мясник (наемный или профессиональный убийца) в ожидании смертного приговора. Он все время спал. В его уголовном деле значились две загубленные жизни. Надзиратели будили к завтраку, обеду, ужину и на прогулку. Когда он ел, всегда смотрел в одну точку на потолке. Неподвижный, как у змеи, взгляд мог разозлить кого угодно. Может быть, там впервые Ивану пришла на ум мысль о том, что таких мясников надо уничтожать там же и тогда же, где и когда совершил убийство. Шлепнули бы его на месте, и не занимал бы он сейчас камеру. Не надо было бы совать в его тяжелые, с толстыми пальцами руки алюминиевую чашку с едой. И в обществе людей стало бы чище. Неоправданный гуманизм ведет к перенасыщению общества всякой сволочью, вроде этого субъекта.

Самая спокойная категория - политические. С ними можно было поговорить, хотя по инструкции это запрещено, о жизни. Они общались, по словам Ивана, без фени, могли научить чему-нибудь, например, как найти себя в этой жизни или как изъясняться, чтобы окружающие тебя понимали. Однако блатная лексика впитывалась почему-то быстрее, нежели обыкновенный русский язык. Он часто ловил себя на том, что если надо было сказать слово "письмо", он произносил "канва", вместо "заключенный" - "крепостной". Да и самого его как надзирателя зеки называли вертухаем, попкарем, драконом. Куда уж тут деваться, тем более что каждое дежурство больше приходилось приглядывать за камерами с блатными да смертниками.

Однажды Иван побывал на расстреле. Обычно это делалось рано утром, Однако стоило дежурному по тюрьме подойти к камере, в которой находился смертник, там сейчас же раздался легкий шум: заключенный ждал. Загрохотали замки его камеры. И слово "пошли" прозвучало как-то особенно громко, казалось, что в зоне все его услышали и насторожились, будто следующим может стать каждый из них. Дверь камеры закрылась и по коридору раздался топот нескольких ног. Заключенный пришаркивал ногой, обутой в дырявый кирзовый сапог.

Камера для расстрела осужденных на смертную казнь находилась в подвале. Здесь были цементные стены и полы со стоками, и ни одного окна. Источником света служила лампочка-сорокаваттка. Еще на ходу дежурный по тюрьме достал из кобуры пистолет, переступив порог камеры, передернул затвор. Он быстро приставил ствол к затылку осужденного и сейчас же раздался оглушительный выстрел. Осужденный упал. И никаких сто граммов ему перед расстрелом, никаких приговоров. Врач засви-детельствовал смерть.

Потом из шланга смоют водой здесь все, а тело закопают, воткнув в холмик земли металлический стержень с пластиной, на которой будет значиться только номер. Как потом Иван узнал от дежурного по тюрьме, расстрелянный был политическим. Иван долго не мог забыть казни. И чем дальше уходило время, тем меньше ему вспоминался расстрелянный, а в памяти оставались подробности того, как дежурный доставал из кобуры пистолет, как поглаживал вороненую поверхность и передергивал затвор. У него в мозгу не раз возникал вопрос: смог ли бы он сам так расстрелять приговоренного к смертной казни? Не измучился ли бы потом морально? Впрочем, он в тот же день видел, как дежурный по тюрьме спокойно ел домашние котлеты, пахнущие чесноком и, наверное, нисколько не сомневался, что поступил правильно. В, конце концов не сам приговаривал к расстрелу. На то был суд. Он только исполнитель его воли. Через неделю приехали родственники расстрелянного, привезли передачку. Им сказали, что его перевели в другую тюрьму, а куда, кто знает. И женщина, видимо, жена, долго сидела, не двигаясь, возле проходной...

Этот расстрел он видел в одном из зданий Хабаровска на улице, названной именем одного из вершителей судеб русского народа в революцию и в советское время Феликса Дзержинского. По этой улице и теперь ходят сотрудники правоохранительных органов, не все зная, что кабинеты, в которых они сидят, находятся как раз над тем самым подвалом. Ивана вскоре перевели в Ургал.

Мороз. Деляны. Деревья в снежной кисее. И тихо-тихо. Иван служил при Ургальской тюрьме в группе, как сказали бы теперь, быстрого реагирования. Усмирение заключенных в камерах, погони за совершившими побег - это были новые обязанности.

Иван всегда помнил истину: первые пять лет ты работаешь на авторитет, а потом оставшуюся жизнь авторитет работает на тебя. Он истово исполнял поручения начальства и свои обязанности. Участок, к которому он был прикреплен, не имел ни одного побега. На собраниях личного состава начальником тюрьмы это часто отмечалось. Но однажды показатели рухнули: два рецидивиста купили флейту, то есть бежали.

Одному из них оставалось отмотать тринадцать лет в зоне, второму - около десяти. Оба знали, на что шли. На делянах по частям прятали перед побегом одежду, кое-что из еды. Бежали они утром, как только их привезли к месту работы, чтобы к обеденному построению заключенных дать деру подальше от делян. По пути зашли в одну из близле-жащих деревень, взяли с собой женщину. Они знали, где может пригодиться эта киска. Иван с группой и с собаками шел по следу преступников.

Рецидивисты уходили все дальше вглубь тайги, на север. Здравый рассудок подсказывал, что они когда-то повернут назад, но вот где выйдут, это вопрос.

Один из рецидивистов вышел с севера прямо на деляны. Измученный трехмесячным скитанием по тайге, оборванный, с сумой через плечо, он кое-как полз. И сдался группе Ивана.

При досмотре в суме обнаружили кусок, напоминавший печень. Собственно, это и была печень... человеческая. При беглом допросе выяснилось, что рецидивисты взяли с собой киску как жевалку - хлеб, который сам идет. Через месяц у рецидивистов снова встал вопрос о еде. И сильный забил слабого...

Иван достал пистолет из кобуры и, поглаживая вороненую поверхность, подошел к этому флейтисту, который улыбался оттого, что вышел к людям. Иван быстро приставил пистолет к затылку и выстрелил: одним идиотом будет меньше.

Сколько было убиенных позже? Четыре человека таких же, по мнению Ивана Кон-стантиновича, отбросов общества. А сейчас он хотел обо всем этом рассказать людям. Но для чего? Захотелось освободиться от тяжкого груза в душе? Покаяться?

Эти прямые вопросы вывели собеседника из состояния равновесия. И произнесенное им скороговоркой: "Нас прошлое догоняет" было чем-то вроде жалобного выдоха. И не слышно было, как он вдохнул в себя воздух. Был ли он чист для него или так и оставался затхлым, кто знает. К сказанному выше можно только добавить: через неделю он снова пришел и, спросив, не собираюсь ли писать о нем, добавил, что стал высыпаться. И действительно лицо его было посвежевшим.

Иной раз смотришь на ветерана правоохранительных органов и думаешь: "А этот не расстреливал ли?". И тут же себя одергиваешь, ведь таких, кто нажимал на спусковой крючок, были единицы. Теперь их и вовсе не будет. Россия принята в Евросоюз на условиях моратория на смертную казнь. Может, и все мы будем спать спокойнее.

 

            Последний циклон Хабаровска

 

Когда я к нему пришел, он был уже серьезно болен, и среди книг его библиотеки нашли свое место лекарства. Напротив постели стоял телевизор, по которому Павел Васильевич Халов следил за текущей политикой, осведомленность в ней проявилась с первой минуты нашей встречи.

- Что они делают? Они же губят страну. Этому седому что, мало жертв, которые понес народ, - горячо говорил Павел Васильевич о первом президенте России.

И еще он чуть позже сказал: "Книга - великое изобретение, она делает человека". В этом я ему верил безоговорочно.

Да, в его душе всегда уживались и жили политика и книги, потому что он - писа-тель. Во всех его повестях и романах, в конечном счете, через жизнь простого человека изображалось то, что творилось в правительственных кругах. Таков роман "Иду над океаном". В нем Павел Васильевич рассказал о жизни военных летчиков, но с намеками на то, что наши верхи не очень-то умеют делать внешнюю политику.

В детстве он сам мечтал летать, хотел посвятить себя этой по-настоящему мужской профессии. Однако судьба человека, его в том числе, похожа на лоскутное одеяло. В десятилетнем возрасте были побеги на фронт, беспризорщина, детская воспитательная колония. Потом учился в педагогическом училище на художественно-графическом отделении. Художником-графиком он не стал, а закончил военное училище и несколько лет проработал в уголовном розыске.

Романтик по духу, странник по характеру, он не мог не стать поэтом. В 1957 году, когда ему было двадцать пять лет, вышла первая книжка "На окраине". Позже было еще четыре сборника стихов. За десять лет поэтической работы Павел Васильевич много поездил по Хабаровскому краю, по Северу, был матросом на рыболовецких судах. Он набирался впечатлений, которые позже, как кирпичики, укладывались в прозаические произведения "Последний циклон", "Всем, кто меня слышит".

В семидесятых Павел Васильевич ездил на своем "Москвиче" - грязном, об-шарпанном, с трещиной на лобовом стекле. В редакции мне так и говорили: "Как увидите самый убогий "Москвичок" - это и есть Халов". Я принес ему свою рукопись стихов на рецензию. При встрече я разглядел, что руки у Павла Васильевича были грязные от общения с автомобилем. Разговаривал он как-то уж чересчур по-свойски. Его все называли Пашкой. Только внутренне этот человек всегда был другим. Он знал, чего хочет, понимал литературу, как никто. Сразу отметил слабые стороны моих стихов, предложил поработать в прозе. И мотор его машины работал как часы, а первый роман "Последний циклон" показывал, насколько сложны его размышления о жизни. В них были лишь намеки на романтизм, а вообще-то, там больше реализма - жесткого, порой трагического. Позже я учился у него этому взгляду на жизнь.

А взгляд его на текущие моменты того времени, судя по другой повести "Всем, кто меня слышит", как и у многих писателей шестидесятых годов, - это взгляд человека, собирающегося бороться и не сдаваться за просто так, даже если десятибалльный шторм. Как это случилось в повести с рыболовецким траулером "Алмаз". Собственно, советский человек и не знал другого: не жить, а лишь бы выжить. И это отлично удалось изобразить Халову-художнику.

Внутренняя собранность Павла Васильевича проявлялась и в усидчивости. Если М. Шолохова жена "привязывала" к столу, чтобы писал, Халов без принуждения всю свою жизнь провел за пишущей машинкой. В результате им написано и издано около десятка повестей и романов. Многих из них теперь не достать, потому что не переиздавались. Ох уж эта пресловутая ситуация в книгоиздательском деле! Он качал головой и еще раз повторил: "Книга делает человека". А я мысленно добавил: "Если она есть в продаже".

Впрочем,   при   желании можно сходить в библиотеку. Там непременно найдется зачитанный до дыр роман "Иду над океаном". Это многоплановое произведение привлекало и будет привлекать внимание читателей тем, что впитало в себя целую эпоху. Эпоху "холодной" войны. Людям необходимо оглядываться назад, обращаться к прошлому для того, чтобы не наломать дров в грядущем.

Однако, пожалуй, главная черта Халова-художника в том, что он изображает чело-века, дает тонко почувствовать психологическую глубину того или иного персонажа своих произведений. По наблюдениям критики, он не очень умело выстраивал ком-позиционно повести и романы, но всегда ставил во главу угла характер человека, созда-вал его из ничего. А художественность как раз измеряется тем, как и насколько соот-ветствует характер персонажа времени. Тут у писателя все, как говорится, в порядке.

Он может по праву гордиться, что на таких, как он, долгое время держался журнал "Дальний Восток". Читатели ждали выхода в свет очередного романа или повести. Пере-плетали их. Он дожил до того момента, когда дешевой беллетристикой завалили все магазины, но мало кто покупал ее. Народ еще вернется к таким писателям, как Халов Павел Васильевич.

 

                                                 Безымянный "герой"

 

Это было в 1994 году. Однажды в редакцию хабаровской газеты "Приамурские ведомости", где я работал, позвонил председатель городской организации воинов-интернационалистов Юрий Рошка и попросил нашего шефа Анатолия Константинович Бронникова прислать корреспондента. Я в то время вел патриотическую тему в газете, главный редактор дал мой телефон.

- Приезжай, материал для тебя сногсшибательный, - говорил Юра в трубку.

На ногу я легкий, через десять минут с фотоаппаратом, записной книжкой и диктофоном уже вошел в здание по улице Гоголя, 21. Юра без долгих предисловий повел меня в кабинет. Там я увидел молодого симпатичного паренька лет двадцати с небольшим и моей комплекции - рост средний, крепкий телом, с темными волосами на голове, смотрел дружелюбно, улыбался мне, как своему родственнику. Я тоже показал, что рад с ним познакомиться. Однако дело прежде всего, и я вопросительно поглядел на Юру.

- Понимаешь, этот паренек побывал в плену, пояснил Рошка. - В конце 1988 года попал, а буквально несколько месяцев назад вернулся домой. Документов, сам понимаешь, нет. Родом он из Магадана. Родственники его там давно похоронили, он приехал из Москвы сюда по справке, выданной комитетом солдатских матерей, чтобы сделать паспорт на родине и посетить свою могилку.

Показалось, что у меня волосы на голове встали дыбом. Ни фига себе судьба! Одно-временно было радостно оттого, что Юра позвонил мне первому. Эксклюзивный материал для газеты - это то, что надо. Юра оставил нас тет-а-тет.

- Расскажите свою историю, - попросил паренька и включил диктофон.

Он улыбнулся, глядя на записывающее устройство, мол, надо так надо, а потом простенько изложил то, что с ним произошло. В последние месяцы войны в Афганистане он участвовал не в одном боестолкновении с бандами моджахедов. Самое тяжелое произошло в ущелье, где подразделение советских десантников зажали с двух сторон, а слева и справа неприступные скалы. Почти все бойцы погибли, а его раненого взяли в плен. Так он попал в кяриз. Это такой сообщающийся колодец, где воды давным-давно нет, глубиною до нескольких метров, не вылезешь без веревки, не сбежишь. "Духи" сажали в данный зиндан (перс) - традиционная подземная тюрьма Средней Азии, чтобы сломить дух. Триста человек советских военнопленных прошли через это, большинство так и осталось в Афганистане. Некоторые позже женились на афганках, завели детей и вроде как счастливы.

- Кормили один раз в сутки какой-то баландой, - рассказывал паренек. - Я весил тогда не больше сорока килограмм. Голова постоянно кружилась.

Он также сообщил, из какого он полка, где служил, сколько боевых выходов совершил. А потом этот плен, где били каждый день, где могли расстрелять ежесекундно. Не понравилась твоя рожа - в расход. Так продолжалось до 1993 года. Некоторых склоняли воевать против своих. Он устоял, не струсил, не предал. А потом, когда их в очередной раз вытянули на веревках из кяриза, он улучил момент и сбежал. Да так удачно, что вскоре оказался в нашем посольстве, которое переправило его с попутным бортом в Москву. А в Хабаровске он теперь потому, что ищет друзей.

Я смотрел на него, в какой-то момент даже защипало глаза. Ведь многое из того, что он рассказал, я испытал на собственной шкуре, кроме плена конечно. Совсем еще пацанам приходится в мирное время испытывать такое, что и врагу не пожелаешь. А он продолжал свой рассказ, как будто ничего во всем, что пережил, не было. В Москве его долго проверяли, даже посидел в кутузке. Потом выпустили. Он - в комитет солдатских матерей за помощью, надо было делать документы, чтобы жить дальше.

- Война еще догонит тебя, - сказал я, чувствуя в горле комок. - Ну, давай я тебя фотографирую. Нужен какой-то снимок, который потряс бы читателей газеты.

На окне кабинета была решетка из толстых прутьев. Во, это как раз подойдет.

- Я выйду на улицу, а ты встань у решетки, уцепись за прутья и жалобно смотри на меня. Я с нескольких ракурсов тебя сниму.

Так и сделали. После в редакции быстро набросал статью и предложил Анатолию Константиновичу. Он почитал, похвалил и подписал ее в номер на послезавтра. А я ходил и все удивлялся метаморфозам судьбы этого паренька. Да уж!

Таков он, русский человек, жалеет обиженных. Вы поверили всему? Я тоже тогда принял все за чистую монету. И Юра Рошка со товарищи верил пареньку. К одному из участников войны в Афганистане этого экс-пленника устроили на временное жительство. Между тем, как заметил читатель, я рассказал о человеке без имени. Герой, да вдруг без фамилии, это как-то не вяжется. На самом деле у него было имя, конечно, с этим все в норме. Но на другой день после интервью с пареньком Юра Рошка позвонил мне и рассказал, что, по всей видимости, не одно имя носил этот улыбчивый экс-пленник, а несколько, так как нас всех развел обыкновенный мошенник. И у того, у кого ночевал все предшествующие ночи, парнишка украл поутру шмотье, деньги и скрылся в неизвестном направлении. Я был ошарашен. Как теперь и что скажешь главному редактору газеты.

Кстати, я не закавычил слово "герой" в заголовке этой зарисовки не потому, что не знаю русского языка, а потому, что считаю паренька-мошенника на самом деле героем, только отрицательным. Так складно врать может  человек незаурядный, которому в Москве, Магадане и Хабаровске верили безоговорочно сотни людей, и не нашлось скептиков, кто посомневался бы в биографии экс-пленника.

А статья об этом мошеннике вместе со снимком вышла в газете, но в конце ее также разъяснялась истинная суть этого человека. Какова его судьба? Кто же знает. Но сколько веревочке не виться, конец будет.

 

                 Ступени духовных исканий

 

Он на все и раньше находил и теперь находит время. И читал столько, сколько в редакции мало кто мог успеть. Причем, как правило, это было далеко не классическое чтиво. Многое из прочитанного надо было редактировать. Существовали и другие проблемы у главного редактора журнала "Дальний Восток" Валентина Михайловича Федорова, от решения которых он никогда не уходил.

В начале девяностых, например, когда страна познавала, что такое нищета в мир-ное время, он искал деньги, так необходимые для выпуска очередного номера. Тогда же один за другим закрывались некогда известные журналы. И вот в этой-то безнадеге, крутясь в коридорах сильных мира сего, он рассказывал мне что-то вроде байки о том, как один писатель приехал в деревню к матери. Ночью стало казаться писателю, будто слишком громко тикает будильник. Он вынес его в сенцы. Лег в постель, слышит: тикает. Вышел, накрыл будильник шубой, потом какой-то дерюжкой. Прислушался - тихо. Лег - тикает! Тогда он вынес будильник на улицу, забросал тряпками, накрыл шубой и дерюжкой, сверху поставил кадушку, плотно притворил все двери, а в кровати спрятался под-одеяло и подушку. Но нет, тикает. Снова вышел и зарыл в огороде злосчастный будильник, также забросал тряпками, накрыл шубой, дерюжкой, сверху поставил кадушку и только тогда, счастливый, уснул. Утром мать спросила, чего это он так часто выходил на двор. Он рассказал про будильник, а она заметила с улыбкой:

- Эти часы мне на свадьбу подарил отец. Тогда же их кто-то уронил будильник. С тех пор он не идет.

- А что же тогда тикает?

- Да часы на твоей руке. Тихо у нас тут, а ты привык к шуму.

И Валентин Михайлович так заключил свой рассказ:

- Город и его шум не отпускают человека даже в деревне. Вот и меня мысли о деньгах не отпускают. Висят надо мной, как дамоклов меч!

Из биографии. Валентин Михайлович Федоров родился 13 августа 1932 года в семье геолога. В начале Великой Отечественной войны в числе других детей был эвакуирован в Рязань. И вот ведь, если бы не интуиция, остался ли бы он в живых. За товарищем, который вместе с ним попал в детский приемник, а в Москве был соседом по лестничной клетке, приехала мать. Она забрала сына. А Валентина даже слушать не хотела. Он плакал, упрашивал забрать, потом бежал за машиной. Не выдержало женское сердце, нашлось место в кузове для восьмилетнего мальчугана. А через несколько часов Рязань заняли немцы… Из Москвы семья Федоровых уехала в Хабаровск. Отец в числе своих коллег оказался там раньше на случай, если бы японцы отравили Амур и пришлось бы бурить скважины, чтобы добыть пресную воду. После окончания средней школы Ва-лентин поступил в горный техникум. Затем исходил, изъездил не только Хабаровский край. Первые очерки и рассказы его были посвящены северянам, а вышедшую впослед-ствии книжку он так и озаглавил "Очарованный людьми". Очерки и рассказы звучали по краевому и Всесоюзному радио. Тогда и было принято решение стать радиожурналистом. А в 1970 году Н. М. Рогаль, редактор журнала "Дальний Восток", пригласил работать литсотрудником. Был Валентин Михайлович и ответственным секретарем этого издания, теперь редактор...

С одной стороны, быть главным редактором такого журнала, как "Дальний Восток", это была хорошо наезженная дорога: публикуй для уставших от сталинизма и войн людей добрые вещи - и, казалось бы, успех обеспечен. С другой - как и все "шестидесятники" (Валентин Михайлович, несомненно, принадлежит к ним), он понимал, что те нравственные устои, которые хранил народ, давно стали игрушкой в руках чиновников. Наблюдая таких людей, Валентин Михайлович написал повесть "Петечка". Ее суть в том, что герой уехал из дома и двадцать пять лет жил в Ташкенте. Вернулся этот Петечка и врал, что бывал за границей, что штангист, чемпион, инструктор по физкультуре. А позже выясняется: приехал, чтобы делить имущество девяностолетних родителей. Так усилиями "шестидесятников" в литературу ворвалось слово "вещизм".

Он с сожалением замечал, что и среди писателей есть такие Петечки. Уже на следующий 1989 году закрыл двери для халтуры и графомании, обязавшись печатать только талантливые произведения. И если до недавнего времени концепция была: не дай Бог, вы; растить Солженицына, при Федорове все стало по-другому. Тут же на страницах журнала появляется роман Джека Лондона "Смирительная куртка" - произведение, перечеркивавшее известный постулат: бытие определяет сознание. Этот революционный шаг был первым, но мог оказаться последним. Некоторые писатели "обиделись" на него. Федорова во все корки ругали за повесть, обошедшую многие редакции в Москве и уви-девшую свет в 1996 году в дальневосточном журнале. Некоторые из тех, кто отказывал, видимо, не понимали, что повесть относится к такому литературному течению, как символизм, которое родилось в позапрошлом веке и просуществовало до начала нашего. Повесть была построена так, что в ней каждая строка - элемент сюжета, а слово - ружье из чеховских пьес. После опубликования этой повести в редакцию пришло много положительных откликов. Его всегда интересовали современники и то, как утверждаются в жизни гуманистические черты характера.

Иисус Христос предупреждал: "Вы знаете, что нашим предкам было сказано: не прелюбодействуй. А я говорю вам, что любой, кто глядит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с нею в сердце своем". Именно эта библейская идея использована Федоровым в повести "Адюльтер". В частности, его герой, хотя физически и не изменяет жене, но в сердце своем совершает смертный грех. Шаг за шагом он проматывает, как пьяница, деньги и душу.

Новая ступень, с которой писатель взглянул на мир, была повесть "Северная быль". В ней он постигал его через психологию ребенка, живущего по законам и постулатам взрослых и ушедшего от них, чтобы замерзнуть. Но в том-то и дело, чем ближе к природе, тем бережнее она к человеку. Мальчика спасают бездомные собаки. В повести все не случайно, не по желанию автора, а по осознанию высшего назначения человека: трансформировать любовь. Как философ Федоров не поднимался в заоблачные высоты, откуда не особо разглядишь, например, отношения между человеком и бездомными собаками, которых собираются убить. Как не разглядишь и того, что нынче спасать от человека надо все вокруг. Федоров разглядел и с поразительным умением показал проблему в этом и других своих произведениях.

В последние годы он все больше работал не над своими повестями и рассказами, а над чужими. Здесь он мне всегда казался либералом: максимально сохранял  авторский текст. Федоров говорил, что нельзя ни в коем случае нарушать мелодику речи, ритм и эмоциональную целостность. И еще говорил:

- Редактор не должен навязывать авторам вкусовщину, пусть будет так, как есть. И уж тем более он им не судья.

И я Валентину Михайловичу не судья. Что правильно, что неправильно делал он в своей жизни, рассудит время. И кстати, о времени. Тогда, когда писалась зарисовка об этом человеке, ему было шестьдесят пять лет. А перед 75-летием я от редакции газеты "Приамурские ведомости" послал к Валентину Михайловичу журналиста Леонида Кугушева взять интервью и написать к дню рождения очерк. Задание было выполнено. Однако в день, когда очерк надо было ставить в номер, Валентин Михайлович умер от очередного сердечного приступа. В спешном порядке пришлось корректировать написанное о нем, добавляя информацию о смерти писателя.

 

                 Профессор по бабочкам

 

Можно было подумать, что уже нечему удивляться. Храм Артемиды Эфесской, одно из семи чудес света, сжег грек Герострат. Оказывается, все не так грустно, чудо еще осталось. И оно не где-нибудь - в Хабаровске.

Многие, кто приходил в эту квартиру, знают об этом чуде. Не один из гостей стоял перед коллекцией, словно перед иконой, и наверняка понимал: как здорово, что родился на белый свет и увидел это. Видя коллекцию, только и осознаешь огромность и многообразие мира, в котором живешь и, может быть, начинаешь чувствовать природу, как собственную боль. А что понимал, чувствовал профессор доктор медицинских наук Евгений Григорьевич Чулков, собиравший эту коллекцию всю жизнь? Что для него каж-дый экспонат: ступенька к удовлетворению тщеславия или что-то большее?

Свои первые ощущения семилетнего мальчика он помнит смутно. Они растворились в памяти, хранящей теперь крупные события. Иногда всплывают из ее глубин и мелкие факты. Он помнит, как поразился легкости и изящным формам бабочек, относящихся к отряду чешуекрылых насекомых. Понятное дело, тогда он не знал, что они могут относиться еще и к разным семействам, что на земле их свыше 140 тысяч видов, а в России - 15 тысяч, что у них короткая жизнь - от нескольких часов до нескольких недель.

Умение классифицировать, изучать пришло позже. А пока он искал и находил необычные экземпляры, учился их обрабатывать для хранения. Иные вызывали у него сладкое чувство. Одна только Мертвая голова не дала радости. По поверью, тот, кто отлавливает эту бабочку, может быть повергнут в горе.

Но горе пришло не только в его дом - в страну: грянула война. Ему было одиннадцать. И как всем стало не до своих дел, так и Евгению не до бабочек. Пришлось носить на плечах мешки с провизией для фронта. К концу войны он тягал уже шестидесятикилограммовые и не числился в слабачках. Однако побегать с мешком ради забавы - это одно, другое - когда надо дать норму.

И даже тогда в нем не умерло, что всегда было его внутренней сущностью - жажда познавать. Он мог часами сидеть возле травки, влажной от росы, или слушать пчел, не по-нимая людей, которые не видят за полетом бабочки триумфа природы. Иные смотрели на него, как на фанатика.

Мне он сказал с порога, что никогда не был партократом, формалистом и фанатиком. А был человеком, который с юношеских лет знал, кем будет, что станет делать в жизни. После войны вовсе не случайно поступил в институт медиков в Крыму. Учился без напряжения, был сталинским стипендиатом. Закончил аспирантуру.

Но, пожалуй, тогда стал человеком, когда осознал свою ответственность перед этим миром, понял, что в природе нельзя оставлять кровавого следа.

Умер его отец, полковник медицинской службы. Можно было стать суеверным, потому что Евгений Григорьевич как раз в то время поймал вторую Мертвую голову. Можно было возненавидеть природу, круша в ней, обращая все только для своего блага. Он был далек от этого, потому что знал: впереди у него еще вершина, взять которую брались многие, да не каждый сумел.

Он всю жизнь занимался вопросами грязелечения. И в Крыму, и после смерти отца, на Дальнем Востоке (сюда приехали, так как трудно стало жить без помощи родственни-ков). Конечно, панацеи от всех болезней нет, но хоть как-то чем-то помочь людям, хоть какие-то недуги победить - это была цель. Из-под его пера вышло в свет 280 научных работ, включая монографии. Не без его участия построен грязелечебный санаторий в Де-Кастри. А вторым направлением в его жизни стала медицинская география, изучающая животный мир региона, страны и земного шара в целом. Кстати, вопросы, которыми занимался Евгений Григорьевич в медицинской географии, к сожалению, раскрыть невозможно, они еще долгое время будут оставаться секретными. Можно только с уве-ренностью сказать, что все исследования проводились им на благо человека.

В его дальневосточных экспедициях, в тропическую зону Тихого океана, в рюкзаке неизменно находились сачок и нехитрые принадлежности для обработки очередного экспоната. Если фанатик занимается собирательством ради удовлетворения собственного азарта, то ученый - для того, чтобы свою страсть коллекционирования обратить на пользу людям.

Работая в институтах Хабаровска и преподавая экологию, Евгений Григорьевич приглашал к себе домой студентов и показывал многообразие мира в своих коллекциях. Здесь было чему удивляться: фаланги, скорпионы, муха цеце, камень из Антарктиды, огромный рак ну и, конечно, сама реликвия - более тридцати коробок с бабочками, в каждой их не пересчитать. Экспонаты разбиты на виды и семейства. Коллекция пред-ставляет не только несомненный научный интерес. С ней нелишне познакомиться и про-стому человеку. Это завораживающее зрелище: бабочки различных размеров и расцветок!

Как-то в разговоре Евгений Григорьевич все же обронил фразу, что все рушится.

- Сейчас я доктор никому не нужных наук, - добавил он, - санаторий в Де-Кастри в плачевном состоянии, а ведь были времена: здесь излечились 180 тысяч человек. Медицинской географией занимаются энтузиасты, денег на исследования не выделяется. Никому ничего не надо. Зато секты плодятся как грибы после дождя. Вера в стране должна быть одна, у нас - православная. Людей разных религиозных направлений легче столкнуть лбами, ведь был уже опыт таких войн.

Бесконечно грустно это - доктор никому не нужных наук. Вдобавок у Евгения Григорьевича здоровье подкачало. Однажды проснулся, а перед глазами серый мир и ни одного четкого предмета. Потом и вовсе стало плохо - чернота. Он думал, что так и умрет с катарактой. Но блеснула надежда: в военном госпитале сделали операцию. Ходил с повязками на глазах, а когда сняли, понял, что родился второй раз. Теперь он продолжает работать. Выпустил брошюрку "Слуги крылатого змея" - о вреде сект. Помогала ему дочь, которая ради отца оставила работу преподавателя. Жена у Евгения Григорьевича умерла несколько лет назад...

Вот так смотришь на иного человека: и вид у него самый обычный, и речь не Цицерона, и живет, как все престарелые, от пенсии до пенсии, и, конечно, не считает, что совершил подвиг. Он, как многие из нас, живет из любопытства и находит, что на земле довольно интересно. Только подвиг-то во имя чего? Чтобы вот так теперь сидеть и смотреть на свои работы? Или, может, стоит продать все, в крайнем случае, подарить какому-нибудь музею?

- Боюсь, ничего там не сохранят. Но говорю те же слова, что и герой одной старой кинокартины, которого играл Николай Черкасов, - сказал он.

А слова эти были: "Все остается людям".

 

       Расскажи мне о светлом будущем

 

В августе 2010 года в Хабаровском театре юного зрителя торжество, на которое собрались все те, кто неравнодушен к прошлой, теперешней и будущей жизни России, - писатели. Их литературные труды были выставлены прямо в вестибюле. А праздновали они 75-летие своей организации.

На юбилей Хабаровского отделения Союза писателей Российской Федерации пришли не только сами литераторы, но и представители правительства Хабаровского края, городской администрации, творческая молодежь. По давно накатанному сценарию председатель Союза писателей Михаил Асламов прочитал доклад о том, что делалось и делается в литературе нашего региона, назвал несколько имен, знакомых каждому из нас с детства: Н. Наволочкин как биограф "Акули", П. Халов с его романами о летчиках, В. Клипель, прошедший три войны, Ю. Шестакова с очерками об аборигенах и себя не забыл, слава богу, с юмором. А также затронул историю создания Хабаровского отделения Союза писателей.

А была история Союза писателей от создания и до наших дней, прямо скажем, не такой ровной, как кратко сообщил Михаил Феофанович. Во многих источниках находим, что в августе 1934 года прошел первый съезд писателей СССР. Нужно было как-то прекратить распри между группами, объединениями литераторов, решили создать организацию, которая сплотила бы ряды "перьев" и направила в нужное русло их поиски истины в искусстве. Этим озаботился Максим Горький. У истоков создания Хабаровского отделения Союза писателей стоял Александр Фадеев. Автор "Разгрома", а в будущем "Молодой гвардии", "Последнего из Удэге", воодушевленный решениями съезда, блестяще спра-вился с этой задачей на Дальнем Востоке. Первая волна репрессий уже пошла, и сосед на соседа вовсю стучал, били в застенках тех, кто посягнул на самое святое - на имя Сталина. Тогда многих расстреляли за якобы готовящееся покушение на вождя мирового пролетариата. Александр Фадеев был верным идеям классиков марксизма. Он не только создал союз писателей в Хабаровске, но и ревностно соблюдал сталинские установки и выполнял волю вождя. Шаг вправо, шаг влево - расстрел. На западе страны в 40-50 годы не без помощи Александра Фадеева были уничтожены писатели Анна Ахматова, Михаил Зощенко, Андрей Платонов. Он громил всех, кто не так думал, не так писал. Александр Фадеев участвовал в репрессиях на стороне власти. Это уже позже, когда вокруг него образовался духовный вакуум, он истязал себя муками совести. Писательский талант покинул Александра Фадеева, на смену пришел алкоголизм. И в 55-летнем возрасте он написал в ЦК КПСС: "Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих". И он застрелился из собственного револьвера.

Выдворение писателей из страны было обыденным делом. Поэты Борис Пастернак, Наум Коржавин, Иосиф Бродский, писатели Василий Аксенов, Владимир Войнович - каждый в свое время покинул СССР не по собственной воле. Как выгоняли за рубеж Александра Солженицына, автор этих строк знает не понаслышке. По всем крупным и мелким предприятиям нашей страны прошли собрания в защиту социалистического строя от этого "писаки". И в адрес ЦК КПСС полетели письма. На собраниях, как всегда, голосовали единогласно: неча, мол, на нас бочку катить, доколе! Одного спрашиваю тогда на собрании:

- И вы проголосуете за изгнание?

- А я разве похож на рыжего?

- Скажите, за что его?

- Да писал что-то. Откуда я знаю.

И подписи под резолюциями ставились. Писатели-фадеевцы, пока был СССР, не отставали от других, особенно в соблюдении норм коммунистической морали. К примеру, из текста могли вычеркнуть совершенно обычную фразу: "В магазине стояла длинная очередь". Но почему убрали? Оказывается, в социалистической стране не может быть очередей. Писатель не должен обращать внимание на мелочи, а жить светлым будущим.

Если в коммунистическое время литератора вбивали в идеологические рамки, то теперь хрен редьки не слаще - его задавили финансово. Ну не издаться сегодня ни пожилому, ни молодому литераторам, если у них нет собственных оборотных средств. Зарвавшиеся  литературные и власть предержащие чиновники не только не помогут им, но вообще отобьют охоту писать даже письма. Вот так походит по редакциям и издательствам юное "перо", да и махнет рукой. Пожилые рады бы передать эстафету, да нет к ней тянущихся рук. А все потому, что в нашем государстве отсутствует закон, который определял бы отношение власти к писателям. Платить или не платить зарплату им, этот пункт вообще никогда не рассматривался ни в каких инстанциях. Депутаты Госдумы при определении профессионального амплуа литератора договорились до того, что писатель - это тот, кто зарабатывает деньги изданием собственных произведений. Вот тут и пошло-поехало, в стране - вал сексуально-детективной литературы. По сути, каждая книга - пособие по разврату, убийству, коррупции, насилию, воровству… да всем порокам, которыми больно нынешнее общество. Такая литература не помогает бороться со злом, а является вдохновителем по его воплощению.

В Хабаровской писательской организации сорок пять членов, в российской - семь с половиной тысяч, однако книжные магазины продают все ту же самую сексуально-детективную муру, а еще то, что во все времена покупалось хорошо - Фадеева и Ахматову, Платонова и Зощенко, то есть классиков, тем и живы. А как же книги теперешних хабаровских писателей? Спрос на местную беллетристику невысок из-за того, что некому сейчас рекламировать литературу, рассылать ее по регионам страны. Она расходится по библиотекам, там у нее свой узкий круг читателей. Хорошо, что не на рубероидный завод. Не рекламируют книги местных писателей и два литературно-художественных журнала - "Дальний Восток" и "Экумена". Первый весьма редко печатает местных авторов (мол, уровень низковат, только кто его определял?), второй издает "непричесанные" произведения, сильно напоминающие графоманию. О какой уж тут рекламе может идти речь?

Я где-то читал, что перед уходом из жизни дагестанский поэт Расул Гамзатов сказал президенту Владимиру Путину, что наша литература, как церковь, отделена от государства. Он, видимо, не хотел дожить до того момента, когда и народ станет не нужен в этой стране.

 

               Преломление души

 

Нас сблизила литература… Тогда, в 1990-х, вечно полупьяного президента страны кто только не ругал за то, что разрешил чиновникам безнаказанно воровать. Леонид Кугушев, наверное, единственный из всей журналистской братии, был нейтрален к преступным проделкам бывших коммунистов, а теперь демократов.

Позже он неоднократно подтверждал словом и делом, что вполне лоялен ко всякого рода проявлениям низменного в людях, облеченных руководить на тех или иных высотах общественной лестницы. Я пытался убедить, что ни журналист, ни писатель, ни поэт, каковым он был по духу, не имеют право писать оторванные от жизни произведения. Видимо, для него не это главное, а то, чтобы быть одинаково добрым ко всем людям - злодеям и ангелам. Это и есть божье проявление в человеке, при котором всеобъемлющее чувство любви превыше земных сквозняков жизни.

А начиналась его жизнь под строгим присмотром отца - Бориса Георгиевича Кугушева, князя по роду (в советские времена это всячески скрывалось), человека военного, сломавшего не одну войну, уготовившего и сыну судьбу офицера. Семнадцатилетний Леонид поступил в военное училище. До обеда плац, после обеда тоже. На завтрак, обед и ужин кислая капуста с чаем. Вонь гуталина в казарме и непоказная строгость преподавателей. Через день на ремень, через два на кухню. Тревога среди ночи - с карабином и рюкзаком за плечами он бежал со всеми в густую сутемень, падая, чертыхаясь, подымался, снова рвал жилы - мчался вперед на невидимого врага. Где-то здесь в одну из дождливых и темных ночей не совпали движение юной поэтической души (перо он уже попробовал) с желанием командира учебной роты. Все, стоп! Нужно было принимать решение: служить дальше или к черту из армии. И Леонид бросил службу, не пошел по стопам отца. Он ушел из училища, два года отслужил в армии, а по возвращении много учился, в том числе в высшей партийной школе, по окончании которой можно было попасть во власть на теплое местечко и выбиваться в первые секретари какого-нибудь района. Однако отец далеко не отпустил его, а взял работать к себе на радио.

Это сейчас пролезет какой-нибудь прохиндей во власть, а потом тащит за собой всю свою родню. А в 60 - 70 годы прошлого столетия такой родственничек должен был во что бы то ни стало доказать, что он тоже чего-то стоит, а не просто ходит за зарплатой. Редактор иновещания Борис Георгиевич Кугушев и непосредственные начальники гоняли Леонида до седьмого пота. Здесь его душа не возникала: быть корреспондентом на радио - это тоже творческая работа, поэзии в ней хватало. Днем он делал репортажи с новостроек, из заводских цехов, ночью крапал стишки.

Чуть позже Леонид Кугушев перевелся в военную окружную газету "Суворовский натиск". Гены все же говорили в нем.

В советское время напечататься было очень даже не просто. Газеты и журналы, словно сговорившись, никогда не чествовали молодых да начинающих. Листки со стихами должны были полежать под сукном у редактора, пожелтеть до цвета лимона, а сам стихотворец тем временем старился до горбатого состояния. Только тогда редактор подымал усталые глаза на очередного мученика и говорил сокровенную фразу: "Ваши стихи хороши, но вы, мил человек, не прошли по конкурсу. Идите, идите уже". Понимал ли такой человек, что может погубить, сломав хребет начинающему поэту? Задумывался ли очередной строгий судья о строках Пастернака: "Талантам надо помогать, а бездари пробьются сами"? Каждый редактор казался Леониду богом, а все, что он делал, изрекал, - великим и вечным. Вот эту свою наивную чистоту он сохранил до последнего своего вздоха.

Начитанность Леонида иногда ставила в тупик даже тех, кто имел образование в сфере литературы и русского языка. У него консультировались молодые журналисты по многим вопросам. Нередко можно было услышать: "Да вон спросите у князя". Кстати, он никогда не кичился своим титулом, доставшимся от отца, который в свою очередь стал князем благодаря далекому предку из XIII века - татарину Кугушу.

Однако знания знаниями, а практическое их применение не всегда бывало ровным и гладким. Он переживал по этому поводу. Леонид боролся, как мог, со словом. Он месяцами вынашивал в душе задумку, давая ей обрастать новыми картинками, и, конечно, понимал, что в поэзии слова-образы не пустой звук. И когда не получалось, рук не опускал, а одергивал себя:

О, Боже мой, какая слякоть

В душе и стихотворной речи!

Мужчина, перестаньте плакать,

Неужто вам заняться нечем?

Да-да, он был эмоционален и сатиричен к самому себе в некоторых своих стихах, а в жизни спокоен, нетороплив, умен. О том, что Кугушев в редакции (последнее место работы - газета "Приамурские ведомости"), можно было узнать по запаху табака. Обычно он, прежде чем писать очередной материал в номер, выпивал чашку крепкого кофе, выкуривал трубку. Табак покупал дорогой и душистый, говорил со мной о теме будущей статьи. Его юмор всегда бывал мягок и тонок. И даже когда он подначивал кого-нибудь, это не было обидно.

К примеру, когда меня приняли в члены Союза писателей России, он спросил:

- А вот скажи мне, свет Валентин, что дает тебе это?

- Так похоронят из здания местного отделения Союза писателей, - отвечал я серьезно.

- Тебе хорошо, повезло, - не менее серьезно говорил он. - Сегодня это страшный почет. Цветы принесут… Но ты-то, ты-то напишешь обо мне некролог?

- Леня, да лень чернила разводить. Понимаешь, и перо куда-то задевалось.

Его уже точила болезнь, желудок побаливал, и худоба, когда человеку за шестьдесят, только подчеркивала, что пора серьезно заняться здоровьем. А он только покуривал да за кружкой пива читал стихи, согревая всех теплом своей души. Ни он, ни коллеги не знали, что звонок с того света уже был, ведь падал в обморок. Но он еще верил в будущее, писал:

На сердце грусть, прозрачная тревога

И ожиданье - вот он поворот,

Засветится унылая дорога,

И чудо из чудес произойдет.

Многие из коллег говорили, что Леонид Кугушев не по-журналистски исполняет материал. Редактура его статей сводилась всегда к одному и тому же - правке слов-образов на более точные публицистические понятия. А за его статьями всегда стояла картинка. В газетных статьях это не поощряется. Но человек мыслил образами, за что же его ругать? Его душевные публикации, кстати, вносили некую живость в газетную серость, грешащую во все времена трескотней избитых выражений и слов-мертвецов. Его ругали за неточности, но кто знал, что для лирика, каковым был Леонид Кугушев, точность в изображении того или иного материала необязательна. Главное, преломить собственную душу так, чтобы и читатель проникся, запереживал, приобщился. "Разве это не важно?" - спрашивал он у меня.

Я-то понимал, но требования журналистики жесткие: убрать из статьи "телячьи нежности беллетристики". Лишь в стихах он оставался самим собой:

Улыбнулась зорька ясная,

Солнца луч сверкнул в окне.

Мы с тобой к нему причастные

В этой зыбкой тишине.

Наши судьбы перевенчаны

Той далекою весной,

Моя ласковая женщина,

Огонек в судьбе ночной…

Этот и другие стихи он посвящал одной женщине - своей жене Любови Герасимовне. И в редакции его чувства уважали. Но если обратить внимание на выражения в приведенных здесь стихах "унылая дорога", "в судьбе ночной", он, конечно, понимал, что в нашей стране народ еще долго будет беспросветно жить, потому что чиновники как воровали, так и воруют.

- Одна надежда на Бога. Уж он-то когда-то расставит точки над "i", - говорил Леонид Кугушев в одной из наших бесед.

А я пошутил:

- Наконец и до тебя снизошло четкое понимание материальности мира.

Да словно Бог толкнул его к медицине. Последнее, что писал Леонид Борисович для газеты "Приамурские ведомости", были статьи о людях в белых халатах. Однако медицина его не спасла, ему было сказано, что не операбелен: метастазы из желудка проникли в легкие.

- Дожить бы до семидесяти лет, - говорил Леонид мне за две недели до смерти, когда пришел в редакцию, наверное, чтобы сказать всем свое последнее "прости".

17 июня снова делалась газета "Приамурские ведомости", и всяк занимался тем, чем положено, а Леонид тихо и мужественно ушел от нас навсегда. И не закрыл дверцу в собственную душу, остались его стихи:

Мы с тобой два пилигрима

В догорающий закат.

Годы вьются струйкой дыма,

Впереди костры горят.

А вот еще одно стихотворение, кусающее до боли сердце:

Когда уйду, вы вспомните меня,

В тумане угасающего дня.

Сверкнет вам имя ласковой звездой.

На том и счеты кончены со мной.

Вас новые заботы увлекут,

С другим разделите надежду и уют.

Но, может, иногда под Новый год

К вам прошлое доверчиво войдет.

Случайным словом, музыкой щемящей

Оно заставит вспомнить обо мне.

И вы поймете, каждый уходящий

Навечно остается на земле.

Еще остались фотографии и книга, в которой вся родословная князя Кугуша. Это наше достояние. Это достояние страны. Однако, несмотря на его высокий титул, так и хочется, как бывало раньше, по-дружески сказать: "Эх, Ленька, Ленька".

                Я нашел тебя, дедушка

 

Но… есть Бог. В начале 2012 года исполнилось 70 лет, как наша семья искала пропавшего без вести Якова Никитин. Куда только не писали мама, родственники и я, отовсюду ответ: нет, не знаем, пропал без вести.

Однажды я тупо набрал на компьютере в яндексе "Никитин Яков Зиновьевич" и слово "найти". В первой же строке выпало… меня прошиб холодный пот.

Оказывается, дед по мобилизации в конце июня 1941 года попал из Пензенского облвоенкомата воевать под город Орел, там как раз формировалась 50 армия из новобранцев. Ему выдали красноармейскую форму и трехлинейку. Последнее письмо от него жена Анна получила в сентябре того же года…

Я сделал запрос в архив Орла, в интернете нашел того, кто занимался архивом военнопленных Орловского острога В. Дворкина. Владимир Зиновьевич (род. 12 января 1936, Ленинград) - российский ученый, генерал-майор, профессор, главный научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений РАН. Он работал советником президентов Ельцина и Путина по вопросам стратегической безопасности. Один из основных авторов программных документов, относящихся к СЯС и РВСН. В течение многих лет участвовал в качестве эксперта в подготовке договоров ОСВ-2, РСМД, СНВ-1, СНВ-2, внес значительный вклад в формирование позиции СССР и России на переговорах об ограничении и сокращении стратегических наступательных вооружений. В опубликованных им работах вырисовалась и судьба моего деда Якова Никитина.

Из записей Владимира Зиновьевича и других авторов, кто занимался проблемой немецких концлагерей на советской земле, следовало, что оборону Орла организовывал генерал и будущий маршал Еременко. Однако заставы перед городом оказались настолько застигнутыми немцами врасплох, что не сделали ни единого выстрела. Орел вот-вот должны были окружить полностью и взять. И когда 5 октября 18-я немецкая танковая дивизия овладела Карачевом, ловушка захлопнулась. Так записано и в архивных документах. Еременко понял, какая катастрофа нависла над его войсками. Он позвонил в Кремль и попросил разрешения прорываться. Начальник Генштаба СССР Шапошников велел Еременко ждать. Но танковые соединения Гудериана не ждали. Передовые части ударили от Карачева на Брянск, причем не с запада, как ждали наши командиры, а с тыла. Руководство войсками Брянского фронта было парализовано. Армиями фронта в течение десяти следующих суток руководил напрямую Генштаб, не зная в деталях складывавшуюся на месте обстановку.

В ловушке оказались три советские армии - 3, 13 и 50-я. Что чувствовал при этом мой дед, оказавшийся в ловушке у немцев? Одно понятно, было 6 октября, наши войска еще не получили теплого обмундирования, он со всеми красноармейцами мерз, голодал.

А немецкий генерал Гудериан в своих дневниках описал это событие следующим образом: "Захват города (Орла) произошел для противника настолько неожиданно, что, когда наши танки вступили в Орел, в городе еще ходили трамваи. Эвакуация промышленных предприятий, которая обычно тщательно подготавливалась русскими, не могла быть осуществлена. Начиная от фабрик и заводов и до самой железнодорожной станций, на улицах повсюду лежали станки и ящики с заводским оборудованием и сырьем". Немцы не могли отказать себе в удовольствии прокатиться по Орлу, слегка постреливая в воздух из пулеметов MG-34, дабы разогнать зевак-прохожих и доказать пассажирам в трамваях, что если и снимается какой-то военный фильм, то исключительно документального характера.

Немецкие танки были встречены советскими десантниками 201 воздушно-десантной дивизии, которые успели к тому времени высадится из приземлявшихся на аэродроме Орла самолетов и сразу вступить в бой с противником. Стрельба была непродолжительной, ни один советский десантник не остался в живых. "Ополчение, занявшее оборону в районе Сабуровской крепости Орла просидело там в холодрыге трое суток и мгновенно разбежалось по домам, когда посланные в город за самогоном гонцы вернулись с пренеприятнейшими известиями - типа "магазины разграблены, немцы вторые сутки празднуют победу, в общем, - мы в пролете, мужики...".

Еще были защитниками города охрана Орловского Централа. Войсковая часть, в которой воевал мой дед, попала в окружение под Орлом из-за маршала Шапошникова, велевшего "подождать". И это на его совести, что всю эту массу пленных немцы загнали в Орловский Централ, устроив там концлагерь.

В областном государственном учреждении "Государственный архив Орловской области" хранится фонд № Р-349 "Орловский концлагерь для советских военнопленных" с документами за 1941-1943 гг.Эти бумаги, "захваченные в августе 1943 года в Орловской тюрьме при освобождении г. Орла частями Красной армии", поступили на хранение в облгосархив в том же году. В период оккупации Орла и области немецко-фашистскими захватчиками концлагерь назывался немцами "Сборный пункт № 20 2-ой танковой Германской армии", размещался в здании Орловской городской тюрьмы (ул. Красноармейская).

О положении военнопленных в лагере имеются сведения в сообщении Чрезвычайной государственной комиссии о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в г. Орле и Орловской области, опубликованном в газете "Орловская правда" от 10 сентября 1943 года:

"…Массовое истребление мирного советского населения и военнопленных.

В Орловской городской тюрьме немецко-фашистские захватчики организовали лагерь для военнопленных и гражданского населения. Показаниями освобожденных военнопленных… установлено, что в Орловском лагере гитлеровцы истребляли советских граждан. Питание военнопленных не обеспечивало даже голодного существования. Пленным в день давали по 200 граммов хлеба с примесью древесных опилок и по литру супа из гнилой сои и прелой муки.

Начальник лагеря майор Гофман избивал военнопленных и заставлял истощенных от голода выполнять тяжелые физические работы в каменных карьерах и по разгрузке снарядов. У военнопленных были отобраны сапоги и ботинки и выданы деревянные колодки. В зимнее время колодки делались скользкими и при ходьбе, в особенности при подъеме на второй или третий этажи, пленные падали на лестницах и получали увечья.

Врач Цветков Х.И., находившийся в лагере военнопленных, дал следующие показания: "За время своего пребывания в Орловском лагере отношение к военнопленным со стороны немецкого командования могу характеризовать как сознательное истребление живой силы в лице военнопленных. Питание, содержащее максимум 700 калорий, при тяжелой, непосильной работе приводило полному истощению организма (кахексии) и вело к смерти, при явлении голодных отеков и необратимых кишечных расстройств. Немецкие врачи лагеря Купер и Бекель, несмотря на наши категорические протесты и борьбу с этим массовым убийством советских людей, утверждали, что питание вполне удовлетворительное. Мало того, они отрицали происхождение отеков у пленных на почве голода и с полнейшим хладнокровием относили их за счет сердечных или почечных явлений. В диагнозах запрещалось отмечать "голодный отек". В лагере была массовая смертность. Из общего числа умерщвленных 3000 человек погибли в результате голодания и осложнений на почве недоедания. Военнопленные жили в ужасных, неподдающихся описанию, условиях: полное отсутствие топлива, воды, огромная вшивость, невероятная скученность в камерах тюрьмы - в помещениях площадью 15-20 квадратных метров размещалось от 50 до 80 человек. Военнопленные умирали по 5-6 человек в камере, и живые спали на мертвых".

Некоторых военнопленных и активистов из гражданского населения, независимо от пола и возраста, помощник начальника лагеря капитан Матерн помещал в первый корпус. Заключенные называли его "блоком смерти"…

Член Чрезвычайной государственной комиссии академик Н. Н. Бурденко лично установил систематическое истребление фашистами военнопленных в лагере и в "лазарете" - тюрьме, где содержались раненые красноармейцы. "Картины, - сообщает академик Н. Н. Бурденко, - которые мне пришлось видеть, превосходят всякое воображение. Радость при виде освобожденных людей омрачалась тем, что на их лицах было оцепенение… Очевидно, пережитые страдания поставили знак равенства между жизнью и смертью. Я наблюдал три дня этих людей, перевязывал их, эвакуировал - психологический ступор не менялся. Нечто подобное в первые дни лежало и на лицах врачей. Гибли в лагере от болезней, от голода, от побоев, гибли от заражения ран, от сепсиса. Гибли гражданские люди от расстрелов, которые производились в тюремном дворе с немецкой точностью, по расписанию - по вторникам и пятницам, группами по 5-6 человек. Немцы вывозили осужденных также в отдаленные места, где были траншеи, сделанные русскими войсками перед оставлением города, и там расстреливали. Расстрелянных в городе свозили и бросали в траншеи, преимущественно в лесистой местности. Казни в тюрьме совершались так: мужчины ставились лицом к стене, жандарм производил выстрел из револьвера в затылочную область. Этим выстрелом повреждались жизненные центры, и смерть наступала мгновенно. В большинстве случаев женщины ложились лицом вниз на землю, и жандарм стрелял в затылочную область. Второй способ: группы людей загоняли в траншею и, обернув их лицом в одну сторону, расстреливали из автоматов, направляя выстрел в ту же затылочную область. В траншеях обнаружены труппы детей, которых, по свидетельству очевидцев, закапывали живыми".

По показаниям очевидцев и свидетелей, на кладбище около городской тюрьмы Орла за время оккупации было похоронено не менее 5000 военнопленных и мирных советских граждан. В соответствии с имеющимися в фонде Орловского концлагеря учетными книгами (документы Орловского концлагеря поступили в облгосархив частично сохранившимися) составлен список советских военнопленных и гражданских лиц, умерших в концлагере. Подлинные архивные документы являются рукописными и содержат множество ошибок, в том числе орфографических, в фамилиях, именах, отчествах, домашних адресах. Во избежание неточных исправлений названий районов, сельсоветов и пр. в списках все записи приводятся так, как они указаны в документах. Исправлены некоторые ошибки в названиях районов Орловской области.

О моем дедушке в этом списке, где он идет под номером 21, одна все говорящая запись: "Никитин Яков Зиновьевич, 1904 г.р., дата смерти 02.01.1942, уроженец Пензенской обл., Колышлейского р-на, ст. Саловка, совхоз Пограничный".

Никакой он не пропавший без вести, а плененный и перенесший все круги ада концентрационного лагеря. Так вот она, какая судьбинушка была у тебя, дед.

 

                            Почтальон Леня

 

Бог ли его наказал или стечение обстоятельств, но жизнь почтальона Лени Сидоренко так осложнилась, что там, где у всех было будущее, у него - безнадега и горе. Да и в настоящем времени ему приходилось туго, а порой трагически невозможно.

В деревне Улановка жители узнавали о том, что идет почтальон, по стервозному лаю собак. Они почему-то всем своим брехающим коллективом страшно невзлюбили Леню. Самые нервные даже пытались грызть то, что попадалось на зуб, например, металлическую цепь, показывая почтальону, идущему от двора ко двору "с толстой сумкой на ремне", как его ненавидят и как с удовольствием распустили бы штаны на нем, сорвись они с привязи. Всех злее была Жучка Никифоровых. Она при виде Лени кусала даже бревна, заготовленные на дрова. А дядя Митя Никифоров кричал на нее:

- Бляха-муха! Во, дура! Взбеленилась! А ну уймись, сука пожилая!

Жучка его не слушала, а делала, по ее мнению, важнецкую часть своей работы: ругала Леню на собачьем языке на чем свет стоит. А он проходил мимо, глядя вперед, не обращая внимания на остервенелый брех и таща за собой плохо повинующуюся ногу, разбитую параличом.

В детстве у него была в паху грыжа, врачи предложили сделать операцию. И сделали. Да неудачно, как выяснилось позже, задели там что-то, отчего он на всю жизнь остался импотентом. Красивый молодой мужик не обращал внимания на женщин, как это делали сверстники. И не знал, что такое вожделение. Как видно, от переживаний с ним и случился паралич. Нога плохо повиновалась ему, иногда и вовсе отказывала.

А вот доказывать, что он все же мужик, а не инвалид, пришлось всю оставшуюся жизнь. Леня работал почтальоном, возился с пчелами, содержал сад и огород. В иные дни смотришь, ползет Леня по грязи, на боку сумка, сбоку велосипед. Бывало и так, он бросал свой транспорт, где попало, потому что не в силах был тащить его. И во всю Ивановскую ругался в Бога и Христа, страшно матерясь. Мама говорила ему:

- Грех так. Я тоже инвалид, как ты, без ноги, но не костерюсь.

Леня смотрел на нее грустно и брел дальше, чтобы разносить по домам письма, газеты и деньги пенсионерам. За почтой он ездил на том же велосипеде, а зимой на лошади в соседнее село Краснополье, после обеда возвращался. И можно было слышать, как одни говорили ради информации: "Вон Леня идет", другие с надеждой - "Леня идет, пенсию несет", третьи ждали письма от сына или любимого, служащего в армии, четвертым нужен конверт, марка, журнал, газета. С ним же отправляли на краснопольскую почту телеграммы, письма, переводы.

- Я ведь что ругаюсь, - оправдывался он перед моей мамой чуть позже, - да хоть бы дорожки в деревне сделали нормальные. Иной раз ногу не могу вытянуть из грязи. Вчера застрял, хотел как-то выползти, да упал на руки. Они у меня провалились в грязь, так и стоял раком, пока мужики не отбуксировали. Говорили, тут трактор нужен.

Он при этом белозубо смеялся.

А однажды заболел, без него стало как-то не так в деревне. Вроде люди все так же работали, ходили в магазин, пили водку, а нет-нет да кто-то спрашивал: "Не видали сегодня Леню?". Нет, никто не видел его, потому что в эту самую минуту он лежал в районной Кондольской больнице. И жизнь без него как будто остановилась. Все вдруг вспомнили, что нет программы телевидения, нет газет, из которых можно узнать новости, нет давно ожидаемых писем, кому-то нужно было отправить денежный перевод. Но никто не хромал мимо дворов, собаки спокойно лежали в своей конуре. Наверное, на самих небесах, не слыша их лая, удивлялись, что это произошло в Улановке? Уж не вымерла ли? Леня вскоре приехал, все закрутилось в прежнем ритме.

- Леня, письмо мне есть?

- Не написали, а мне некогда.

Нет давно уже ни Жучки, ни бывших фронтовиков дяди Мити с тетей Нюрой Никифоровых и Лени нет, но в моем сердце навсегда остался образ этого человека - жизнестойкого и оптимистичного.

Comments