Валентин НИКИТИН

                              В раю побывавший                              

                                  Записки литератора

 

                                            Звуки старой струны

 

В селе Пограничном Колышлейского района Пензенской области мой род Зотиных. В основном это работные люди. Мама часто говорила: "Руки у твово деда золотые". От рода Зотиных не по злой воле священнослужителя тамошней церкви отпочковалась одна ветвь моего деда Якова Зиновьевича Никитина. Тогда так и спрашивали:

- Все Зотины, а Яшка почему у вас Никитин?

И хихикали в сторону. Прадед Зиновий сомневающихся в его отцовстве учил крепким рабочим кулаком и матерным словом:

- Зотин он, Зотин! А Никитиным стал, потому что так надоть. Не твово ума дело.

Яков Зиновьевич родился за тринадцать лет до октябрьской революции - в 1904 году. В самую страду его крестили в церкви. А поскольку самим родителям было некогда, бородатый, в косоворотке и старых латанных-перелатанных портах Зиновий Зотин, отец деда и мой прадед, позвал соседского четырнад-цатилетнего мальчишку по фамилии Никитин: мол, отнеси мальца в храм божий, пусть батюшка заполнит метрику.

В церкви бородатый и дородный батюшка достал метрическую книгу, с угрюмой неулыбчивостью спросил:

- Как фамилия?

- Никитин…

Батюшка вывел в ней: Никитин. И спросил имя.

- Так чье имя?

- Ну не твое же, балда. Мальца.

- Яков.

Батюшка каллиграфически написал: Яков. Потом что-то черкал еще на другом листке, а когда кончил, протянул метрику и уставился на мальчишку: дескать, что еще?

- Так фамилия этого Якова не Никитин. Никитин - это я. А он - Зотин, дяди Зиновия сын.

Батюшка беззвучно пошевелил губами: матом ругаться в божьем храме ему не к лицу, но документ переписывать не стал, потому что тоже торопился в поле.

- Был Зотин, теперь Никитин. Тебе что, лишний родственник не нужен? Ну, ступай, ступай. А Зотиным перекажи, мол, ты ошибся, а батюшка ни при чем...

И вот эта-то образовавшаяся ветка от древа Зотиных стала не самой счастливой на земле. У меня нет фотографии деда Якова. Родственники не сберегли эту реликвию, где он на коне и в форме терского казака, конечно, с шашкой в руке. Я ее видел, когда был юношей. Мама говорила, что он был среднего роста, как я, крепкий русский мужичок с руками мастерового человека.

В конце двадцатых - начале тридцатых годов прошлого столетия семья проживала на Кавказе, там дед знался с терскими казаками. А потом перед самой Великой Отечественной войной он забрал детишек с женой и переехал в село Пограничное Пензенской области. Может, чувствовал дед Яков: грядут трагические времена, юг страны будет под врагом.

Он действительно умел все - класть печки, делать гитары, мандолины и балалайки, строить дома, рыть колодцы, джигитовать на коне. Бывало, вся изба была в музыкальных инструментах, висевших на стенах, лежащих на полках, стоящих по углам и даже укрепленных на потолке. Сделанные вчера, они просыхали от клея. А потом дед Яков садился на лавку и, вставив самокрутку в уголок рта, щурясь от дыма, пробовал каждый инструмент, наигрывая плясовую. Проходящие мимо избы сельчане говорили:

- Яшка скоро в Пензу на базар поедет, ишь, опять наяривает.

Когда я сделал первую свою гитару (во второй половине 60-х годов прошлого столетия их в продаже днем с огнем было не найти), мама, глядя на меня, заплакала. И вытирая глаза концами головного платка, сказала: "Руки-то тебе дедовы достались. Жаль, что его с нами нет. Разве мы погибали бы теперь в нищете? Да он для нас расшибся бы в лепешку".

Сейчас в Украине много кричат о голодоморе 1933 года, якобы Россия едва не погубила ее. Да, под него попала вся держава - пятнадцать республик. Чьи это были просчеты - не наше дело разбираться, только на семье Якова Никитина, в которой были жена и три дочери, это отозвалось самым трагическим образом. От голода умерли его первая жена и младшенькая девочка. Ее хоронили рано утром, моя мама побежала за телегой и застудила ноги. В пять лет лишилась ноги выше щиколотки и большой отрезок своей жизни проходила на самодельном из жести ведер протезе.

В 1960 годах сняли мерку с маминой культи и сделали ей заводскую "ногу". Она, надев протез, пошутила:

- Во, теперь и пятку почесать можно.

А когда грянула война, маме было одиннадцать лет. Дед Яков взял ее, обезноженную, на руки и, грустно улыбаясь, сказал:

- Вот кого мне жальче всех.

И ушел. Последнее письмо от него было в сентябре 1941 года, а потом пришло извещение, что он пропал без вести. У него, как и других солдат той войны, вернуться домой возможности не было. Верховный Главнокомандующий Иосиф Сталин с самого начала войны относился к пленным и отступавшим советским воинам как к предателям. 16 августа 1941 года вышел Приказ Народного Комиссара Обороны № 270 ("Ни шагу назад"), подписанный вождем, в соответствии с которым все заподозренные в намерении сдаться в плен, отступавшие подлежат расстрелу, а их семьи лишались государственной помощи и поддержки. Известно, что маршал Георгий Жуков был жестоким человеком и стиль его руководства войсками записан в шифрограмме № 4976 от 27 сентября 1941 года, где он, как командующий войсками Ленинградского фронта,  потребовал от командиров "разъяснить всему личному составу, что не только сдавшиеся в плен, но и их семьи будут расстреляны, включая  младенцев". У нас всегда так: начальник сказал "а", подчиненный - все остальные буквы алфавита, хотя этого и не требовалось. Позже на фронтах появились заградительные батальоны. У бойца с единственной винтовкой и тремя патронами, на которого грозно надвигалась армада танков Гудериана, выбора не было. Либо вперед под гусеницы - и ты герой, либо под пули своих бойцов с малиновыми погонами - и ты предатель. Дед Яков предателем не был, иначе не прислали бы извещение о том, что пропал без вести, да и всю семью расстреляли бы. Тем не менее, никаких пособий по случаю потери кормильца не выплачивали. За собранные в поле колоски сажали без суда и следствия. Мачеха гнала мою маму сбирать по дворам, кто что даст. Семья помирала с голоду. Мачеха, в конце концов, выжила из дома четырнадцатилетнюю девчушку. В Колышлее мама устроилась у тетки Кнеши и выучи-лась на портниху. Голод - это не когда нет хлеба и нечего поесть, а когда люди ходили толпами по помойками, искали хоть что-то съестное. Кошек и собак ни в одном подворье давно не было, пустили на мясо. Ели лебеду, мышей, птиц… Об этом лучше не вспоминать, иначе сердце лопнет.

Я, будучи ребенком, нашел в сарае у бабки, той самой мачехи и второй жены деда Якова Анны старую заржавевшую струну, которая потом у меня валялась среди инструментов. Вот такое наследство мне досталось от деда. 

Мама подавала с помощью грамотных людей в розыск, но кто в 1940-х ей мог ответить, где находится отец? Не отвечали и в последующие десятилетия. В 2010 году я сделал запрос в Подольский военный архив и, знаете, получил ответ. Вот он.

"На ваше письмо, поступившее из Управления по работе с обращениями граждан Министерства обороны РФ, сообщаем: по документам учета безвозвратных потерь сержантов и солдат Советской армии установлено, что рядовой Никитин Яков Зиновьевич, 1904 года рождения, уроженец Пензенской области, Колышлейского района, поселка Надеждено, призван Колышлейским РВК, пропал без вести в январе 1942 года. Учтен в 1947 году по материалу Колышлейского РВК. В какой воинской части проходил службу, где и при каких обстоятельствах пропал без вести, сведений в донесении нет. Сложная обстановка на фронтах Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг. не позволяла точно установить судьбу некоторых военнослужащих, поэтому они были учтены пропавшими без вести. Другими данными не располагаем".

Сразу оговоримся, что в без вести пропавшие зачисляли не только по указанной выше причине, а еще для того, чтобы не платить родственникам пенсию по потере кормильца. Наше государство в лице чиновников всегда предавало тех, кто спасал страну от врагов. Последнее предательство было в 2005 году, когда монетизировали льготы, а по сути их отняли. Много кричали чиновники о том, что сделают денежный эквивалент. Не сделали, крохи дали.

А беспорядок, о котором идет речь в письме из Подольска, - это родовая черта русских людей. На Великой Отечественной войне "сложная обстановка" возникала от растерянности командования - ай, проклятый фашист все-таки напал. В наше время она же для того, чтобы было легче в мутной воде вороватому чиновнику рыбу ловить. У меня так сложилась жизнь, что пришлось служить в армии и видеть огромные толпы генералов, у которых награды располагались от шеи до ширинки, но ни один из них ни разу нигде не сказал, что надо бы подвести итоги войны, точно подсчитать убитых и воздать всем по заслугам, в том числе тем, кто пропал без вести.

В начале 1990 годов мне пришлось быть на севере Волгоградской области, где шли ожесточенные бои за Сталинград. С аэродрома хорошо было видно рыжее поле, по которому туда - сюда ездил трактор, вспахивая землю. На пахоте выделялись торчащие то ли палки, то ли еще что-то, издалека не разобрать.

- Поле рыжее, так это от металла. Тут его столько на каждом квадратном метре, что если переплавить, то несколько таких тракторов или машин можно построить, - разъяснил солдат. - А палки?.. Да это не палки, а кости наших и немецких бойцов.

В доказательство он принес каску, в которой был череп немца-завоевателя. Вот говорят: никто не забыт, ничто не забыто. С первой частью этого предложения все ясно, а вторая что значила? Оказывается, на черепе молоденького немецкого солдата были когда-то все зубы. "Черные копатели" постарались: золотые коронки у мертвых людей молоточком повыбили. Ничто не должно быть забыто. Тем генералам с многочисленными наградами не снятся ли эти погибшие? Не напоминают ли о том, что пора бы уж похоронить всех - и русских, и немцев. И поставить памятный знак - война жестока.

Дед Яков в тридцать семь лет попал на войну. Я, его внук, в этом же возрасте был откомандирован в Туркестанский военный округ для дальнейшего прохождения службы в Афганистане. Его в тридцать восемь не стало. А я в этом возрасте вернулся домой. Судьба на войне у каждого своя.

В девяностых годах прошлого столетия Германия выплатила России деньги за безвинно погибших наших солдат. Маме хоть бы копейка перепала. Предприимчивые руководители страны кинули марки в толпу, кому-то сколько-то и досталось. Дай Бог здоровья в старости тем руководителям. А мама умерла в нищете, потому что пенсии ее в девяностых годах прошлого столетия да и теперь едва хватает на оплату квартиры.

Я пережил деда, и как-то в сорокалетнем возрасте почистил от ржавчины дедову струну, ввернул в колок гитары. При сохранившейся на ней канители звук был отличный. И струна запела гамзатовское:

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…

До сих пор отзываются в моем сердце звуки старой струны. Ее уже давно нет, как нет и гитары, в колок которой я ее вкручивал. Она потерялась во времени. А я думал иногда, может, контузило деда, засыпало землей, но он все-таки спасся? Может, жил где-то все послевоенные годы? И дай Бог дойти этой статье до его новых родственников, давших приют израненному, ничего не помнящему солдату. Может, откликнутся.

Мама рассказывала, что по окончании войны она ходила на железнодорожный полустанок с другими бабами встречать фронтовиков. Семь мужиков из семьи Зотиных полегло на фронтах Великой Отечественной, лишь дядя Вася да дядя Ваня, братья Якова Зиновьевича, пришли с войны. Поезд трогался от полустанка, люди уходили с платформы в обнимку с вернув-шимися солдатами, а мама стояла одна. Может, на другом поезде приедет. Нет, не приехал. Так и остался навечно без вести пропав-шим, может, под Москвой или под Сталинградом. И не он осво-бождал позже западные города от фашистской нечисти, не он написал на Рейхстаге: "Мы к вам пришли, чтобы вы к нам никогда больше не приходили", но частичка того, что потом привело к Победе, была его и таких, как он. Они ее заложили, как заклады-вают дом. А сердце мое по-прежнему плакало по нему горькими слезами…

 

                       Такая вот борода

 

Из детства я помню многое, слава Богу, на память не жалуюсь. Меня крестили в церкви. В детстве я боялся паровозов и икон. Первые слишком громко кричали, дымили, шипели и обжигали паром. На паровозе  увезли моего деда Якова Зиновьевича Никитина на войну и, как я сказал выше, навсегда. Война не отпустила его домой. Икон я боялся потому, что на некоторых изображены святые старцы с огромными бородами, наверное, так напоминавшими мою первую неудачную встречу с попом - от буйной волосатости на его лице совсем не видно глаз. Да и боженьку (мама часто говорила: вот боженька язык-то тебе отрежет) я видел в своих кошмарных снах в образе деда и тоже с бородой - белой от седины, длинной до пояса. У него огромный резак. Он шел, размахивая этим ножичком, тянул ко мне руку, чтобы схватить за язык и оттяпать половину.

В четыре года меня крестили в православной церкви села Салассовка Пензенской области, расположенного километрах в десяти от поселка Улановка, где я родился. Как мы туда добирались, я не запомнил, а может, проспал, ведь выехали с рассветом, когда жаворонок только-только пробовал голос. В церкви я огляделся: кругом все в золоте, повсюду белые глазки лампад, пахло сгоревшим воском и ладаном. Батюшка был при кресте на груди, одет в длинную черную рясу. Дикий волос и навел на меня такую жуть, что я перестал соображать, лишь тихонько сопел в две маленькие ноздри. Даже когда меня принародно раздевали, не издал ни единого звука. Посередине церкви стояла купель с тремя свечами по краям, туда батюшка безо всякого предупреждения макнул меня трижды. Сказать, что я заорал, это значит, ничего не сказать. Я завопил, и снаружи с засиженных куполов сорвались голуби и галки. Пономарь на колокольне истово перекрестился: "Матерь божья, это что там за громы с молниями?!" А батюшка крякнул на всю церковь от неожиданного проявления чувственных способностей четырех-летнего молодца, и чуть было не выронил меня, скользкого, на пол.  

- Ты что это, сын божий, так верещишь, аж ухо заложило.

- Певцом будет, - подсказал кто-то.

Я хотел сказать батюшке, что нечего с больными ушами макать меня куда попало, но посмотрел на его заросшее иссяня-черным волосом лицо и заорал еще громче, тут уж, наверное, и святые проснулись. Батюшка, чтобы успокоить меня, после купели повел за руку куда-то вглубь церкви через Царские врата. Откуда мне тогда было знать, что эти две  расписанные краской створки в православном богослужении столь значимы. Само название "Царские врата" (или врата в рай) происходит от того, что "через них входит Царь славы господь Иисус Христос во Святых Дарах, и нисходит ими во время причащения мирян. При открытии Царских Врат включается свет в помещении, где стоят молящиеся, что символизирует открытие Врат Рая и наполнение храма Райским Светом".  Об этом я прочитал в энциклопедии Википедия.

А когда мы проходили врата, батюшка велел мне еще и поклониться, что я сделал неумело и чуть не упал. В подсобном помещении на диване лежал старец, тоже с бородой, только снежно-белою, руки поверх ватного одеяла, над ним на стенах висели старинные иконы в темных окладах. Батюшка назвал его Иваном Васильевичем (я его потом описал в рассказе "Посмотри на меня с облака"), а мне тихонько велел:

- Поцелуй святому руку.

Я не знал, для чего это надо, но с сильнейшим страхом прикоснулся к тыльной стороне ладони старца, которую он после положил мне на голову и подержал какое-то время так. Смирил ли тогда старец Иван Васильевич гордыню во мне, зажег ли божью искру, кто же знает. Только к двенадцати годам поперли из меня, как пена из бутылки с шампанским, стихи, и я отважно понял, что смогу переплюнуть вместе взятых Пушкина, Есенина, Маяковского. Так стал писать. После одной поездки с сестрой Галиной в областной город Пензу немедленно сочинил виршу, состоящую из трех строф. Правда, в памяти осталась одна и, как я продолжительное время считал, самая удачная:

По дороге проходят машины,

Недалеко гудят поезда.

Не забудем с тобою, Галина,

Этот день никогда, никогда.

А поскольку эти три строфы казались мне тогда верхом поэзии, срочно отослал их в редакцию газеты "Пензенская правда". Заковыка была одна: я в стишке умудрился назвать Пензу "городишком", что шибко обидело поэта Николая Смайкина, бывшего литсотрудником этого общественно-политического издания. "Да Пенза огромный город - строящийся, современный, - горячо писал он мне в ответном письме, круто критикуя. После назидательно объявил, что "поэзия - это огромный труд". И когда я понял, что, значит, поэта из меня может и не получиться, перешел на прозу, но стихи писать не бросил до сих пор. Однако правда такова, что Пенза, несмотря на то, что это моя родина, действительно до сегодняшнего дня остался городишком, увешанным в исторической своей части рекламными щитами, и не видно ни фасадов, ни самих зданий. Так мэрия зарабатывает деньги, в чей карман они текут, кто же проверит. А поскольку в развитии всей страны произошел полный регресс, то и Пенза стала похожа на старую сморщенную бабку с протянутой в государственный карман рукой. Да здесь всегда было голодно - в тридцатые и пятидесятые, в хрущевскую оттепель и на момент горбачевской перестройки.

Мама во время Великой Отечественной войны и после не ела хлеба вдоволь. Мне тоже пришлось познать, что такое хлеб из кукурузы - непористый, тяжелый, невкусный, - тут уж постарался Хрущев. Не зря в начале 60-х годов кто-то сочинил совершенно проникновенные по своей исторической сути строчки:

Ты, Гагарин, ты могуч.

Ты летаешь выше туч.

А помчишься на орбиту,

Забери с собой Никиту.

И по просьбе всего люда,

П...ни его оттуда.

В те далекие времена и теперь в нашей стране начальство любого калибра, а вслед за ними средства массовой информации (кому ж не хочется кусок масла на свой кусок хлеба) всегда по-черному врали. Только захолустье, оно и есть захолустье, но, повторюсь, это моя родина, которую не выбирают…

Однако вернемся в церковь, где крестили меня. После того, как я исцеловал руки старца Ивана Васильевича, по наущению батюшки стал все с тем же замиранием сердца прикасаться губами к  висевшим на стенах иконам и выпил ложку "Кагора". Теперь мне слегка "поддатому" ничего не оставалось делать, как проникнуться к священнику доверием, авось еще плеснет. Вот только треклятая борода… Увы! Батюшка оказался редким жмотом, не плеснул, а отдал меня матери и через минуту макал в купель другого молодца -  спокойно-непробиваемого, как танк, черноволосого, смуглого моего ровесни-

ка. Батюшка не водил его вглубь церкви, не представлял Ивану Васильевичу, но "Кагора" в ложку накапал и этому губошлепу.

Потом мы ехали на телеге домой в поселок Улановка по тряской дороге. Я, положив голову на край повозки, то ли пел, то ли просто пробовал голос: "А-а-а-а-а". Звук вибрировал на каждой кочке, ухабе, выбоине и сливался с песней жаворонка. Лошадь фыркала. Получалось нестройно, однако вполне терпимо. По крайней мере, матушка не мешала этому дурацкому трио - птички, лошади и четырехлетнего мальца. Может, данное соприкосновение с мелодией после переродилось у меня в тягу к музыке, к гитаре, к песне. Я не раз слышал разные мелодии, которые звучали во мне, приходя бог весть откуда. Так вот вдруг лилась по всему телу музыка. Она, как правило, бывала совершенно незнакомая, но приятная. Если бы я тогда знал ноты и мог записать. Одна польза, несомненно, была: я до сих пор хожу и напеваю какую-нибудь мелодию, которой на свете нет. И мне удивляются.

- Все поешь? - спрашивают.

- А то как же.

                                             

                           Змей и другие

 

Деревня Улановка того времени представляла собой жалкое зрелище, как, впрочем, многие послевоенные поселки России. Она рассечена прудами на три части, называемыми порядками. Так и говорят до сих пор: "Пойдем на тот порядок". Улановка была с большинством домов под соломенной крышей, но со своей электростанцией, с двумя колодцами и, как сказано выше, тремя прудами - Совхозным, безымянным и Соньгушкиным. В первом поили лошадей и рядом с ним пасли стадо в триста коров. Они забредали, когда бывало жарко, в воду и испражнялись там, где стояли. Третий пруд назвали по имени татарки Сони, проживавшей возле него. Во втором безымянном было много лягушек, которые так громко квакали по ночам, что уснуть деревенским жителям было затруднительно. В нем купались мы, маленькие бесенята, загорелые до черноты. Иногда бегали на Сонгушкин пруд и, только повзрослев, стали купаться в Совхозном. Оно было глубокое, однажды в нем утонул племенной конь.

Некто Витька Вечкин, по прозвищу Змей, сильно упитанный юноша лет шестнадцати, повел его купать, да не выдержало животное тяжести. Обычно в воде с коня сползают и плывут рядом с ним, держась за гриву или за хвост. Витька решил гарцануть  (то есть повыкаблучиваться) и сидел верхом. От тяжести конь нырнул раз, второй, в уши попала вода, и трехсоткилограммовая туша пошла топориком на дно. Мужики во главе с бригадиром Лехой Казанцевым и управляющим отделения Петром Ивановичем Фокиным потом очень горячо вспоминали тех отца, мать, деда, прадеда и глубже по родственной линии, которые родили "энтого" неудачно-сопливого выродка:

- Наел харю с жопой, такого коня утопил! - говорили они. - У, идол, прах тебя побери! Нискоко мозгов нет.

Витька вытирал рукавом куртки под носом далеко не последнюю зеленую, толстую соплю и, размазывая ее со слезами по широкому лицу, защищался:

- Я нарочно, что ли? Плавать не умеет, а полез на середину пруда.

- Ты ба научил копытами-то перебирать в воде. Сам ба рядом плыл, ему чай тяжело такого бугая выносить, - всех громче возмущался конюх, который и разрешил выкупать коня. - Сам поди тянул за узду на середину. Горячего коня да в холодную воду. После пробежки кто ж коней купает и поит. Ай, не знал? В деревне живешь. Эхх, дурья твоя несуразная башка! Уйди с глаз!

Витька отделался легким испугом: его матери тете Марусе не пришлось платить штраф. А коня свезли на скотомогильник, расположенный в ельнике по дороге в соседнее село Краснополье, да содрали с него шкуру. Я был младше Витьки на четыре года и, глядя на все это, впервые понял, как хрупка жизнь: еще час назад конь ржал в своем стойле и вот… Позже я много раз убеждался в моментальности, незащищенности всего живого, на ум приходило, что и я смертен, моя жизнь тоже хрупка, и надо ее беречь, дадут ли силы небесные появиться на земле еще разок. Я и теперь, когда  иду по дороге, стараюсь не раздавить ни букашку, ни муравья, пусть спешат по своим делам.

В 2006 году мы с женой ездили из Хабаровска в Пензу в отпуск. И не увидели конюшни. Я подумал, что ее перенесли в какое-то другое место. Оказалось, что лошадей ликвидировали за ненадобностью в хозяйстве, теперь, дескать, трактора и машины справ-ляются со всем. И мне было до слез жалко это красивое благородное животное, которое спасало страну в годы разрухи, голода, войны. Человек неблагодарное существо…

Витька вечером того же дня топил в Совхозном пруду нас, называя себя акулой, а нас акулятами. Обычно мы в воде играли в догонялки, и он, ныряя между нами, хватал кого-нибудь за ногу, тянул на дно. Пока не нахлебаешься до блевотины грязной с испражнениями коров воды, не отпускал. Или даст глотнуть воздуха, а потом, как поплавок, снова погрузит под мутную воду.

- Я же утону!.. Отпусти! - кричал я всякий раз, когда он давал глотнуть воздуха.

- Да ну на хрен, - не верил Витька.

Вот так он делал нас непотопляемыми в любых жизненных обстоятельствах. Нельзя сказать, чтобы мы были рады и благодарны ему, и часто безутешно плакали, выбираясь на берег, выкашливая из себя толстыми жгутами воду, но иного нам дано не было. Он находил нас и на берегу, не давал покоя, снова бросал в воду как щенков и топил. 

Однажды по весне Витька Змей и вовсе чуть не угробил меня. Паводком залило все вокруг, в школу не пройти. Учительница передала через родителей, чтобы мы брали задания у Вальки Фролова (к нему пройти можно было). Его отец дядя Леша был бригадиром и переезжал через бурную воду на тракторе, завозя Вальку в школу. Мы пошли к школьному товарищу за заданием, с нами был Змей. К тому времени он давно и успешно простился со школой, едва дотянув до пятого класса, решив, что этого образования вполне достаточно для жизни, теперь шатался по деревне в поисках приключений. К Вальке Фролову можно было пройти по узкой доске над бушующей мутной водой. Туда добрались нормально. А когда возвращались назад, стукнуло Змею в головенку приподнять за один конец доску. Я оказался в тот момент на ней, ноги враз соскользнули и вот она… да здравствует ледяная купель. Меня мощно подхватило потоком. Я не успел крикнуть, поскольку не соображал, что произошло. Меня понесло бурным течением под лед. В следующее мгновение Змей прыгнул к урезу воды, схватил без одной минуты утопленника за пальто и вытянул на сухое место. С меня текло, как с кутенка. Я не знал, то ли плакать, то ли радоваться, что остался жить. Змей крикнул:

- Беги домой, а то простынешь.

Да уж, заботливый он был, Витька Вечкин: чуть не утопил, и тут же побеспокоился, как бы у меня насморка не было.  Однако именно он в моей судьбе был не последним человеком и действительно научил держать удар. В середине шестидесятых годов прошлого двадцатого столетия народ очень хорошо и плодотворно пил. В нашей деревне, как и в любой другой, были свои гении и алкоголики. Первые занимались тем, что приумножали  свое богатство, вторые пропивали последнее. Сколько помню себя, всегда в праздники или в дни других сборищ у клуба бывала драка. Бились порядок на порядок, между собой и с пацанами из других деревень. Змей - первый заводила. Он крушил челюсти наших "врагов" не на жизнь, а на смерть, показывая пример, как, значит, надо квалифицированно ломать носы и набивать фонари под глазами. И мы, пацаны, не отставали от него, дробили челюсти тагайским (была такая деревня Тагайка, теперь нет). Бац! Бац! Витька нередко ходил и сам с "фонарями", при этом не чувствовал себя побитым, побежденным. В следующий праздник он брал реванш и потом уже его враги ходили с фингалами да сдвинутыми набок челюстями.

Витька Вечкин в свои девятнадцать лет рвался в армию так, что и мы, в конце концов, стали не против послужить родине. Военкомат отказывал Витьке. Дело в том, что у него были полипы в носу, он постоянно мучился. И если зеленые сопли как-то можно было стукнуть оземь, чтобы не пузырились, то суровое военкомовское начальство не поддавалось на его уговоры. Однако Витька Вечкин не был бы собой, если бы через несколько лет все же не настоял на своем. Ему удалили полипы, он отслужил положенные два года, и после ходил в военной шапке без звездочки, но по привычке, когда бывал в Пензе, долго еще отдавал честь старшим по званию, вытягивая руки по швам. Они удивленно смотрели на штатского человека, но согласно Строевого устава СССР ответно прикладывали руку к козырьку. Он довольный продолжал идти дальше.

Мы, я, Шнякины - Виктор и Николай, Мочаловы - Василий, Петр, Валерка Никифоров, Виктор Миронов и многие другие взрослели с Витькой Вечкиным, также дрались с приезжими, между собой и упорно добивались своей цели. Нам было важно стать такими же, как он. Кстати, мордва Мочаловы приехали в Улановку из села Демкино Пензенской области и всех научили курить и пить самогон. Это были отчаянные ребята. Я благодаря им прокурил с шестнадцати до тридцати трех лет и, только вспомнив, какие чудеса творил в этом возрасте Иисус Христос, навсегда бросил сигарету.

Когда мне исполнилось четырнадцать годков, я отлил из свинца кастет и всюду носил с собой эту тяжесть, не понимая тогда, как вреден для здоровья данный металл. В пятнадцать я первым в деревне сделал поджиг. Это было огнестрельное оружие, представлявшее собой трубку с запаянным одним концом и капсюлем. В нее засыпался порох или крошились спичечные головки. К капсулю резинкой крепилась спичка. Чирк по ней. Выстрел. Однажды у меня разорвало поджиг, сильно повредило руку. Затем образовался нарыв, недели три я ходил в школу с перевязанной правой рукой, письменные работы не выполнял. Но нет худа без добра. Я тогда в русском языке выучил причастные, деепричастные обороты и отвечал исключительно устно. Пятерки сыпались на меня как из рога изобилия. И как-то так само собой случилось, что я полюбил этот предмет, а потом и литературу, стал читать все подряд. В нашей Улановской библиотеке не было книги, которую я обошел бы вниманием. Начал с фантастики - Александр Беляев, Ефремов. Потом пошли в ход полные реализма книги Яна Керью, Михаила Шолохова, Александра Твардовского, Михаила Исаковского, всех Толстых, причем читал собрания сочинений. Позже в других библиотеках знакомился с произведениями Стефана Цвейга, а в восьмиде-сятых годах, уже служа в армии, изучая психологию, познал Фрейда, Фромма, Адлера, Юнга, к которым нет-нет да возвра-щаюсь и сегодня. Я бывал с книгой днями и ночами, лежа в постели, и мать иногда говоря свое "тудыт-растудыт", спрашивала:

- Ты встал бы да поел, что ж ты с куском хлеба лежишь? Да и свет по ночам жгешь.

Я не реагировал, а был возле головы профессора Доуэля, переживал за него и наполнялся справедливым гневом против того, кто экспериментировал над этим великим ученым. Иногда я вставал, со злостью сжимал руки в кулаки. Ух, как бы дал мучителю в ухо. Не прочитанным в детстве остался только "Капитал" Карла Маркса. Аккурат на седьмой странице я всякий раз засыпал мертвецким сном. И только в зрелые годы все же одолел сей великий труд. Да-да, великий, потому что классифицировать и анализировать - занятие далеко не из легких. Люди с высшим образованием обязательно должны читать Карла Маркса, пусть даже где-то заблуждающегося, но создавшего лучший труд относительно отношений между капиталом и людьми на сегодняшний день. Адам Смит c его теорией для России не подходит. Он сформулировал концепции "экономического человека" " и "естественного порядка". Как пишут в энциклопедиях, Смит считал, что человек является основой всего общества, и исследовал поведение человека с его мотивами и стремлением к личной выгоде. Естественный порядок в представлении Смита - это рыночные отношения, в которых каждый человек основывает свое поведение на личных и корыстных интересах, сумма которых и образует интересы общества. В представлении Смита, такой порядок обеспечивает богатство, благополучие и развитие как отдельного человека, так и общества в целом. Для существования естественного порядка требуется "система естественной свободы", основу которой Смит видел в  частной собственности. Это при нашем-то воровстве, когда крадут даже у себя.

 Все наши "гении" чубайсы, гайдары имели разве что свои не очень благовидные цели, ничего не развили, а всяк из них был разрушителем. Каких уж великих книг от них ждать? Человек же создан для созидания и реализации божьих планов - спасать землю, когда ей трудно, изобретать и внедрять нанотехнологии. Чубайса сняли с должности топ-менеджера РАО ЕЭС, где у него получка была около двух миллионов долларов в месяц (средняя по России 20000 рублей), и поставили как раз заниматься изобре-тениями. Но какой из человека, привыкшего облегчать бюджет страны, нанотехнолог? Его в народе и прозвали Онанистом... 

Однако чтение может тоже быть смертельно опасным. Книга Войнич "Овод" чуть-чуть не погубила меня.

В конце романа главному герою заменяют смерть через повешенье на расстрел. Мне пришел в голову резонный вопрос: "А чем тяжелее быть повешенным, чем расстрелянным?" Я взобрался на щиток кровати, взялся за два конца веревки, свисавших с матицы, на которые подвешивалась зыбка для моих младших братьев и сестер. Из веревок сделал перекрестие, туда вложил голову, держа руками свободные концы. Стоило мне немного ослабить ноги и почувствовать, как сдавливает горло, тотчас потерял сознание. Сейчас говорят, будто на том свете мчишься по какому-то коридору. Не увидел я этого. А вот тишина с тьмою были. Я слышал их и видел. Из этого могу сделать вывод, что тот свет все-таки существует. И слова Лукреция Кара: "Не бойся смерти, пока ты живой, ее нет, а когда она придет, тебя уже не будет", как мне кажется, верны в той части, в которой человек чаще всего не может почувствовать момент перехода жизнь - смерть. Был здесь, стал там. Но если я, потеряв сознание, слышал тишину и видел тьму, значит, есть там что-то такое, другая жизнь, что ли, только до поры до времени нам на том свете делать нечего, надо здесь испить свою чашу до дна, до последней капельки.

Мама со своей неизменной подругой тетей Еленой Молодид сидели у окна, и бросились ко мне: что такое с пацаном, ведь только что был с книгой да вдруг упал на пол и ногами дрыгает. Они подумали, что я играю. Но поняв, что я почти на том свете, давай тормошить, хлестать по щекам. Я сознание обрел от этого и оттого, что дергал ногами. Как потом разъяснила мама:

- Это черти за тобой гнались, а ты убегал от них.

Знала бы она, что я экспериментировал, убила бы там же. Об пол.

Еще в моей жизни был Николай Сергеевич Серов с 1936 года рождения, художник от Бога и безграмотный по жизни. Он формировал мой характер тем, что нет-нет да отвешивал подза-тыльник. И это была неизбежность. Три семьи - мама, я, мои братья сестры, Дарья Топчий со своими детьми и Елена Молодид с сыном Николаем Серовым - жили под одной крышей, в комнате площадью менее пятнадцати квадратных метров. Бывало, мама или тетя Лена помоют полы, а Дарья со своей подходящей фамилией прой-дет в кирзовых сапогах от порога к своей кровати и тропа из грязи, навоза (она работала дояркой) могла стать незарастающей, если бы кто-то снова не взялся за тряпку. Она же за нее бралась редко.

Так вот Николай Сергеевич поступал в художественное училище Пензы, но его не взяли из-за того, что имел образование четыре класса. Он доказательства ради сейчас же нарисовал в своем альбоме Льва Толстого с книги, лежащей на столе перед директором этого учебного заведения. И показал. Портрет был точь-в-точь. Но директор ничего не мог поделать. Образование при поступлении в пятидесятые годы прошлого столетия должно было быть не ниже семи классов. Директор лишь развел руками: не моя компетенция. Позже появился фильм "Приходите завтра" о самородках, но в нем главной героине повезло, ее приняли в консерваторию. Николай Сергеевич так и остался неучем.

Так вот через подзатыльники, через слово Серов привил мне любовь к творчеству, дал понять, что такое оптическая, психоло-гическая перспективы в искусстве. Он рисовал группу людей и говорил:

- Найди среди них главного героя.

Я безошибочно указывал на наиболее освещенное, одухотворенное лицо на картине.

- Правильно. Вот это и есть оптическая перспектива. Молодец, падла, - хвалил он.

 

               Гибель моего первого друга

 

В детстве, когда мне и моим ровесникам было по четыре-семь лет, в летнее время мы чаще всего купались в безымянном пруду, где громко квакали лягушки, пищали свое "кря" молодые утята и плавали важные гуси. Здесь же бабы замачивали рассохшиеся за летнее время деревянные бочки, кадушки, готовили их к августу, чтобы солить помидоры, огурцы и капусту. Хохлы, которых в Улановке в то время было большинство, на берегу безымянного пруда брали красную глину. И домики, пристройки и даже сараи у них были такого же цвета. И все это тонуло в зеленых садах. Позже мы пробовали яблоки, вишни из этих палисадников. Хохлы знали толк в том, что надо посадить. И они же угробили моего друга Бориса Фокина.

Это был тихий по характеру  мальчик, как будто созданный природой для того, чтобы демонстрировать смирение. Однако подвижности и ловкости ему не занимать. Фуражку носил на голове козырьком назад. Мы с ним вихрем носились по деревне, в карманах по пистолету, без конца купались и много разговаривали. Отец у него Петр Иванович Фокин был управляющим нашего поселка, поэтому они жили богато. И Борька часто выносил пирожки с луком и яйцами или потчевал нас блинами, которые пекла его мать - тетя Маруся. Она же в дом нас пускала неохотно, обычно говоря:

- А ну-ка, кыш отсюда. Вот ироды, только и знают что хмыстать туда-сюда.

Если бы мы купались на берегу своего порядка, Борька и до сих пор, наверное, был бы жив, но мы любили противоположную сторону, как раз ту, где жили хохлы. Берег там повыше, прыгать с него было одно удовольствие, да и глубина была не воробью по колено. Я по сей день помню запах той воды - тиной несло. Борька быстрее всех разделся, разбежался и полетел с берега. Потом раздался его больной вскрик - это он ударился ногами о край едва торчащей из воды кадушки. Мы вытащили его на берег, а что делать не знали. Взрослые отправили его сначала в Кромщино, соседнюю деревню, к фельдшеру, а после - в Кондольскую больницу. Нигде не помогли ему. Пензенское здравоохранение оказалось тоже бессильным.

Для меня деревня сразу опустела. Я вставал по утрам, но мне больше некуда было идти. Купание стало не в радость, игра в войну - тоже. Господи, как же я без него скучал. А его привозили на короткое время из больницы в деревню и носили завернутым в одеяло, не подпуская никого. Борька смотрел на нас большими испуганными глазами и ничего не говорил. Он, наверное, уже чувствовал, что умрет, и как будто прощался с нами.

А когда его не стало, я не пошел посмотреть на Борьку в последний раз. И не плакал, не причитал по-деревенски, как я буду без него. А представлял, каково ему там, в гробу, одному. Пусть для меня он будет живым. Мне и теперь иногда кажется, что он рядом со мной и укрощает мой слишком живой характер. В течение жизни я пережил много смертей своих друзей, сослуживцев и просто знакомых, видел трупы разбившихся в катастрофах, сбитых на войне пилотов, застреленных солдат часовыми, порванных в клочья военнослужащих взрывами боеприпасов. Этот огромный список живет во мне, потому что пропущен через сердце и душу.

  Начальное образование мне дали в Улановске, затем учился в Краснопольской средней школе. Мама по причине нищеты хотела меня устроить в интернат села Пограничное и даже продала новые валенки, доставшиеся ей в наследство по смерти мачехи Анны. Но меня не приняли, чего-то там не хватило, то ли какой-то справки, то ли направления  из РОНО. И попал я в другой интернат - Краснопольский, созданный при школе для тех, кто проживал в дальних поселках, кому тоже, как и мне, не сладко жилось на этом свете.

В первом классе за партой сзади сидела Антонина Овчарова. Тогда в школу ходили посменно - первые и третьи классы с утра, вторые и четвертые после обеда. Помещение для школы было выделено дирекцией совхоза размером с однокомнатную квартиру в старом-престаром доме, но крытом деревянной щепой. Еще были чернильницы, а на ручках перья, которые надо было постоянно макать в фиолетовую жидкость, в которую добавляли сахару, чтобы написанное отливало блеском. Тоня вместо чернильницы носила в школу полулитровую бутыль, водку из которой загодя выпил ее отец дядя Володя. Я поворачивался к ней, чтобы обмакнуть перо. В очередной раз так уж совпало, Антонина уронила ручку и наклонилась под парту, я в этот момент опрокинул бутылку с чернилами, которые вылились ей на шею и чуть-чуть задели голову. Меня сурово отчитали ее родители, а потом отмывали девочку. Она долго еще ходила с фиолетовой как у латиноамериканки шеей. А ее отец при случае грозил мне: вот я те кнутом-то!

Однажды третьеклассница Валя Мочалова, учащаяся в параллельном классе, которая проживает теперь в Приморском крае, пришла ко мне делать уроки и села зубрить стих "Сережа учит уроки". Она прочитала его раз пятнадцать. Назавтра учитель Александр Федорович спрашивает, кто готов ответить. В классе тишина. И когда он вторично повторил ту же фразу, я поднял руку. Он удивленно посмотрел на меня: мол, третьеклассники никто не выучил, а этот первоклашка откуда может знать? И приготовился к подвоху, даже закурил от волнения (тогда учителя курили прямо в классе). Я без запинки отчеканил ему каждое слово стиха, мимикой изображал Сережу, как ему лень учить, когда "солнце вышло из-за туч и вышли футболисты". А закончил последнюю строчку чуть громче остальных:

- Уроки могут подождать! - и махнул при этом на них рукой.

Александр Федорович упал на учительский стол, задрал кверху ноги. Он ржал, как табун лошадей. Потом сходил к маме, чтобы, значит, зафиксировать особое отношение к моим способностям. И там продолжал еще смеяться.

Я учился легко. Не очень любил точные науки, однако четверки получал и по этим предметам. Особенно полюбил химию. Быть бы мне Менделеевым, если бы судьба не повернула меня в другую сторону. В четырнадцать лет я сам сделал порох. Вы, конечно, скажете, дескать,  его изобрели несколько раньше - в девятом веке Бертольд Шварц. Что, мол, первым представителем взрывчатых веществ был дымный порох - смесь калиевой селитры, серы, угля, обычно в соотношении 15:2:3. Однако существуют и устойчивые многочисленные мнения, что порох был изобретен в Китае. Алхимики этой страны искали эликсир бессмертия, а нашли будущую смерть не для одного человека. Не знаю, как делали порох монах Бертольд Шварц и китайцы, а я долго экспериментировал, наверное, нечаянно пришел к вышеозначенной пропорции. И когда тщательно перемешал калийную селитру, серу, пудру угля, высушил и поджег, это так бахнуло, что я обомлел. Во, думаю, ни хрена себе! А потом засыпал в поджиг, чтобы испытывать взрывную способность своего детища. Я пошел к Совхозному пруду. Чирк коробкой по спичке. Бабах! Я даже оглох на мгновение. Мишенью был гусь. Пуля, шарик от подшипника, задел птичке шею. Гусь издал шибко удивленный возглас, мол, какого черта стреляешь тут, и со страху нырнул под воду. Я потом видел его, так с кривой шеей и ходил по деревне, как с боевым ранением, пока хозяева зимой не отправили бедолагу в суп.  Но, главное, порох был что надо. И я мог делать его сколько угодно. На полотне железной дороги, в трех километрах от Улановки, собирал куски серы, на обратном пути на поле можно было прихватить калийной селитры. Она лежала там горами, позже из-за огнеопасности ею перестали пользоваться, но я успел запастись на десять лет вперед - ведра два засыпал в мешок. Ну а уголь в каждом подворье есть, бери хоть тонну. Последний я разбивал молотком в пыль. Порох получался черным с блестками от антрацита.

Дробь делал тоже сам из пластин старых аккумуляторов. Точка плавления свинца всего триста градусов. Бывало, сложишь пластины в какую-нибудь металлическую посуду и на огонь. Как только на дне появлялся серебристый жидкий свинец, зачерпывал ложкой и плескал на ровную поверхность, например на пол. Шарики пока катились, остывали. Вот тебе и дробь. Потом покатай такую сковородкой, получалась не хуже заводской. Но не дай Бог в расплавленный свинец плеснуть воды. Он разлетался со скоростью пули в стороны, и однажды пацану из Кромщино влепилась такая блямба.  Он ходил потом, как индианка, с красным пятном на лбу.

С деревенскими ребятишками охотились на зайцев. В Пензенской области их много. Устроит лежку такой зверек где-нибудь в лесопосадке, идешь, а он фырк из-под ног. Тут не только пописяешь со страху, но и покакаешь. И пока дрожащими руками достанешь поджиг из-за пазухи, заяц уже в полукилометре, с ружья-то не попадешь. Чаще всего еще на дальних подходах всю живность предупреждала сорока, летящая впереди и стрекочущая бесконца. У меня до сих пор к этой белобокой сплетнице глубочайшее неуважение. Оно и на людей перенеслось, уж больно не люблю тех из них, кто трещит без умолку ни о чем, да и себя за это не уважаю.

В пятидесятых-шестидесятых годах прошлого столетия мало кто жил богато, а наша семья вообще была нищая. Бывало, и хлеба не вволю ели, и обувка зимой и летом была одна - босиком. Тогда же пришло на ум, что в этом мире до моей бедности никому нет дела. Спасибо соседям Шнякиным, то супу принесут, то одежку какую-нибудь. В шестнадцать лет по окончанию девяти классов надо было принимать решение: либо учиться еще один год и быть со средним образованием, либо идти работать и ходить в вечернюю школу. Я выбрал второе и уехал жить в Пензу. Там, работая и учась в школе рабочей молодежи, получил среднее образование. Позже где я только не учился. Однажды перебирая бумаги, насчитал около десятка различных документов об окончании тех или иных учебных заведений. А русскому языку учился у писателей - Шолохова, Цвейга, Платонова, Булгакова, Серафимовича, обоих Толстых. 

 

            Завод и армия - две школы жизни

 

В ту пору работать на заводе было престижно. Особенно станочником. Рабочий класс. Токарное дело я освоил за три месяца. И завод "Пензхиммаш" с его общагой по улице Кулибина, 10 стали для меня родным домом. Мои сверстники, работавшие здесь же, определяли свое отношение к предприятию химического машиностроения в стихах:

Гудит, как улей,

Наш химзавод.

А мне-то х..и,

Пускай гудёт.

Меня распирала гордость от того, что работаю на заводе. Однажды сидя перед проходной, вынул из кармана пропуск и вертел его в руках, демонстрируя, таким образом, прохожим, что я не хрен с бугра, а заводской рабочий.

Обычно в дни получки старые токари обращали на нас, молоденьких, особое внимание и, маня указательным пальцем к себе, показывали направление, куда надо сходить, чтобы купить портюши (портвейна). К концу смены добрая половина работников токарного участка пребывала в питейном ступоре, однако делала вид, что истово работает. Правда, иные ключом не могли попасть в патрон, промахиваясь, летели в металлическую стружку. Благо, что мягко, но можно было порезаться. Мастер смотрел на это сквозь пальцы: ну, попьют мужики сегодня, зато завтра отработают вдвойне. Некоторые из старых токарей с трудом выходили из состояния запоя и лакали до тех пор, пока возле проходной не появлялись их жены. Женщины срочно облегчали от заначек карманы и пистончики благоверных, только тогда пьянка прекращалась.

Иногда после получек мы посещали кафе "Восход" или, как его называли жены старых токарей "Расход", а еще - "Слезы жены", и там давали жизни. Боевые подруги находили своих благоверных и в этом питейном заведении, тащили, костерясь на чем свет стоит, домой, по пути делая им "выговоры" (хорошо, что скалки или сковороды на тот момент в их руках не оказывалось). Большинство нынешних алкоголиков оттуда, из шестидесятых-семидесятых годов. Старые токари давно уж умерли, а их эстафету подхватили дети, внуки. Но не только рабочий класс был охоч до выпивки, заводская интеллигенция и высшее начальство тоже не дураки были промочить горло. Сейчас говорят, мол, это русская традиция. Да вранье! Избалованность - вот что это. Заболел - выпей, устал - глотни, смастерил что-то - наливай, шнурки к обуви купил - ну как тут не обмыть. А потом, когда в крови заведется червячок, который в определенные дни и часы будет требовать алкоголя, уже ничего не сделаешь. Человек превращается в раба привычки. Он и рад бы бросить, но самостоятельно сделать этого уже не может. Но мы, однако, отвлеклись.

Надо сказать, рабочие завода не только пили, но и хорошо работали. Эти мастера своего дела научили меня изготавливать детали по высшему классу точности, как говаривали они, ловить микроны. А еще тому, что называется въедливостью. Уж если взялся за гуж, не говори, что не дюж. Иную детальку надо было "вылизывать" не один час и даже не одну смену. Зато потом с каким облегчением и гордостью идешь в общагу. Я, по своей наивности, верил, что все вокруг завидуют мне.

Кстати, об общежитии. Там в дни получки было то же: пили, водили девок. Писк, визг, танцы по субботам, драки. Не постоишь за себя, значит, ты дерьмо. Надо было заниматься боксом, учиться бить так, чтобы твой оппонент встать уж не мог. Это была та жизненная школа, которая потом в армии мне очень помогла.

При заводе была школа рабочей молодежи, я окончил одиннадцать классов. И собрался поступать в Армавирское высшее училище летчиков. Из всей массы абитуриентов более половины было отчислено по здоровью. В том числе и я. Мне потом пришлось делать операцию. И вовремя. В семидесятом году по весне меня забрили в армию. Военкомовское начальство планировало направить в артиллерию.

В армию меня провожала единственная горячо любимая невеста, а после жена Тамара. Она привезла с собой водки, я резко принял на грудь 250-граммовый стакан и выпал в осадок. Развезло мгновенно, слово "мама" сказать не мог. Военкомовские отправили меня домой со словами: "В артиллерии нужны люди, у которых нет тремола рук". Я не переживал, а еще одну ночь провел со своей подружечкой.

На другой день на призывном пункте пришлось писать объяснительную записку. Какой-то авиатор старший лейтенант помог мне ее сочинить. Оказалось, это "покупатель". И как только военком простил мне вчерашний грех, тут же по громкоговорящей связи рявкнули: "Никитину, следует прибыть туда-то". Захожу в кабинет, а там кроме прочих военных чинов этот старлей.

- В авиации хочешь послужить? - спрашивает.

- Это моя мечта.

- С питьем-то придется завязать.

- Уже, - говорю, - слово дал военкому. А где служить буду?

- Есть такая точка на карте СССР.

Снова проходил медицинскую комиссию, оказался здоровым и годным хоть в космонавты. Потом нас повезли на поезде. И даже когда проехали Уральские горы, кто-то из нашей братии говорил, что везут в сторону Евпатории. Ага, какая Евпатория, перед нами открылась во всю свою ширь и мощь Сибирь. Сильно поддатый новобранец продолжал упорно вешать лапшу на уши:

- Это у них маневр такой. Военные же. После Свердловска обязательно будет поворот на Евпаторию. Там тепло. И нам туда надо.

С географией у него было совсем плохо, а у некоторых с чувст-вом юмора, они усиленно ему доказывали, что никогда не было какой-то особой железнодорожной ветки от Свердловска до Черного моря. Но была реальность, что служить придется у черта на куличках, семь лаптей по карте от дома. Пять суток тащился поезд до города Канска. Пейзажи надоели, едва отъехали от Пензы-I. Время коротали традиционно: кто-то где-то как-то доставал водку и мы снова пили. Налили одному. Он стакан в руку, сел по ходу поезда, но водка плескалась ему в нос. Тогда он сел боком к движению. И тут пить не смог, потому что водка разливалась по щекам. Он встал и в один мах вылил в себя содержимое стакана. Последний глоток задержал во рту. Щеки раздул с футбольный мяч.

- Глотай! - велели ему. - Чего глаза выпучил?

Он судорожно отправил водку из щек в пищевод. Но этот хлебок, видать, был лишним. Водка, не доходя до желудка, повернула назад и снова оказалась в раздутых щеках. Потом: пфу! Фонтан брызг окатил всех.

- Пидор ты горбатый. У те в щеки, поди, полстакана влезает, - сказали рекруты с горьким сожалением, - надо ж столько водяры извести.

Канск маленький грязный городишко в центре Сибири. От него до Красноярска рукой подать. На окраине расположилась летная школа младших авиационных специалистов. На другой день нам сказали, что мы будем воздушными стрелками-радистами и летать на Ил-28.

- Это что же, за хреновина такая?

- Фронтовой бомбардировщик Ил-28 с двумя реактивными двигателями, скорость 750 км в час, три тонны бомбовая загрузка.

- Не, я так не играю. Я высоты боюсь, - говорил паренек из Пензы.

После его отчислили по причине неуспеваемости. Он так сам хотел. Всего же нас прибыло в роту двести человек, месяц спустя осталось сто двадцать курсантов. Коман-диром взвода, в который попал я, был лейтенант Иван Подолинный, замкомвзвода сержант Щепарев. Строгие. И оба как с картинки в строевом уставе - форма на них как влитая, воротничок подшит, где надо отутюжено, ничего лишнего. Они же выясняли, какими способностями мы обладаем.

- Выйти из строя, кто знает иностранные языки.

По строю пошуршало, что это отбирают для работы за границей, может даже в разведке. Половина роты сделала шаг вперед. Иван Подолинный был сильно удивлен и даже озабоченно почесал в затылке.

- И какой язык вы знаете? - явно не по уставу пробормотал он.

- Мордовский! - дружно рявкнули в строю.

Мы смеялись до слез. Иностранцы из Саранска, мать вашу в печенку. Их потом так и звали. "Эй, иностранцы из Саранска, а ну бегом на зарядку!".

А Иван умница. Настоящий русский офицер. Он учил нас стрелять и радиосвязи, быть людьми и соблюдать уставы, выживать под пулями и убивать, а также приобщил к спорту. Мы бегали, молотили в спортзале грушу, подымали штангу. Однако у каждого солдата за пазухой всегда припрятан домашний пирожок, который нет-нет да давал о себе знать. Однажды мы, три курсанта, пошли с ним в наряд - патрулировать в центре Канска. Мы ходили по центральной площади, там, где ресторан "Сибирь" и отлавливали самовольно покинувших свои войсковые части. Занятие скучное. Но тут оказалось, что у одного из нас, командира отделения Володи Толкунова день рождения. Меня, как самого дипломатичного, отрядили поговорить с лейтенантом на предмет выпивки. Иван Подолинный собрал нас вместе, повел в кафе. Там поздравил именинника, и мы выпили… кофе с булочкой. А он лукаво улыбался и все смотрел поверх наших голов, куда-то далеко, где, наверное, нет и не могло быть нарушений воинской дисциплины, а была его и наша боевая юность с ее желаниями. Ведь он старше нас всего на пару лет и тоже мучился страстями. Но был другим - воспитанным и со стержнем внутри.

На фотографии, где запечатлен весь наш взвод, написано: "Небо мальчишек превращает в мужчин". Эту фразу я почувствовал, когда впервые полетел на самолете Ли-2 в качестве воздушного стрелка радиста. Нас было несколько курсантов, мы стреляли из фотопулемета по "пчелке" - Ан-14, вели радиосвязь с землей. Никто ничего не понимал, но все чувствовали себя старыми небесными волками. Вскоре и прыжок с парашютом нам пришлось пережить. О, тот день запомнился, как "Отче наш".

Самые тяжелые по весу сидели возле двери, легкие - у кабины экипажа. Загорелось зеленое табло, завопила сирена, от звука которой некоторые подпрыгнули. Бортмеханик открыл дверь, тотчас в грузовом отсеке стало шумно от потока воздуха. Все поскучнели,  но встали один за другим лицом к проему. Первый пошел! Второй пошел! Впереди меня стоял высокого роста паренек. И когда подошла его очередь, он сунулся в дверь, длинные ноги сыграли на гофрированном полике самолета что-то вроде тр-р-р-р-т-т. Следующим был я. Вот дверной проем, а там пустота. Я оказался лицом к лицу с голубым небом. И земля-то мне показалась слишком близкой и смертельно опасной. Но… но надо было прыгать. Я сделал шаг за борт, прямо в это небо. Крутануло. Распростерло. Завертело. Встряхнуло. О, ёпересете! Однако парашют открылся. И это был момент блаженства, я даже сказал бы, счастья. Этакое легкое покачивание в подвесной системе, как на качелях - вперед, назад. Парашют Д-1-8 плохо управляемый, чтобы развернуться по ветру, нужно было долго тянуть за лямки. Впрочем, разворачиваться никуда не надо, потому что был штиль. Впервые в жизни я почувствовал, как в крови бушует адреналин и какой кайф в полете на парашюте. Приземление было удачным, как учили: стопы ног вместе и параллельно приближающейся земле. Удар. Падение на бок. Все. Слава Богу. Лишь один из нас приземлился на двух парашютах - основном и запасном. Как видно, он посчитал, что так будет надежнее, и дернул кольцо запасного.

- Кто еще хочет прыгнуть? - спросил Иван Подолинный.

Желающих почему-то не нашлось, всем, наверное, хотелось продлить ощущение, полученное от первого прыжка. Потом в боевых полках приходилось не раз шагать с километровой высоты, но тот первый не забывается до сих пор. Позже в боевом бомбардировочном полку, располагавшемся в районе станции Белая Иркутской области, я попробовал, что такое катапульта. Был такой тренажер НКТЛ-20 - рельса с креслом. Начальник парашютно-десантной службы закладывал пиропатрон. Я сел в кресло, застегнул привязные ремни. Начальник ПДС спрашивает: "Готов? Пошел!". Бабах пинок в задницу креслом катапульты и… я наверху, а внутренности мои, как показалось, еще внизу. В Возжаевке Амурской области один офицер так делал бабам аборты. Чуть побольше заряд. Кнопку нажал - женщина простилась с беременностью. Слышал, что посадили того офицера. У одной его жертвы начались осложнения, она едва выжила…

 

              Бомбардировщики и люди

 

В полку, расквартированном в районе станции Белая Иркутской области, куда я после школы радистов попал служить, было тридцать бомбардировщиков Ту-16. Вообще-то, я учился на Ил-28, но тут пришлось осваивать новую технику. Ту-16 по сравнению с Ил-28 как воробей с комаром. Девять тонн бомбовой нагрузки, серьезное стрелковое вооружение - три спаренные турели пушек АМ-23 (Афанасьев - Макаров, двадцать третьего калибра). В кабине прицел ПС-53 и совсем другая радиостанция 1РСБ70. Все это надо было знать назубок и уметь применять в случае надобности. Черт знает, но мне как-то легко все давалось, меня первым вывезли в качестве воздушного стрелка-радиста, первым стукнули попой о переднее колесо (авиационная традиция) и первым испытали на боязнь высоты.

При стечении всей эскадрильи на два кирпича положили доску, на нее поставили меня с завязанным глазами. Мои руки оперли о головы двух стоявших по бокам сослуживцев. А два других солдата приподняли доску. В этот момент сослуживцы, о головы которых я опирался, стали садиться. Но я не знал, что они садятся, я думал, что это меня поднимают вместе с доской высоко-высоко. Понятное дело, я решил, что не ударю в грязь лицом, я же деревенский, а значит, стойкий. Казалось, что меня подняли под самый потолок. И тут раздалась команда: "Прыгай!". Я приготовил ноги к прыжку с большой высоты, весь сжался в комок. И отважно прыгнул. Но так как доска находилась от пола всего в десяти сантиметрах, то упал на колени. Все засмеялись и, хлопая меня по спине, говорили: "Молодец, будешь летать".

В авиационном бомбардировочном полку я застал старых вояк, которые летали еще на войне на Пе-2, Ту-2, Ту-4. Один из них майор Астафьев стал моим командиром экипажа. В полете он обычно вязал сетки для ловли рыбы. В Иркутской области ее навалом, как впрочем, и всякого зверья. Командир Астафьев был среднего роста, с помятым временем и невзгодами лицом. Ко мне относился хорошо, как к сыну, и всегда интересовался, не болен ли я, поел ли, выспался ли, готов ли сегодня летать? И если все было в порядке, говорил: "Ну, коль радист в порядке, тогда погнали".

На Ту-16 два штурмана, один сидит в самом носу, другой позади летчиков. Тот, что в носу, был лысым, про него шутили:

- Иван Чуланов под РБП  много торчал.

От меня в полете требовалось наладить связь с командным пунктом  и принимать радиограммы. Самые опасные из них были те, которые перенацеливали экипаж бомбардировщика на другое задание. К примеру, летишь бомбить узловую станцию, а ее уже заняли наши войска, поэтому вот тебе новое задание. Майор говорил мне: "С этим повнимательнее. На войне старшину-орденоносца расстреляли за то, что не сумел принять радиограмму о перенацеливании. Экипаж отбомбился по целям, которые предусматрива-лись старым заданием. А там оказались свои, было много погибших. Пе-2 вернулся на базовый аэродром. А его ждет весь полк. Раздалась команда: "Становись!". Полк построился. Самолет зарулил на стоянку. Командир Пе-2 говорит экипажу: "Видали, как нас встречают. Ребята, колите дырки в кителях для орденов". А дырку прокололи одному - старшине, но не шилом, а пулей. Командир полка застрелил его собственной рукой за те жертвы, которые были по его вине".

И мы, стрелки-радисты, всегда помнили эту историю из Великой Отечественной войны и старались вовсю. Впрочем, коротковолновая связь не всегда зависит от того, кто в полете работает на ключе. Пущенный радистом сигнал отражается от одного из слоев ионосферы. А вот тут все зависит от возмущений на солнце, от погоды на земле. При грозовых разрядах радиостанцию вообще не рекомендовалось включать. Бывало, летишь пять минут, десять без связи и кровь закипает в жилах от тревоги. Вдруг была такая радиограмма. Кстати, связь с экипажем считается потерянной, если он на неоднократные вызовы не отвечал в течение пяти минут. Я всегда был впечатлительный, рассказ майора Астафьева принял сердцем, расстрелянным быть не хотел, поэтому летал в грозу с включенными радиостанцией и радиоприемником. Ушки были на макушке.

А когда я увидел через блистер первую в своей жизни падаю-щую с нашего самолета бомбу, то был просто потрясен. На десяти километрах высоты она отделилась от бомболюка и начала резко отставать. Лишь по испускавшему сизый дымок трассеру можно было видеть, где она находится. А потом бомба начала догонять самолет. Вот это да! У меня дух перехватило. Она летела к кресту, выложенному на полигоне из бревен. И потом, когда она взорвалась там, внизу,  и командир экипажа спросил: "Корма, как отбомбились?", я какое-то время молчал. После вслух произнес: "Вот это да!".

- Понятно, - сказал командир и засмеялся.

Да полагалось докладывать, в каком положении закрылки, есть ли связь, как легли бомбы на цель, как я отстрелялся из пушек, а также о своем самочувствии, о том, что в кабине все в порядке. Рассказывали, был один стрелок-радист, который говорил так: "Докладываю о пожаре в кабине, - он делал длинную паузу, в которую командир экипажа наверняка срочно покрывался испариной и седел даже там, где волос отродясь не было. Стрелок-радист продолжал: - Пожара в кабине нет". Уф! Мать твою за ногу!

В нашем отряде был командир экипажа, который любил спрашивать:

- А скажи-ка мне, дорогой мой губошлеп, что такое КПЖ-30?

Я без запинки отвечал:

- Кислородный прибор жидкостный, тридцатилитровый.

- Нет, милый мой стрелок-радист. У тех, кто летает на Ту-16, это конец половой жизни в тридцать лет, - и смеялся тихонько, нервически командир.

Рассказывали, что в свои сорок лет бабником он был отменным. Однако жизнь бывает и после этого возраста. Что с ним было дальше, кто же знает.

 

                         Боевая работа             

 

В самом начале семидесятых годов прошлого столетия у руководства нашей страны как-то не заладились отношения с китайскими партийцами во главе с Мао Дзе Дуном. Из-за чего? И тогда, и сейчас мнения по этому поводу были разные, наравне с ними существовала такая версия. Китайцы пошли по пути развития, в котором соблюдалась плановая экономика и частная собственность. Наши руководители считали, что так нельзя, надо придерживаться марксизма-ленинизма, то есть никакой частной собственности. Время, конечно, показало, кто был прав. В Китае до сих пор если и случаются кризисы, то немасштабные, Поднебесная кормит своими овощами и фруктами весь земной шар, нас почему-то лихорадит даже  в капитализме.

Разногласия привели к тому, что мы воевали в 1969 году с китайцами за остров Даманский. В самом начале семидесятых годов истерия на границе продолжалась. Нас часто поднимали по тревоге. Мы заряжали пушки, а группа вооружения подвешивала нам бомбы - 250-500-1000-килограммовые. Бывало, затягиваешь в рукав ленту с патронами, семь потов сойдет, ведь она весом раз в десять была тяжелее, чем я. Наконец первый патрон подведен к пушке и защелкнут в ней. Все! К стрельбе готов.

А однажды все было необычным. После зарядки пушек весь экипаж отогнали от самолета метров на сто. Бомболюк затянули брезентом, со стороны кабины самолета подъехала машина.

- Что это? - спрашиваю штурмана.

- Молчи-молчи изделие подвешивают.

- ?

- Молчи-молчи - это сотрудники особого отдела, а изделие - атомная бомба. Сбрось такую на Пекин, от него только пыль останется. Про Хиросиму слыхал?

Про Хиросиму и Нагасаки я был начитан, и тут только понял, что означает эта новая работа. И к чему меня готовили в летной школе и потом в полку. Я - убийца наравне с командиром экипажа, двумя штурманами, помощником командира экипажа и кормовым командиром огневых установок. Убийца огромных городов. Что испытал я тогда, двадцатилетний паренек? Да внутренний протест. Куда мы ее сбросим? Чьи жизни оборвем? Однако когда машина с кегебистами отъехала, брезент был снят и бомболюк закрыт, я по стремянке поднялся в свою кабину, стал делать привычную работу - влез в подвесную систему парашюта, после запуска двигателей включил радиостанцию и с земли установил связь с командно-диспетчерским пунктом.

Кстати, очень часто бывало так, как здесь уже описано - задание экипаж получал в воздухе. Однажды нас направили в сторону Тихого океана, там, по данным разведки, в нейтральных водах вблизи границ СССР озоровал американский авианосец: подойдет вплотную, отойдет и снова повторяет маневр. А мы должны были продемонстрировать ему свою волю, сказать, что он не прав. И когда мы на трех бомбардировщиках прошли вблизи этой махины, авианосец взял курс от наших берегов вглубь океана. А потом под нашими крыльями повисло несколько звеньев их "Фантомов": мол, вот мы вас сейчас как уроним в соленую водичку покупаться. Командир соседнего Ту-16 открыл бомболюк, сделал крен и показал американцам то самое изделие, которое вез. Какой же авиатор не отличит простую бомбу от атомной? "Фантомы" как ветром сдуло. Через некоторое время они появились опять, под крыльями гребенка из подвесок, а там, мать честная, каких только снарядов нет. Одной такой хватит, чтобы мы кувыркались до самой земли и заживо горели в самолете.

А однажды меня снарядили со штурманом Иваном Чулановым в наряд патрулем по гарнизону. Ивану было давно за сорок, а он все носил старлейские погоны и, кажется, не сильно переживал по поводу своей сдержанной карьеры. У него был мотоцикл "Планета" с коляской, и мы с удовольствием катались от казармы к казарме, следили, чтобы какой-то солдатик не накушался водки или не пошел в самоволку.

Ближе к ночи он повез нас зачем-то на аэродром. Туда доехали нормально, а когда возвращались назад, напоролись на эскорт машин - ни обогнать, ни объехать. На одной из них сидели автоматчики. Как только мы приближались, они брали оружие наизготовку и серьезно целились в нас. На одном из поворотов в кузове грузовика мы увидели изделие - блестящая поверхность, стабилизатор, оно, черт возьми, обалденно, как сказал мой сослуживец, смотрелось в лучах заходящего солнца. Мы глядели во все глаза. Так вот оно что: красота уничтожит мир, если ею неправильно пользоваться. Это другой вариант, которого не знал Достоевский.

- Эти дураки еще и пальнут, - сказал Иван Чуланов, отворачивая на обочину дороги и затормаживая мотоцикл. - Секретность, суки, соблюдают, где не надо. Да американцы давно уже вычислили через спутники все наши хранилища изделий, наверняка знают, как эти погреба уничтожить.

Стрелять из пушек АМ-23 нас учил капитан Вайнагий, начальник огневой подготовки эскадрильи, небольшой крепыш с хорошей прической, симпатичный, но его почему-то не любили старослужащие солдаты. Они говорили о нем как о человеке, которого надо сильно опасаться - мол, сдаст, если поймает в самоволке. Но вот что: я до сих пор помню теорию стрельбы, с которой он нас знакомил на занятиях, на какие углы надо взять упреждение при прицеливании, а при стрельбе с прицельной стан-цией, как обрамить цель, в какой момент нажать на гашетку. Прав-да, в основном мы стреляли из фотопулемета, установленного на прицельной станции, а потом долго дешифрировали пленку. Вайнагий жестко контролировал процесс и ставил нам заслуженные оценки.

Боевые стрельбы устраивали в основном зимой, чтобы не поджечь сибирскую тайгу. Подготовка к такому мероприятию велась чуть ли не месяц, потому что некоторые из летчиков сомневались в наших умениях, говоря:

- Они по крестам уж точно не попадут, а вот в мою машину влепят весь боекомплект до последнего патрона.

Сами стрельбы выглядели так: в назначенное время самолеты взмывали в воздух, шли в заданный район на полигон. Там, внизу, группа подготовки полигона к стрельбам уже расстелила крестообразно на снегу полоски черного и красного материала. По ним мы и палили. Это были дневные стрельбы. Ночные отличались тем, что вместо красных и  черных крестов на полигоне по кругу устанавливались стабилизаторы от бомб, в них засыпались опилки, заливался керосин  и все это поджигалось. Такой огненный круг назывался "кустом", которых было четыре. Мы стреляли по ним с азартом. Я из таких стрельб привозил отличные оценки.

Как то меня послали с группой для подготовки полигона. Стрельбы были ночные. Капитан велел ехать от вышки на полигон, чтобы разжечь "кусты". В "кусте" несколько стабилизаторов от бомб, в которые засыпали опилки и наливали керосин, а потом все это поджигали факелом. Тягач "Урал" пробил в глубоком снегу траншеи. И вот они, "кусты", от одного до другого метров двести пятьдесят. Меня и еще одного солдата офицер, поехавший с нами, послал на самый дальний "куст" - четвертый. По пояс в снегу мы кое-как добрались до него, засыпали опилок в стабилизаторы от бомб, налили керосину и факелами подожгли эту смесь. Я поднял голову, увидел в ночном небе движущиеся зеленые и красные огни на консолях бомбардировщиков Ту-16 и толкнул в бок напарника - смотри.

- Летят, - как-то мечтательно произнес он.

- Дурак ты, они же сейчас зайдут и обстреляют нас с тобой.

И тут мы услышали грозный голос офицера. Что он кричал, не разобрать, но по матерным словам, почему-то четко звучащим и доносимым ветром, было понятно, что пора возвращаться к "Уралу". Мы - туда. А самолеты летят быстрее, чем мы ползем по брюхо в снегу. И вот они - на боевом курсе. Мне представилось, как некий стрелок-радист включил на боковой панели тумблеры "Огонь", взялся за ручки прицельной станции, пальцы на гашетке. А штурман этого самолета говорит: "На курсе. До целей шестьсот метров. Четыреста. Двести. Цели под нами. Огонь!" И стрелок-радист, приникнув к прицельной станции, ловит "кусты" в кружок из ромбиков, направляя центральную точку в центр мишени.

Мой товарищ начал махать им факелом. Я ему крикнул:

- Да они же по факелам и стреляют! Сейчас по тебе ка-ак врежут!

Мой товарищ послушался, стал в лихорадочном танце затаптывать факел. И в это время самолеты прошли над нами. Вот сейчас прозвучит в сухом морозном воздухе первая очередь и огненные болванки снарядов полетят к земле. Куда попадут? Вот сейчас… Сейчас…  Я встал за дерево и глядел вслед улетающим бомбардировщикам. Стрельбы не было. Самолеты сделали холостой проход. И когда звук двигателей удалил-ся, мы снова услышали трехэтажные фразы офицера: "Мать-перемать, бегом к "Уралу!".

Тягач увез нас с опасного места к наблюдательному пункту. И когда я влез на вышку, чтобы посмотреть, как будут стрелять, тут у меня коленки и затряслись. По-настоящему стало страшно.

Чем-то похожим на Вайнагия был капитан Табулин, начальник связи эскадрильи. Наверное, упертостью в пополнении знаниями наших стриженных голов в области слоев ионосферы, от которых отражался сигнал коротковолновой радиостанции. Он носил пышные усы, и у него однажды не без подковырки начальник связи полка подполковник Щекотов спросил:

- Марк Николаевич, что у вас под носом?

- Усы.

- А я думал, что это вы п..ду держите в зубах.

…Но оба они, Вайнагий и Табулин, хотели одного: чтобы мы работали в небе без летных происшествий. Мы оправдывали доверие. Романтика неба увлекала все больше.

Бортрадиста прапорщика Блинкина (тогда только-только ввели это звание), запомнил не один я, но и все мои сослуживцы. Однажды в клуб офицеров гарнизона Белая привезли московских артистов. Они пели, плясали, словом, старались на славу. Им аплодировали. А прапорщику Блинкину, видимо, показалось, что слишком жидко хлопают таким великим артистам. Он снял с ног полуботинки, вдел в них руки и стал так стучать, что весь зал смотрел не на сцену, а на него. Блинкина, понятное дело, из зала вывел патруль. А на другой день был "разбор полетов", ему влепили строгий выговор от имени командира полка Карапетяна. Подполковник Щекотов обозвал его мешком с суперфосфатом, а попросту мешком с гавном. И пригрозил закопать бедного Блинкина вместе со свеклой в мерзлую землю.

Ночью 8 января 1971 года нас подняли по тревоге. Мы повылазили из-под одеял и шинелей (в казарме зимой стояла жара аж 10 градусов по Цельсию), стали собираться. На аэродроме все прошло по отработанному сценарию: расчехловка "тушки", зарядка пушек, подвеска бомб. Вот только самолет наше-му экипажу дали другой - "ёлку". Это был такой же бомбар-дировщик, но под крыльями подвешены воздухозаборники. Нам никто ничего не говорил, какой, где и зачем мы будем забирать воздух. Единственный кто знал задание на полет, был командир экипажа майор Астафьев. Во-первых, он уже летал на "елках" и имел представление, что предстоит делать экипажу. А в моем воображении рисовалось, что началась война и мы сейчас полетим бомбить врага. Сказать, что я стушевался, нельзя, потому что к тому времени я уже был готов к любым действиям в составе экипажа, в том числе к боевому применению.

Взлет. Я глядел вниз через блистер. На земле редкие огоньки - спит страна. В моей кабине курсовых приборов не было, поэтому определить, куда летим, невозможно. Лишь разговоры между штурманом, командиром экипажа и диспетчерской службой проясняли ситуацию. Оказывается, мы направляемся к границе с Монголией. И когда подошли к ней, командир сказал мне по внутренней связи:

- Валентин, передай на землю, что прошли ленточку на высоте одиннадцать тысяч метров и попроси разрешение работать по плану.

Я так и сделал - закодировал текст и передал сообщение диспетчеру, в ответ с земли получил квитанцию - работу по плану разрешаю.

Монголия гористая страна. В первых лучах солнца весь ландшафт внизу окрасился в желто-коричневый цвет. Потом мы летели вдоль границы с Китаем. Я смотрел на чужую страну - горы, долины, и не верилось, что это здесь проживает миллиард человек. Какой-то забубенной голове придет когда-нибудь на ум, сбросить сюда несколько бомб и никого в живых не останется. Бр-р-р-р. Мы вернулись на базовый аэродром. Вот и все. А там нас встречали военные, одетые в химкомплект и противогазы. Они водили по самолету какими-то длинными приспособлениями. Как потом удалось узнать, мы летали на забор воздуха в районе границы Поднебесной, потому что китайцы испытывали свою атомную бомбу. А мы не только произвели забор воздуха для анализа, но и продемонстрировали свою силу. Китайские пограничники наверняка опознали бомбардировщики Ту-16, в то время у них такие же были. И сбить они нас могли запросто, потому что многое из нашего вооружения имели.

Два года моей службы в армии прошли не скоро и достаточно трудно. Перед уходом в армию я познакомился с девушкой Тамарой, потом мы два года переписывались. Я ждал встречи с нею. Вот это обстоятельство делало каждый день годом, а ночь - полную фантазий. Я ежеминутно думал о ней, и не было силы, которая заставила бы меня жить по-другому. Это было и сладко, и больно.

А когда я вернулся со службы, то женился на ней. Тамара до сих пор со мной - в декабре 2012 года исполнилось сорок лет нашему браку. Как оказалось, брак был не брак, а самое настоя-щее произведение искусства, созданное рукой Бога. Уж и дети выросли, определились - дочь Лена в медицине, сын Дмитрий - юрист. Внучка Катя подрастает. У Дмитрия в августе 2012 года родилась еще одна внучка Кристина. Но мне первые два-три года жизни вне армии казалось, что вот позвонят в дверь и скажут, что пора в полет.

                       Эта жизнь не по мне

 

По возвращению со срочной службы я очень остро осознал, что тот живой интересный бег времени закончился, наступило медленное движение по спирали, уходящей куда-то туда, к смерти. Все мое существо протестовало против размеренности и запланированности предстоящей работы сегодня, завтра, через месяцы и через годы. Подъем по утрам, работа на заводе "Пензхиммаш" токарем, обед в заводской столовой, а ужин дома и сон. Так изо дня в день.

Это было серо и ненужно, что с первых месяцев пребывания дома я стал мечтать о возвращении к полетам и тем беспо-койствам, которые обеспечивала боевая работа. Собственно из армии я уходил с желанием стать авиатором. И на следующий год поехал в город Куйбышев, чтобы поступить в Краснокутское училище летчиков. Меня провожали беременная жена Тамара и шурин Анатолий.

- Ни пуха тебе.

- К черту, к черту! 

Увы! У летчиков были свои дети, и они котировались более чем вся остальная масса абитуры. Да и если чья-то физиономия не понравилась кому-то из членов врачебной или приемной комиссии, будьте уверены, что он никогда не поступит в училище. У нас всегда умели над любой профессией возвести ореол недосягаемости. А при ближайшем сравнении работы летчика и шофера оказывается, что профессия последнего в разы сложнее. И об этом ярко свидетельствуют те жертвы, которые несут водители авто. Да и обе они по социальному статусу - профессии рабочие: руль влево-вправо, штурвал вниз-вверх, тормоза, скорость. Со временем у нас в стране каждый второй станет летчиком, а уже сейчас три четвертых населения управляет автомобилями. Но в семидесятых годах в летчики попасть было трудно. Вот такой идиотизм существовал. А ведь во время Великой Отечественной войны из семнадцатилетних пацанов за два месяца делали летчиков - взлет-посадка. Они потом ковали победу. И героического ореола им не надо. Сегодня героизм - выехать на оживленную дорогу на авто, где пьяные, больные на голову люди, лихачи, и вернуться домой живым и невредимым. Около 30 тысяч человек ежегодно гибнут на российских дорогах, в авиации жертв намного меньше.

Как тому и быть, я не смог поступить в Краснокутское училище летчиков, сдал на "тройку" математику и на "пятерку" русский и литературу. Проходной балл был выше. Я очень сильно переживал то, что провалил экзамены. Меня успокаивали: все что ни делается - к лучшему.

Зато Тамара в сентябре родила мне дочку Елену. В Пензе выживать на одну зарплату стало невозможно, и мы уехали в мою деревню Улановку. Я устроился токарем в совхозные ремонтные мастерские соседнего села Краснополья. Чем запомнился мне этот период жизни? Да тем, как спивался наш народ. Мои некоторые ровесники потом не дожили даже до пятидесяти лет. Самогон там лился рекой, позже, в девяностых годах прошлого столетия, травили население поддельным спиртом под названием "Максимка". Пятилитровая емкость такого напитка стоила 300 рублей. Я к тому времени жил в Хабаровске и однажды, побывав в отпуске, написал об этой отраве в газете. Статью выложил в Интернет. Меры в Пензенской области были приняты крутые: запретили торговлю этим спиртом. Но кто бы послушал власть, и "Максимка" уходил партиями, потому что пятилитровая емкость подешевела с трехсот до ста пятидесяти рублей. Этот спирт продают на западе страны и сейчас. Такая политика. На востоке быстро разобрались и запретили его реализацию. Слава Богу! И так уж по последней переписи 2010 года Россия не досчиталась двух с лишним миллионов человек.

А еще я в Краснополье организовал вокально-инструмен-тальный ансамбль "Колос". Учеба игры на гитаре в юности теперь пригодилась. В армии немного поиграл в полковом ансамбле. В семидесятых годах прошлого века такие музыкальные группы были в моде. Толя Фирсов, Саша Коробков, Толя Павлов, Любаша Постнова стали моими компаньонами. От совхоза нам купили электрогитары, ударную установку и многое другое, что требовалось для того, чтобы мы запели.

И мы запели. Праздники теперь не обходились без нашего участия. Мы ездили на смотры художественной самодеятельности, занимали какие-то там места, об этом писала "Пензенская правда". Но я постоянно ощущал томление. Ну не мое это все, черт возьми!

В 1975 году я написал в Энгельсский бомбардировочный полк - дать мне возможность служить в ВВС, а потом для пущей надежности съездил в военкомат районного центра Кондоль и попросил призвать меня. Неожиданно вызов пришел с Дальнего Востока и из Энгельса. Да тут меня опубликовали в районной газете, и редактор категорически настаивал, что мне прямо немедленно надо стать заведующим сельскохозяйственным отделом и писать, писать. Вот и раздерись на три части. Короткий совет с женой, мы выбрали дальневосточный Хабаровск и транспортную авиацию. Там-де быстрее дадут квартиру. В 1976 году моя семья оказалась в Гаровке, в семи километрах от Хабаровска, а мне предстояло летать бортрадистом на тихоходном Ил-14. А квартиру действительно дали быстро - через месяц. Сейчас офицеры и прапорщики жилье ждут десятилетиями.

 

                        Летные университеты

 

Азбука Морзе, Щ-код все это и многое другое за четыре года, которые я прожил вне армии, были успешно забыты. Второй класс, бывший у меня на срочной службе, я подтвердить, конечно же, не мог. И пришлось восстанавливаться. Я целыми днями сидел в радиоклассе, долбил телеграфным ключом букву за буквой, цифру за цифрой, попутно меня гоняли во все наряды, которые только существовали в то время - начальником патруля  и военной автоинспекции, дежурным по солдатской столовой, помощником дежурного по войсковой части, в караул. Однако через месяц, когда меня проверял начальник связи полка майор Семен Конаныхин, нормативы третьего класса я подтвердил, а еще через месяц и второго. После сдачи зачетов по знанию матчасти, меня допустили к полетам на самолете Ил-14. Скорость 320 км/час, рабочие высоты 2400-2700 метров. И это после того как я летал на скорости в девятьсот с лишним километров в час и на высотах до 16 тысяч метров. Однако и здесь была своя прелесть - прекрасные люди-трудяги, воздушные скитальцы, умные офицеры и прапорщики (в пехоте таких днем с огнем не сыскать, пусть она меня простит). Отношения были самыми простыми и питейными. На Ил-14 в случае попадания в облака, где могло быть обледенение, винты, остекление кабины омывались спиртом. Эти тихоходы так и летали в вечной сплошной облачности, не взирая на то, что на Дальнем Востоке более всего светлых дней в году, чем где-либо на земном шаре. Спирт списывался тоннами, его пили, на него покупали машины, бутылкой пробивали себе карьеру. Поступления в академию не обходились без него и красной икры. Меня вряд ли кто станет опровергать по той самой причине, что я был непосредственным свидетелем того, о чем пишу. Да о людях-то.

Вылет в Приморье. Командир экипажа Борис Христофорович Исаков, этакий живой, как ртуть, капитан с вечной улыбкой на лице. С нами летит полковник и инспектор армейской авиации Валентин Ефимович Ныров. Мы выстроились перед полетом. Ныров здоровается с каждым из нас за руку, подходит ко мне. Смотрит с минуту. Я смущаюсь.

- Что это у тебя под носом?

Я в то время носил усы. По аналогии вспоминаю о капитане Табулине с его растительностью под носом. Ну, думаю, сейчас Ныров мне скажет то же самое, что говорил когда-то подполковник Щекотов. Борис Исаков сейчас же вступился за меня:

- Товарищ полковник, у него усы в удостоверении личности есть.

Ныров вздохнул и молвил по-отечески:

- Запомни, сынок, если бабу буем не удовлетворишь, усами не дощекочешь.

Совет был взят на вооружение - я сбрил усы, а с бабами разбирался полюбовно, рекламаций ни от одной не поступало.

Валентин Ефимович Ныров участник Великой Отечественной войны, заслуженный летчик СССР, огромных размеров мужик, напоминавший двухметровый трехстворчатый шкаф. Они с инспектором вертолетной армейской авиации подполковником Кузьменко были друзьями и одной комплекции. Часто выпивали вместе. По нашему возвращению из Приморья Кузьменко встретил друга.

 Механик одним махом накрыл стол, положил спирт в солдатской фляжке, 250-граммовые стаканы ополоснул тем же, как любил Валентин Ефимович. Они налили в граненые по "обруч" спирту, а остальное дополнили водой. В чистом виде это была бутылка водки! И такую-то огненную жидкость они отважно отправили в желудок. Почти не закусывая, принялись говорить о делах в авиации, затем плавно, как это водится в среде летного состава, перешли на женщин. И еще налили за них, за горячо любимых. Это была уже вторая бутылка водки на брата. Затем снова долго говорили. Потом дружно поглядели на стол.

- Еще будем? - спросил Кузьменко.

- Не. Моя учуять может.

А однажды Валентин Ефимович по прилету крикнул из кабины механику:

- Спирт где?! Неси его сюда!

Механик в предвкушении выпивки в мгновение ока сделал бутерброд из тушенки и хлеба, фляжку прихватил. Валентин Ефимович посмотрел на него как-то не очень.

- Тара побольше есть?

- Тазик, что ли? - пошутил механик.

- Тащи тазик.

Ныров вылил в тазик спирт из фляжки, разулся и сунул ноги в холодную жидкость. А бутерброд отдал механику - ешь, сынок…

Заходим на посадку. Ветер строго под девяносто градусов, двенадцать метров в секунду. Ныров водружает на нос очки, чтобы посмотреть данные аэродрома в регламенте. Позже берет управление самолетом на себя. Боковичок несет нас в сторону от взлетно-посадочной полосы. Самолет корежит порывами ветра. Кажется, что хвост вообще унесло куда-то в сторону. Валентин Ефимович крутит штурвал, как баранку авто, больше чем на 90 градусов резко влево, потом на столько вправо и вдруг громко, но как бы самому себе басит:

- Б…, щас всех убью!

Холодный пот прошиб до костей. Но мы благополучно сели, и Валентину Ефимовичу не пришлось быть невольным убийцей всех нас. За что мы потом и выпили вместе с ним. Он устроил разнос начальнику метеослужбы за то, что тот дал не точные данные о ветре. Порывы его достигали двадцати метров в секунду. А заход на посадку при таком ветре на самолете Ил-14 смерти подобен. 

Валентин Ефимович Ныров умер в шестьдесят лет.

 

                              Побег Беленко

 

Три крупных события было за мою службу в авиации ВВС и ПВО. Первое - побег Беленко в Японию на секретном тогда самолете Миг-25, второе - сбитый корейский "Боинг", третье - война в Афганистане. Во всех трех мне пришлось поучаствовать где-то впрямую, где-то косвенно и знать правду из первых рук.

Скольчиков прибыл в наш полк из Приморья, где служил в истребительном полку на должности командира звена. Был там такой аэродром Соколовка с позывным Сталевар. Скольчикова оттуда выгнали. В его звене служил тот самый "паршивец Беленко", как его называли советские генералы, который на Миг-25 улетел в Японию, оттуда перебрался в США и до сих пор живет там, как говорится, припеваючи, наверное, даже не осознавая, что совершил обыкновенное предательство, разорил СССР на несколько миллионов рублей. Ведь после его бегства пришлось менять на самолетах систему опознавания - добавили еще один секретный блок. И конечно, были проведены штатные меропри-ятия, попросту многим дали тогда по загривку, начиная от коман-дира полка и до командира звена. Кого-то уволили, а тех, кто моложе, оставили служить на низких должностях, переведя в другие подразделения, расположенные иногда у черта на куличках.

Вот некоторые подробности. В тот осенний день 1976 года наш экипаж Ил-14 во главе с капитаном Олегом Романенко подняли по тревоге. Собственно, это был уже вечер. Задачу поставили лететь в Соколовку-Чугуевку и везти группу старших офицеров и генералов, мол, там что-то случилось, вроде как упал самолет Миг-25. Летчик Виктор Беленко жив или мертв, неизвестно. Два с половиной часа лету на тихоходном Ил-14 и мы на месте. По приземлении какой-то начальник распорядился, чтобы наш экипаж летел в Угловую, это возле Владивостока. Объяснение простое, в Соколовке такому скопищу людей негде ночевать. В угловской гостинице, где заведовала женщина, воевавшая, по ее словам, плечом к плечу с Леонидом Ильичом Брежневым на Малой земле некая Кнолль не успела перевернуть (чтобы новые не стелить) простыни на наших постелях. Не успели и мы поужинать в летной столовой и расположиться в номерах Кноллихи, как позвонил диспетчер и велел экипажу скорым летом отправляться снова в Соколовку.

Понедельник 6 сентября 1976 года навсегда останется "черным" в памяти летчиков авиаполка, в котором служил старший лейтенант Беленко. В тот день взлетевшее с аэродрома Соколовка звено МиГ-25 отрабатывало перехват воздушных целей и фигуры высшего пилотажа. Вдруг одна из машин стремительно стала падать в океан, после чего светящаяся точка на экранах наземных радаров исчезла. Сослуживцы Виктора и командование 1-й Воздушной армии предположили, что его самолет разбился. В тот же вечер летчики аэродрома Соколовка помянули его и, как это бывало не раз в летных гарнизонах, послали своих жен собирать деньги для семьи погибшего. Тогда не было никаких страховок для летного состава, а просто выделяли денег на похороны, и все. А семья живи после трагедии на пенсию по случаю потери кормильца… В Соколовке нашему экипажу сообщили, что Виктор Беленко не пропал без вести, не погиб и самолет не потерял управление, не разбился, а благополучно приземлился в Японии. Мы не сильно обрадовались этому известию и вернулись на базовый аэродром, в Гаровку.

Виктор Беленко из рабочей семьи, родился в Нальчике, школу окончил с золотой медалью. Он хотел посвятить себя медицине, даже два года проучился институте, но потом поступил в Армавирское высшее военное училище летчиков, в которое поступал и я, но врачи усмотрели, что мое здоровье не позволяет быть летчиком-истребителем. Беленко в звании старшего лейтенанта попал служить на Дальний Восток, в Соколовку. Он вот-вот должен был получить звание капитана, поскольку занимал должность заместителя командира на новейших в ту пору перехватчиках МиГ-25П. Его машина с бортовым номером "31" была выпущена в феврале 1976-го, что называется, еще заводская краска не высохла и пупырышки на резине колес не обтерлись…

В ту минуту, когда злополучный самолет Беленко имитировал падение, а потом летел над океаном на предельно-малой высоте, радары не "видели" его. У японского острова Хоккайдо он перестал прятаться от локаторов. Враз на перехват неизвестной цели поднялись два истребителя страны Восходящего солнца. Вскоре угнанный МиГ-25 стал самостоятельно снижаться на гражданский аэропорт Хакодате, с которого то и дело взлетали гражданские самолеты. МиГ-25 чуть не столкнулся "Боингом". Отклоняясь от курса и глиссады, он вынужденно не "вписался" в длину взлетно-посадочной полосы этого аэропорта. МиГ-25 четверть километра скакал сайгаком вне взлетной полосы и замер перед массивной радиоантенной. Бог был с ним. Столкнись Миг-25 с нею, от самолета и от пилота мало что осталось бы. Да и если бы ему пришлось уходить на второй круг, результат был тот же, потому что в баках оставалось топлива на полминуты полета.

В нашей стране некоторые наивные дяденьки в очень больших погонах верили, что он заблудился и потому произвел посадку на японском аэродроме. Об этом писали в газетах. Работник нашего посольства в Японии Садовников сказал:

- Советское правительство знает: вы сбились с курса, вас заставили совершить посадку и применили наркотики. Я пришел помочь вам вернуться домой, к любимой жене, сыну!

Беленко не дослушал и прервал дипломата:

- Не надо меня агитировать. Я прилетел в Японию добровольно. "Дипломат" (на самом деле это был офицер службы безопасности посольства) при свидетелях пригрозил угонщику: "Предатель! Рано или поздно мы тебя найдем. Где бы ты ни был!

А потом в одном из полетов наш экипаж вез авиационного генерала, который и рассказал  о гибели Беленко якобы в автокатастрофе. И очень удивился, что мы помним имя этого паршивца. Сейчас-то я понимаю, что это был сотрудник комитета госбезопасности, и врал он нам, чтобы, значит, удержать желающих от повторения подобного "подвига".

МиГ-25 был возвращен в СССР. Но прежде этот новейший перехватчик был доставлен на базу ВВС США в 80 километрах от Токио. Его тщательно исследовали, в результате чего американцы узнали много совершенно секретной информации, например, о блоке опознавания советских самолетов. Нам говорили, что американцы пилили даже заклепки, чтобы узнать, из какого сплава сделаны. А нашей стране срочно пришлось делать новый блок опознавания, на что были потрачены миллионы рублей.

В ночь на 12 октября угнанный самолет перевезли в разобранном виде в тринадцати контейнерах в порт Хитачи, где его ожидал советский теплоход. Как потом рассказывали некоторые техники, возвращенный японцами МиГ-25 в качестве учебного пособия отправили в Даугавпилс (Латвия). Там тогда находилось авиационно-техническое училище. В конце 80-х годов эту пострадавшую машину ждало списание. А закончилась вся эта эпопея вывозом самолета на свалку, где местные металлоискатели растащили запчасти на сувениры, а дюралюминий сдали на приемные пункты.

 А Беленко неплохо устроился за океаном, получил у американцев политическое убежище. Он в течение долгого времени преподавал в одной из военных академий технику воз-душного боя. В 1976 году нам говорили, что его советская жена уехала к нему, но это была неправда. В Америке он вскоре женился на аборигенке, завел троих детей. После развода, по условиям брачного контракта, оставил второй жене дом. В 1980-м в содружестве с писателем Джоном Барроном издал книгу "Пилот МиГа". В настоящее время живет в Калифорнии, у него торговый бизнес. При взаимодействии с российскими предпри-нимателями использует вымышленные имя и фамилию. Ледоруб, который когда обрвал жизнь Троцкому, Виктором Беленко не забыт.

Москва метала громы и молнии. Как уже было сказано выше, головы отстригала запросто - чик и нет. Комиссии следовали в Соколовку одна за другой. Собирали летчиков, спрашивали, что им не хватает. Тогда-то сослуживец Беленко Сергей Скольчиков и сказал: "Кормят в летной столовой плохо". Московский генерал, глядя на его сытое круглое личико и обозначившееся брюшко, бросил: "Особенно тебя". Так летчика-истребителя, водившего грозную машину МиГ-25, отправили к нам в транспортную авиацию в Гаровку и посадили на совсем уж тихоходный Ан-2, у которого скорость, если даже бесконечно разгонять, - двести сорок. И задачу перед Скольчиковым раз и навсегда поставили простую - бросать парашютистов. А также писать в плановую таблицу полетов свой Ан-2 даже тогда, когда летать не собирается. Дело в том, что с его самолета сливали бензин все автолюбители полка. А еще он стал вечным дежурным по части. И когда не летал, то стоял в наряде. Собираясь на службу, упаковывая себя в ремни, он обычно говорил: "Как надену портупею, все тупею и тупею". Хромовые сапоги - это и вообще отдельный разговор. У него были слишком накачанные икры. Он вставлял ногу в узкое голенище, брал пару плоскогубцев и, натягивая хромочи, громко выдыхал из себя: "Блиать! Уйду из армии! Нечего в ней делать". Ему, летчику-истребителю, действительно в транспортном полку было неуютно. Хотя он прижился.

А летал он действительно лихо. Его бортмеханик Александр Ковалев умирал в каждом полете. Скольчиков после того, как выбрасывал парашютистов с километровой высоты, ставил свой бедный Ан-2 на левое крыло и так боком падал камнем на Ближний привод, выравнивал на высоте в пятьдесят-семьдесят метров и сажал машину. Ковалев в это время ложился на полик, стучал ладонью по нему и клялся, что это его последний полет, что он лучше умрет, чем сядет в самолет снова. Правда, на другой день, ворча, потея, приходил на Ан-2, готовил машину к полету, чтобы снова бросать парашютистов и также пикировать на Ближний привод.

Скольчиков удивительно точно характеризовал людей и давал им прозвища, совершенно соответствующие их содержанию. Капитана Панова, вертолетчика, он нарек Маленьким Человеком с черным сердцем. Как оказалось позже, это было роковое прозвище. Капитан Панов уехал служить на запад страны и там показал себя с шибко командирской стороны. Одного старлея так воспитывал, что тот зашел к нему как-то в кабинет, достал из кобуры пистолет и разрядил семь патронов в своего мучителя. Последняя, восьмая пуля, размозжила голову старлея. Два трупа…

Начальнику штаба майору Савалкову Ивану Степановичу и так имевшему кликуху Иван Стаканыч, он дал прозвище Косоротов. Это по имени героя из кинофильма "Вечный зов", который при царе-батюшке служил в охранке и изощренно издевался. Савалков этим не отличался, но в наряд посылал офицеров и прапорщиков регулярно, при этом плотоядно улыбался: мол, послужи, голубок, родине-мамке.                                              

Скольчиков показывал скорость ноль в полете. На высоте в двести метров он убирал рукоятку "газ" на себя. Тяга двигателя падала до нижних пределов. Самолет планировал до пятидесяти метров. На указателе скорости стрелка скручивалась назад к нолю.

- Видал? - спрашивал Скольчиков.

- Убьешь, ч-ч-ч-черт!

Он двигал рукоятку "газ" вперед. Тот, кому показывал это, успевал вспомнить всех своих родственников до седьмого колена и с той матерью молил об одном: выжить.

Я был редактором стенной печати, газета третьей эскадрильи, в которой я служил у подполковника Оселедко, называлась "Сокол". Тексты для нее готовили офицеры из молодых, подающих надежды офицеров. Чаще ленились, писать приходилось мне. Обычно я и прапорщик Кинев рисовали разноцветными карандашами и тушью "шапку", картинки к текстам. Газета на армейских смотрах неизменно занимала первое место.  Однажды ко мне подошел Скольчиков. Его послал к нам на усиление замполит майор Деревянко.

- Чем рисуешь? - спросил меня Скольчиков.

- Что?

- Чем пишешь дома картины? Масляными красками, гуашью?

Он почему-то решил, что я художник и дома рисую картины. Я его разочаровал, что тайного творчества у меня на дому нет. За это он показал мне, как рисует он. Владимира Ильича так на бумаге изобразил, что замполит майор Владимир Деревянко, растерянно улыбаясь, сказал:

- Бляха муха, как живой.

Он, конечно, был слишком молод для того, чтобы видеть живым Ильича, но следовал верно курсу вождя. Цитатами из него сыпал богато. Это, видать, на случай, если КГБ вздумает под него покопать.

Я иногда думаю, что дали мне все эти, описанные здесь, люди? И отвечаю себе: одни - творческое начало, другие - упорство в достижении цели, третьи - всякие умения, в том числе тягу к образованности, не путать с образованием, это когда ради диплома человек просиживает штаны пять лет в вузе. Очень часто некоторые не совсем умные люди трясут своими дипломами, доказывая тем самым, что они не абы кто, а ого-го. Но когда касалось дела, то оказывалось, что лучше бы они не учились, может, больше знали бы. В некоторых организациях и поныне за диплом даже приплачивают - фактически за невыполненную работу. Но этого делать нельзя по той простой причине, что из людей, привыкших хапать деньги ни за что, позже получаются паразиты наивысшей пробы. Биллу Гейтсу никто не доплачивал, а он миллиардер, и свою образованность доказал тем, что превратил сочетание разных цифр в полезное действо, благодаря которому я очень быстро пишу эти воспоминания на компьютере. На пишущей машинке мне понадобились бы годы и годы. 

 

                         Работа на износ

 

Вплоть до восьмидесятых годов прошлого столетия мне пришлось летать много и в разных экипажах. На всех самолетах был спирт. Мы играли в преферанс в свободное от полетов время. Гостиницы прокуренные, пропахшие приводимым на вечерок бабьем, гудели от энергетики проживающих. А мы пили за несыгранный мизер, за подсадку на несколько взяток. А утром снова куда-то летели, что-то или кого-то куда-то везли.

В экипаже Олега Романенко пили особенно часто. Стоило только прилететь куда-то, зачехлить самолет, как тут же особо подготовленный к таким действам механик Анатолий Бахмацкий одним махом накрывал на стол. Мы садились, наливали каждый сам себе, сколько душа за один раз примет (традиция), разбавляли спирт водой и прикладывались к стакану безо всяких несыгранных, а так ради поправки здоровья. Олег всегда был умным, грамотным человеком, потом спился. Уже будучи в пенсионерах он продолжал пить в Краснодаре, в станице Пашковской. Однажды ему показалось, что по его животу бегают муравьи. Он полил их из чайника кипятком. На теле образовались свищи, от чего он и умер, не дожив до пятидесяти лет три года.

В декабре 1977 года меня вызвал в кабинет комэск Оселедко.

- Ты выслугу лет собираешься набирать?

- Так точно.

- Давай-ка переучиваться с Ил-14 на Ан-26. На них год за два. Не то с Романенко сопьешься и до пенсии не доживешь.

Так я стал бортрадистом самолета Ан-26.

Как-то нам в грузовой отсек самолета Ан-26 загрузили нечто, упрятанное в чехол защитного цвета. Высота этого предмета была около восьмидесяти сантиметров. Но самое интересное в том, что к нему приставлена охрана - офицер и два солдата с автоматами Калашникова. Мы отвезли эту штуковину из Хабаровска в Приморье. Борттехник нашего экипажа Геннадий Инин ходил, ходил возле нее, а потом взял да и приподнял чехол, уж очень хотелось посмотреть, что это там такое.

 Офицер охраны немедленно подошел к нему и давай пытать: а зачем он приподнял чехол, что ему нужно? Гена то покрывался холодным потом, то краснел, то зеленел. И пытался как-то уговорить офицера.

- Да ладно, что ты развел тут бдительность?

На что услышал металлические нотки в голосе офицера:

- Вами нарушен режим секретности! Будете отвечать по всей строгости закона.

Дело поворачивалось к письменным объяснительным, но тут подошел наш командир экипажа Виталий Репетин и уговорил офицера охраны хренью не заниматься, не то сейчас продадим китайцам их вместе с этим ультрасекретным изделием. А Гене погрозил кулаком, мол, ядрена вошь! Не суйся туда, куда собака нос не сует. Офицер улыбнулся и шутку относительно продажи его китайцам принял. И суровый кулак командира экипажа перед носом Гены его более чем устраивал. На том и порешили, что никто ничего не видел, никто ничего не знает.

Мы Гену года два после этого пытали, он ни слова не говорил о том, что увидел под чехлом. А потом как-то по пьянке все же открыл страшную тайну:

- Головка самонаведения ракеты была там. Сверхсекретная! - Гена поднял кверху указательный палец, сплошь покрытый технической грязью. - По всей видимости, какая-то новая разработка. Вот тот офицер и нервничал.

Мы часто летали на запад страны. И невольно сравнивали тамошнюю жизнь с жизнью на востоке страны. Москва снабжалась лучше других городов СССР, и мы везли домой в Хабаровск одежду, еду и даже мебель. Тогда уже было понятно, что страна стремительно беднеет, входя в невыводимый штопор. В Хабаровском крае даже простая колбаса была дефицитом, не говоря о молоке, овощах, мясе, фруктах.

В частых командировках я писал стихи и песни, что-то вроде под мотив песни, исполняемой Аллой Пугачевой про вундеркинда:

Наскитавшись по стране,

Грязные, как черти,

Привезем себя жене,

Нас увидят дети…

Виталька Репетин не был шибко командиром, не загружал нас уставными требованиями. Отношения были простыми и доверительными. Называли друг друга по именам, потому что были ровесниками. В воздухе работали профессионально, а в гостиницах играли в карты, пили пиво, иногда спирт. Жизнь ставила свои барьеры перед нами, главная из которых был отрыв от дома. Мы скучали по домашнему уюту, по семье. Однако все это я терпел не ради романтики, а по вполне прозаическим причинам: армия давала раннюю пенсию. И после увольнения из нее я планировал писать романы и повести. Собственно так и случилось, но пришлось вот еще работать в газете. Как оказалось, на двадцать тысяч пенсии жить  нормально в наше время ну никак невозможно. Так облагодетельствовало нас, бывших военных, правительство России. Кому из них, из теперешних руководителей, придет в голову, что ранние подъемы по тревоге, полеты к черту на кулички, участие в войнах - все это несколько тяжелее, нежели просиживать штаны в благоустроенных для них офисах. Члены правительства, депутаты Госдумы РФ и прочее руководство страны хапнуло себе такие льготы, каких никто никогда в нашей стране не имел…

Виталька был летчиком от Бога, поэтому каких-то серьезных летных происшествий в нашем экипаже не было, кроме одного. Однажды произошло опасное сближение нашего Ан-26 с гражданским бортом. Потом пришлось писать немало объяснительных да расшифровывать магнитный носитель информации. Ни мы, ни летный состав гражданского борта виноваты не были, сплоховал диспетчер по управлению воздушным движением, чуть было не свел нас в небушке. То-то он записал бы на свою совесть десятки трупов. Такой грех уже не замолишь, не забудешь. С ним пришлось бы коротать диспетчеру остаток своей жизни.  

                                                           

   Суровые законы холодной войны

 

Какая-то горячая голова в Генштабе СССР и правительстве СССР предложила в 1982 году влить войска ПВО страны в ВВС. Тогда между Америкой и Советским Союзом предпринимались попытки сократить некоторые виды вооружений, заключить договор о мире и согласии. Возможно, руководство нашей страны и надеялось на положительное решение этих проблем, поэтому уже заранее сбивало некоторые структуры в более компактные новые военные соединения. Похожие структурные подразделения сокращались, а это экономило денежные средства, так нужные для решения других задач. При соединении ПВО и ВВС пошли недоразумения, имевшие трагические последствия и, как кажется, намеренно внедряемые спецслужбами США.

А вообще, осень на Дальнем Востоке действительно золотая да при глубоком голубом небе. Даже в районе Курильских остро-вов и Сахалина видимость, как говорим мы, авиаторы, в иные дни миллион на миллион. И ночное небо вызвездевшее, проблесковый маячок самолета, стрелявший красным или серебристо-фиолетовым высверком, далеко видать. В одну из таких ночей 1 сентября 1983 года в районе острова Сахалин был сбит "Боинг-747".

  Поначалу никто не говорил нам, авиаторам ВВС, летавшим на транспортных самолетах, кому принадлежит сбитая машина. Мы гадали: то ли американцам, то ли японцам, то ли китайцам. Были множественные слухи и домыслы. Ничего не разъяснило 2 сентября и выступление начальника Генерального штаба Вооруженных сил СССР маршала Н. В. Огаркова по центральному телевидению, который пытался убедить общественность в том, что самолет вел разведывательную деятельность. Дескать, он передавал данные в виде коротких сигналов на самолет-разведчик РС-135, что это обыкновенный пограничный инцидент в воздушном пространстве СССР, в результате которого советским истребителем Су-15, пилотируемым майором Геннадием Осиповичем, был сбит "Боинг-747" южно-корейской авиакомпании (Korean Air Lines). Самолет, по мнению Николая Васильевича, прошел вблизи советских военных объектов на полуострове Камчатка. Он утверждал, что было несколько неудачных попыток принудить его к посадке на советской территории либо в Ключах, либо в Елизово. А в районе Сахалина две ракеты Р-60 сработали как надо, "Боинг-747" был сбит и упал в море к юго-западу от острова Сахалин. При крушении никто не выжил. О том, что среди жертв был депутат Палаты представителей Конгресса США Ларри Макдональд, тогда никто не говорил. И что на борту были 246 пассажиров и 23 члена экипажа тоже умалчивали. Лишь сказали, что летел по маршруту Нью-Йорк - Сеул (с дозаправкой в Анкоридже), отклонился от курса на 500 километров в сторону границы СССР. Основная версия советской стороны причин произошедшего - провокация со стороны спецслужб США.

Но а что же летчик самолета Су-15 Геннадий Осипович? Разве он не видел, что сбивает пассажирский самолет? Этот вопрос мы задавали друг другу и тогда ответа не находили.

Итак, раннее утро 1 сентября. Экипаж, в котором бороздил небо автор этих строк, в то время без конца летал с Сахалина на Курилы и обратно. А 2 сентября мы видели Геннадия Осиповича на аэродроме Сокол. Он стоял в окружении пилотов и, все еще находясь в эйфории от происшедшего, рассказывал, как была поднята дежурная смена истребителей, в которой нес службу он, как увидел самолет и сбил его. Многие подробности тогда не звучали. Мне их пришлось собирать по крупицам из разных источников, из уст очевидцев, оброненных фраз командиром 40-й истребительной авиационной дивизии в Войсках ПВО страны на Дальнем Востоке генерал-майором Анатолием Михайловичем Корнуковым, которого мы возили из Хабаровска на Сахалин и обратно для того, чтобы в штабе армейской авиации он писал объяснительные об этом тяжелом летном происшествии. Как видно, наши спецслужбы уже поработали со всеми должностными лицами, научили, что говорить, а о чем скромно помалкивать.

 Су-15 Геннадия Осиповича, вооруженный 23-миллиметровой пушкой и двумя ракетами "воздух - воздух" пилоты называли "голубем мира". С таким боезарядом он не представлял особой опасности противнику. Однако благодаря трем подвесным бакам мог оставаться в воздухе около часа. Этого времени вполне хвата-ло, чтобы подняться воздух, найти цель, вступить с ней в бой, уничтожить и вернуться на базу. Оператор, глядя на экран радиолокационной станции, не увидел значка, по которому определялось свой это или чужой самолет. И он вслух сказал коллегам:

- Внимание, чужак в нашей зоне ответственности! - И посмотрел на часы. На Сахалине было около шести утра.

Геннадию Осиповичу и остальным на аэродроме Сокол известно было немного, что "цель 6065" (так ее обозначили диспетчеры) находится где-то над Охотским морем. Какой это самолет, бомбардировщик или гражданский - этого никто не знал, но все понимали, 500 километрами южнее пролегает воздушная трасса для иностранных гражданских воздушных судов, следующих на Корейский полуостров. Никто на командно-диспетчерском пункте не высказал догадки, что это может быть пассажирский лайнер.

Полки дивизии, подчиненные комдиву Корнукову, дислоци-ровались на Сахалине и на Курильских островах, а также в Советской Гавани. Он отдал приказ о пресечении этого полета самостоятельно. И это про него можно было сказать, лично ответственен, поскольку командование штаба армии, расквар-тированное в Хабаровске, вдруг превратилось в мямлящее существо, которое не рискнуло взять ответственность на себя.  Как напишут позже мои собратья по перу, Анатолий Михайлович никогда не уклонялся от прямых вопросов и не врал на тему о сбитом "Боинге-747", уверенный в том, что его приказ был основан на нормах советского и международного законодательства.

- Да провокация это со стороны американских спецслужб, - утверждал он, - рассчитанная на обнаружение ракетных точек нашей ПВО. США никогда не хотели с нами мира, ухудшение советско-американских отношений их устраивает.

Кстати, как утверждается в некоторых источниках, за решение сбить "Боинг-747" Корнуков не был ни награжден, ни наказан.

 Следом за Осиповичем взлетел второй перехватчик "МиГ-23" с мощным огневым вооружением. Диспетчер навел их на цель. Кстати, Анатолий Михайлович в первые минуты тоже понять не мог, что происходит. Чужой самолет летит прямо на остров. Выглядит как-то сомнительно, и генерал не верил, чтобы пилот чужого лайнера был идиотом, вот так лез на рожон. Кто-то на диспетчерском пункте даже предположил, может, это кто-то из наших? Блуданул экипаж, а теперь берет правильный курс.

Генерал Корнуков говорил по телефону командиру полка авиабазы Сокол:

- Нарушитель пересек государственную границу. Это реальная цель! Действуйте с полным осознанием ситуации! Отдайте приказ Осиповичу преследовать и опознать ее. Пусть держится на расстоянии, гарантирующем нанесение удара.

Осипович различил в 15 километрах впереди справа на ночном небе неясную точку. Су-15 выполнил вираж и пристроился позади "цели 6065", чуть левее - из опасения, что на самолете-нарушителе могут быть хвостовые пушки.

- Цель наблюдаю, - доложил он на землю.

По аэронавигационным огням Осиповичу было понятно, что это достаточно большой реактивный самолет, явно не истребитель. И не бомбардировщик, поскольку фюзеляж слишком широкий. Первой его мыслью было: "Да наш это транспортный самолет. И он проверяет боеготовность войск ПВО". Такое ранее случалось. Однако докладывать о своих мыслях на землю не стал.

- 805, прицел готов к работе? - спрашивает наземный диспетчер у Осиповича.

- Так точно!

И вот когда бортовой прицел приведен в состояние готовности, из безликой точки самолет рейса 007 на экране превратился в цель.

С земли сказали:

- Цель стратегическая. Навести системы вооружения. При нарушении границы - уничтожить. 

Осипович выполнял команды. Теперь его истребитель-перехватчик - оружие со снятым предохранителем.

Генерал Корнуков уже не сомневается, что перед ним вражеский самолет. И все же сказал:

- Запросите у истребителя: сколько инверсионных следов оставляет цель? Если четыре - это RС-135! Живее, поторапливайтесь.

-  805, можете вы определить тип самолета? - спрашивает диспетчер.

- Не могу, - доложил на землю Осипович, - он летит с мигающими огнями.

Никто в тот момент не подумал о том, что это весьма странное поведение для самолета, выполняющего секретное задание. Советские офицеры хорошо знали, что самолеты-разведчики RC-135 дружелюбием не отличались и вплотную подходили к нашим рубежам. Из-за них совершены сотни боевых вылетов дежурными сменами истребительной авиации, потрачено немало финансовых средств.

В некоторых источниках рассказывается о том, что при расшифровке переговоров пилотов самолета-нарушителя с другим бортом, следующим следом одним с ними маршрутом, допускается, как сказали бы блатные по фене, непонятка. На одной и  той же высоте у них разный по силе ветер. Ни диспетчер, ни сами пилоты не обращают на это внимание…

В этот момент в наушниках раздается:

- 805, настроить радары!

Майор Осипович выполняет команду с земли, делает рывок вперед. Теперь его радары работают с повышенной точностью. С земли снова запрашивают:

- 805, видите цель?

- Наблюдаю визуально и на экране радара, - отвечает, Осипович.

- 805, запросите цель!

Это означало, что Осиповичу по аппаратуре "свой - чужой", которая излучает на определенной частоте код, должен был определить принадлежность борта, или запросить у него пароль.

- "Цель 6065" на сигнал не реагирует.

- Навести системы вооружения! - приказали с земли.

- Системы вооружения наведены, - ответил майор Осипович.

- Приготовиться к стрельбе.

- Вас понял, - ответил Осипович.

В этот момент Корнуков доложил по телефону в штаб округа, что отдал приказ об огневой готовности.

Генерал лейтенант Каменский приказал ждать:

- Сперва выясните, что это за объект. Может, это какой-то гражданский самолет.

В 6 часов 16 минут "Боинг-747" рейса 007 пересекает незримую линию, отделяющую Советский Союз от остального мира. Теперь он незаконно находится в воздушном пространстве нашей страны, совсем близко от острова Сахалин. И все, кто находится на командно-диспетчерском пункте аэродрома "Сокол", думают об одном и том же: легко сказать, выясните, что это за объект, сделать это  намного сложнее. Генерал Корнуков тоже нервничает:

- У нарушителя горят навигационные огни?!

Осипович отвечает:

- Горят.

С земли поступает еще один приказ генерала:

- Произвести предупредительные выстрелы из пушки.

Осипович на рукоятке управления самолетом нажимает кнопку или, как говаривали раньше, гашетку. В пушке Су-15 только бронебойно-зажигательные снаряды, которые без трассеров. Трассер в ночном небе видно как ту же осветительную ракету. Увы! Таковых в пушке нет. А звук от выстрелов на борту самолета-нарушителя вряд ли кто услышит. Т-р-р-р-р! Т-р-р-р! Скорострельная пушка выплевывает с фиолетовым высверком снаряды, но кто их видит? Корейский борт с этой минуты обречен быть сбитым, ему остается лететь в советском воздушном пространстве несколько секунд.

Для майора Осиповича это время волнения и злости, не могут на земле принять грамотное решение, например, посадить чужой самолет на аэродроме Сокол.

- 805, цель нарушила государственную границу, уничтожить цель! - Генерал Корнуков кричит еще раз: - Повторяю боевую задачу: огонь ракетами! Огонь по цели 6065! Уничтожить цель!

- К стрельбе готов, - ответил майор Осипович.

У него все-таки подрагивали руки. Он, наверное, все же понимал, что там люди, что после выстрела их никто не опознает, похоронить будет нечего. А может, все выполнял в автоматическом режиме, как учили на многочисленных тренажах.

В 6 часов 25 минут 31 секунду Осипович нажимает кнопку "пуск", из сопла ракет вырвалось ослепительно белое пламя, от Су-15 отделились две болванки, снизились, потом обогнали самолет, оставляя белесые следы инверсии. Как говорили мне потом пилоты:

- Вес такой болванки около 250 кг, дальность полета до 18 километров, скорость до 2000 км/ч. В боеголовке ракеты содержится 20 кг взрывчатого вещества и 1400 стальных осколков. При взрыве осколки летят вперед по ходу движения и поражают широкий воронкообразный сектор.

Одна из ракет на счастье пассажиров "Боинга-747" исчезла в ночном небе, что-то не сработало. А вторая исправна… "Боинг-747" получил мощный пинок в корму. Взрыв. И осколки прошили самолет, как игла швейной машинки ткань. Самолет разгерметизировался, оставшиеся после взрыва в живых получили мощнейший удар по перепонкам, у кого-то потекла кровь из ушей. От этого сразу тупеет мозг, никто не понимал, что происходит.

Скорость самолета в то же время была более 500 км/ч. Все, что не зашвартовано и не привинчено к полу, сейчас же, будто пылесосом, отсосано за пределы фюзеляжа. Подносы с завтраком, обувь, одеяла, ручная кладь, одежда - все улетело в холодные небеса. Туда же высосаны не пристегнутые ремнем безопасности пассажиры, стюардессы, маленькие дети, сидевшие на руках родителей.

- Цель уничтожена, - доложил диспетчеру майор Осипович.

- Курс 360 градусов, заходите на посадку.

А наземные службы сообщили:

- Цель исчезла с радаров.

В 6 часов 43 минуты Осипович приземлился на аэродроме "Сокол". А его с нетерпением ждет к телефону генерал Корнуков, который хочет получить информацию из первых рук.

- Доложите-ка все, что вы видели сами!

Майор Осипович рассказал, что произвел выстрел обеими ракетами, а из пушек. дал два залпа, что на самолете-нарушителе никакой реакции не последовало. По форме самолета он не мог определить его тип, а видел лишь большой самолет, когда он, сбитый, "посыпался" в море. Навигационные огни были включены.

Что чувствовали в это момент генерал Корнуков и все, кто участвовали в операции по пресечению полета нарушителя государственной границы СССР? В частности, он понимал, что придется не раз и не два объясняться с высшими сановниками, а чем все обернется, знал теперь только Бог. А еще понимал, что эта катастрофа в истории авиации навсегда вписана в людскую память всех континентов, а имена участников, в том числе и его, будут поминаться в отрицательном контексте. Но генерал Корнуков еще не сказал своего слова. Я, возможно, описывая все это, где-то ошибаюсь или заблуждаюсь, и его правда была бы теперь так необходима…

Как теперь известно, наземные службы Токио отправили тогда в бюро "Кориэн Эйрлайнз" официальное сообщение о бедствии: самолет не вышел на связь, с ним что-то случилось. Команды японской береговой охраны приготовились к спасению пассажиров. 22 корабля и 7 самолетов начали поиск. Как раз в эти минуты Рейс 007 должен был совершить посадку в Сеуле. В 6 часов 50 минут в Японию поступает ответ из Хабаровска: "Нам ничего не известно". И это была правда: к этому времени советские военные сами еще не имеют представления, кого они сбили, и уж почти наверняка ничего об этом не сообщили своим гражданским коллегам, у которых  японские диспетчеры запросили данные об исчезнувшем самолете "Боинг-747".

Вообще, инцидент произошел в символичный для стран, стро-ивших коммунизм, день: во всех государствах социалистического лагеря 1 сентября как раз отмечали Международный день мира. В руководстве ЦК КПСС этот звонок расценили как неприятный, оттуда велели Министерству обороны самому отвечать за трагическое происшествие, коль в этом замешаны его подчиненные - летчики ПВО.         

ТАСС несло несусветную чушь о падении лайнера, не сообщив о том, что русский летчик сбил гражданский южноко-рейский лайнер. Мир буквально был взорван этим происшествием. Наши о ракетах - молчок.

Кремлевские обитатели, конечно, понимали насколько трагич-ная обстановка - 269 человек убито в мирное время. Надо было выкручиваться, и тогда прямо по ходу действия была придумана версия, согласно которой южнокорейский пассажирский самолет выполнял над территорией Советского Союза шпионское задание Центрального разведывательного управления. Американская военщина намеренно использовала пассажиров как щит, чтобы тихой сапой пролететь над ультра секретными советскими военными объектами. В социалистическом лагере праздновали победу, что в очередной раз проде-монстрировали проклятому империализму свою волю. Дескать, неча соваться с грязным рылом в калашный ряд.

Через шесть дней после катастрофы на пресс-конференции, демонстрируемой по центральному телевидению СССР, которую мне удалось посмотреть, начальник Генерального штаба маршал Николай Огарков доказывал возле огромной цветной карты Дальнего Востока, что "я не я и хата не моя".

Он говорил, что погранвойска уничтожили самолет-шпион. Тут было сразу две неправды. Не погранвойска, а самолет ПВО и не шпион, а гражданский самолет. Огарков утверждал, что южнокорейский лайнер время от времени осуществлял "маневры расхождения" для встречи с другим самолетом-шпионом, но из радиосообщений советских пилотов следует, что самолет летел строго по маршруту. Огарков говорил, что нарушитель был без сигнальных огней. Да вот неправда ваша, пилот Су-15 Осипович своими глазами видел навигационные огни так и неопознанного им самолета. Николай Васильевич еще заявил, что советские истребители пытались связаться с нарушителем на междуна-родных частотах для экстренных сообщений, а Осипович и летчик МиГ-23 во время полета разговаривали только с землей. На этой же пресс-конференции журналисты уличили маршала в проти-воречиях, он всячески выкручивался, делал сногсшибательные заявления.  Николай Васильевич сильно заврался, на него было жалко смотреть. Бедный, он отдувался за всех, кто виноват в этом трагическом эпизоде, происшедшем в рамках холодной войны. Самолет необязательно было сбивать, его можно было принудить к посадке, как это было несколько лет тому назад на острове Курильской гряды Итурупе. Тогда американский самолет, везший солдат на вьетнамскую войну, также нарушил наше воздушное пространство. Его перехватили и посадили на аэродроме острова Итуруп. Солдаты вышли из самолета, глянули кругом и сказали: "Русские какие хитрые, все спрятали под землю, наверху оставили только лачуги". Да какое там "хитрые", просто островами никто никогда не занимался, ничего там хорошего, кроме пятиэтажек, не строили до сегодняшнего дня. Американских солдат кормили в военной летной столовой, а после они гадили где попало, потому что даже туалет был один, возле стартово-командного пункта, но к нему очереди не стояло, потому что загажен он был основательно…

Поиски сбитого самолета велись неподалеку от острова Монерон. Наши знали точное место падения, но и тут промолчали.

Советские начальники с большими звездами думали, что в водах Японского моря не возможно найти хоть какие-то следы совершенного преступления. Но наши же водолазы выловили три тела. Не дай Бог видеть обломки разбившегося самолета и трупы. Мне не раз приходилось на это смотреть потом в Афганистане. Кажется, даже само сердце рвется от страха и боли за погибших. Троих нашли, а остальные тела, к огромному горю родственников, с трепетом в душе ожидавших результатов в городах Южной Кореи, так и не были обнаружены. Наши все срочно засекретили, к месту падения самолета никого не подпускали. Вместо красных флажков стояли военные корабли и подводные лодки, предуп-реждающие: сюда заходить нельзя. Найденные трупы, обломки, вещи пострадавших были отправлены для экспертизы в Хабаровск.

В советских и иностранных газетах того времени писалось, что 26 сентября 1983 года советские представители передают японским и американским официальным лицам 60 небольших фрагментов корпуса самолета и 18 предметов, в которых были опознаны личные вещи пассажиров. В течение последующих десяти лет мировая общественность не получила от Советского Союза никаких новых сведений об этом инциденте. На самом же деле через месяц после катастрофы к месту падения южнокорейского самолета подошло учебное судно по подготовке гражданских водолазов "Михаил Мирчинк". На 180-метровой глубине они находят на скопление фрагментов самолета. Все это было снято на кинопленку и фотографировано. Обнаружены и подняты на поверхность оба "черных ящика". Дешифровка заняла немало времени, но кое-что удалось узнать. По крайней мере, что лайнер был сбит и что капитан корабля Чон Бюн Инь "не проконтролировал работу инерционной навигационной системы и автопилота. Как сообщили специалисты Британского научно-исследовательского авиационного совета, "сами по себе приборы и агрегаты работали нормально, но не были связаны между собой". Это и стало причиной отклонения от курса.

И хотя американцы всех громче кричали о советской военной угрозе, рыло и у них было тоже в пуху. Они не смогли предо-ставить в распоряжение комиссии оригиналы собственных магни-тофонных пленок, на которых были записаны радиопереговоры наземной станции на Аляске, - эти пленки якобы не сохранились. Однако, как пишут многие исследователи этого инцидента, на магнитофонной записи диспетчерских служб гражданского центра контроля за воздушными маршрутами в Анкоридже экспертам удалось расслышать слова: "Кто-то должен их предупредить". Это могло относиться к заблудившемуся южнокорейскому самолету. Но американцы не предупредили корейского летчика об отклонении от курса.

Они помалкивают еще о том, что там же барражировал самолет спецслужб США - разведчик RC-135. Сейчас я могу разве только предположить, что он действительно мог пристраиваться к гражданскому борту рейса 007, чтобы собирать данные о ПВО СССР. Кстати, это в те времена делалось очень часто. Я летал на бомбардировщиках Ту-16, к нашему борту пристраивались американские "фантомы". И шли с нами к нашей границе. Попробуй ПВО сбить такого удальца, "тушку" заденешь.

 

                      Трагическая точка

 

Вот что через двадцать семь лет после этой страшной катастрофы рассказал мне подполковник ВВС Лев Егоров, ныне проживающий в Люберцах, тогда старший лейтенант, помощник командира воздушного судна:

- На следующий день 2 сентября 1983 года на самолете Ан-24, где я был помощником командира экипажа, повезли заместителя командующего

1 Воздушной армией на Сахалин. Не помню, кто это был. Главное, прилетели, а Геннадий Осипович на стартово-командном пункте сидит руководителем полетов. Эх, заместитель командующего как раскричался на тамошнего командира полка: "На Сахалине население на две трети корейцы, вы ох..., поставили мужика РП! Убрать его с острова! Немедленно!".

Он был прав, потому что у военных летчиков с корейцами и ранее имели место стычки. Ради предосторожности местным пилотам и нам, прилетным экипажам, разрешено было носить с собой оружие на случай, если дойдет до перестрелки. Также было, когда в 1976 году Миг-25 на взлете протаранил в Чугуевке автобус. На скорости в 300 километров в час самолет не захотел отрываться от бетонки, летчик решил тормозить, но куда там. Миг-25 прошил автоматическое техническое устройство, состоящее из сетки, выкатился за пределы взлетно-посадочной полосы и попер на автобус, проходящий по дороге. Водитель автобуса даже притормозил, чтобы посмотреть, что будет. Было плохо и страшно. Самолет влетел в салон автобуса. Все, кто в нем сидел, погибли. Собственно они увидели свою смерть. Пилот остался живой. И гражданское население Чугуевки нередко вступало с нами врукопашную. Как Александр Фадеев, родившийся в этих местах, был агрессивен к своим собратьям по перу, если они не поддерживали советскую власть, так и его земляки устроили бойкот всем, кто носил фуражку с голубым околышем. Нам тогда начальником штаба полка тоже было предписано носить пистолеты, но применять их в крайнем случае, если жизни угрожает опасность.

Однако корейцы, проживающие на Сахалине, какого-то особого рвения мстить в сентябре 1983 года не проявили. Очевидно, тоже не понимали, что и как произошло.

- Геннадия Осиповича направили к нам на борт для того, чтобы срочно уматывал с острова, а экипаж Ан-12 забрал его скарб и семью, - говорил далее Лев Егоров. - Да вот опять проблема, куда везти? В Хабаровске тоже корейцев полно. В гостинице враз замочат. В казарму к солдатам поселить? Так туда они первым делом наведаются. Я предложил переночевать у меня дома. Дали двух бойцов с автоматами, один подъезд охранял, второй в квартире около входной двери ночь просидел. Мою жену Надежду чуть Кондратий не хватил. Она с вопросами, а я ей: "Ответы будут завтра". Всю ночь мужской компанией просидели на кухне. Сколько выпили не помню, но много. После первой Гена Осипович рассказал, как все на самом деле было. Он не знал, какой борт вторгся в наше воздушное пространство. Нарушитель или же заблудший самолет? Этот вопрос вертелся у него в голове, когда бежал к своему Су-15 по тревоге. При взлете дежурной смены никто не знал, по реальной цели их подняли или это учения. Правда, рядом с Сахалином проходила международная трасса. Иностранные самолеты летали по ней. Да вот вдруг по непонятной причине один из них пошел с курсом прямо на Сокол. А этот военный аэродром (я даже сейчас помню) всего 42 километра севернее Южно-Сахалинска. О чем тут думать? В помощь Гене подняли еще пару Миг-23 со Смирныха (тоже на Сахалине). Вот таким составом и догнали "Боинг-747" в нейтральных водах.

В пассажирском "Боинге-747" горели иллюминаторы, люди пили кофе, смотрели телевизор, кто-то читал, а кто-то потом так и не узнал, что произошло, потому что спал и уже не проснулся.

- В это время Гена на своем "голубе мира" сел ему на хвост. С МиГ-23 ведущий со Смирныха  открытым текстом передает Гене: "Я тебя и чужака наблюдаю визуально. Уйди в сторону, я его долбану". "Да я его тоже наблюдаю", - ответил Осипович. Конечно, у него были сомнения. Видел он ранее американские "Аваксы", самолеты-разведчики РС-135, истребители в нейтральных водах, американские пилоты сжимали руки в приветствиях. И отваливали в сторону нейтральных вод, если он им грозил кулаком. А этот летел откровенно с проблесковыми маячками, при полной иллюминации. Гена подумал, что маскируется гад под гражданского, а сам разведывает наши секреты. Вот так мы были воспитаны. Он доложил на стартово-командный пункт, что наблюдает "Боинг-747", весь в огнях, как елка на Новый год. А что творилось на земле? Хабаровск кричит по "засовской" связи: "Что делать?". А московские боссы засунули в уши бананы, молчат, не берут на себя ответственность. Понятно, не каждый день "боинги" наш суверенитет нарушают. У Гены от тишины в эфире (с его слов) кожаная куртка от пота промокла. Ведь если что, он будет крайним, его поставят к стенке. По команде с земли влупил две очереди перед носом нарушителя. И надо было видеть его лицо, когда он произнес фразу:

- Суки, хоть бы один трассер вложили в патронную ленту...

Здесь нужно маленькое разъяснение. Патроны в ленту набиваются машинкой Сластина (был такой техник в бомбардировочной авиации, который ее изобрел) в такой последовательности в зависимости от задания: один бронебойно-зажигательный, два осколочно-фугасно-зажигательных и один осколочно-зажигательный трассирующий. Но группы вооружения от этих правил нередко отступали, набивали ленту теми снарядами, которые были в наличии, поэтому в этот раз трассирующих в пушке Осиповича не оказалось.

- Вот так мы готовили дежурные смены, - резюмировал Лев Николаевич Егоров. - А на следующий день на разборе по телевидению говорили, что он дал две предупредительные очереди трассирующими снарядами. Это оправдание - откровенная ложь. Противно было слушать.

Потом поступил приказ с земли о "пресечении несанкцио-нированного полета нарушителя". Истребитель Су-15 произвел пуск ракеты с радиоэлектронной головкой наведения. Она ушла куда-то вверх и влево. Так за столом говорил Геннадий Осипович. Он подумал тогда, что на "Боинге-747" включили противоэлек-тронную защиту. И выпустил вторую ракету с тепловой головкой. Лев Николаевич добавил к вышесказанному:

- Она в хвост влетела. Через несколько минут "Боинг-747" упал в море недалеко от острова Монерон. 269 человек, в том числе экипаж, находившиеся на борту самолета, погибли. Да, когда "Боинг-747" был сбит, мы в это время тоже в воздухе были, даже пытались послушать весь этот сыр-бор. Но куда там. Во-первых, далеко, мы уже прошли Иннокентьевский (расположен недалеко от Советской Гавани), во-вторых, они работали на частоте наведения, все время прослушивать не будешь, надо работать на той, которая в плане полета. Чуть позже наш радист доложил: "Все, истребители сбили чужака и сели". В эфире была полнейшая тишина... Геннадий развернулся и с чувством выполненного долга пошлепал домой. Со стороны Японии зашевелились, даже вышли какие-то быстроходные плавсредства. Но погранцы их пугнули, а место падения "боинга" оцепили. Японцы и американцы официально предложили свою помощь. Нашим деваться некуда, не отказались.

Здесь и родился временный город из морских судов в районе южной оконечности Сахалина, в Татарском проливе. После этого экипажи, в том числе и тот, в котором летал автор этих строк, практически каждый день бывали на аэродроме Сокол. Ночью взлетаем, иллюминация в месте поиска, как на Красной площади. Японцы приплыли, подкрасили водичку, определили точное направление течения. А наши водолазы нашли обломки "Боинга-747" и человеческие тела. Они же выловили трупы. Все приборы подняли с морского дна, включая бортовые самописцы ("черные ящики"), на поверхность. Однако доступа к ним мировая общественность вплоть до 1993 года, пока президент Борис Николаевич Ельцин не дал добро, не имела.

 - Мы отвезли покойников с Сахалина в Хабаровск в резиновых мешках, наполненных морской водой, которую нужно было периодически менять, - говорил Лев Николаевич. - Перевозка и все остальное осуществлялись при обязательном присутствии особистов...

А закончил свой рассказ он таким эпизодом:

- После бессонной ночи на следующий день 3 сентября 1983 года на санитарной машине (хотя под окном стояла "Волга" из штаба армии) мы вывезли Геннадия Осиповича на Большой аэродром. А потом другой экипаж доставил его с семейством по "зеленой улице" из Хабаровска в Ростов-на-Дону.

Позднее майор Осипович был награжден орденом Красной Звезды и продолжал службу в одном из летных училищ на юге страны.

Это трагическое происшествие вызвало огромный резонанс в мире, серьезно обострило и без того сложно-натянутые, если не сказать более, отношения между США и СССР. Ору в прессе было много. Весь капиталистический мир резко осудил действия тогдашнего руководства нашей страны. Американцы не преминули заодно припомнить нам ввод войск в Афганистан.

Тогда же согласно приказу министра обороны СССР заменили самолеты МиГ-21 и МиГ-23, базировавшиеся на Курилах и Сахалине, на более современные МиГ-31, у которых дальность полета и скорость отвечали современным требованиям.

И что же, на этом все? Нет-нет. Из многих источников извест-но, что Международная организация гражданской авиации (ИКАО) провела два расследования: одно непосредственно после катастрофы, другое - спустя около десятка лет. Как сказано выше, в 1993 году в данную организацию Россия передала копии записей контрольной аппаратуры и всех переговоров между командными пунктами на Дальнем Востоке в ночь с 31 августа на 1 сентября. Записи бортовых самописцев "Боинга-747" показывают, что он "все время летел с постоянным магнитным курсом 245 градусов" на автопилоте. Пилоты были "спокойны и вели обычные разговоры вплоть до попадания в самолет ракеты". Об отклонении от маршрута или о том, что они видели советский перехватчик Су-15, контрольная аппаратура не зафиксировала.

Сейчас во многих средствах массовой информации пишут так, что обе комиссии сделали вывод - наиболее вероятной причиной отклонения от маршрута полета было то, что пилоты корейского борта неправильно настроили автоматическую систему управления самолетом, а в течение полета не выполняли "надлежащих корректировок для уточнения текущих координат". И конечно, нарушение воздушного пространства СССР было неумышленным, то есть в действительности корейский авиалайнер "Боинг-747" не участвовал в разведывательной операции. Из выводов комиссий следовало, что это вина корейского экипажа, который демонстрировал всему миру свою некомпетентность и халатность.

Геннадия Осиповича иностранные комиссии к расследованию не привлекали ни в первый, ни во второй раз. Это уже советско-российские спецслужбы, скорее всего, не дали. А то еще разболтает нашу военную тайну. А может, он и не нужен был никому. Однако винить его мы не вправе по той самой причине, что понимаем - присяга есть присяга, и нарушившего ее ждет суровая кара. Так в ней, принятой Верховным советом СССР, тогда было записано.

Через два года в СССР к власти пришел М. С. Горбачев, начались перемены в отношениях двух формаций - капиталистической и социалистической. А что касается сбитого "Боинга-747", то была трагическая точка в холодной войне между двумя сверхдержавами - СССР и США.

 

Окончание в следующем номере

Comments