Юрий БЕЛИНСКИЙ

 

Философия дома, в котором живем

 

Хорошая книга не способна ответить на все наши ожидания. Она должна поставить перед нами вопросительные знаки. Найти на них ответ дано далеко не многим. Новая книга стихотворения Юрия Белинского - не для разового прочтения. Композиционно она выстроена как поэтическая повесть, а стихи, как правило, мы читаем с последней или случайно распахнувшейся страницы.  Если действительно, как сказал поэт Василий Симоненко «Поэзия это уникальный жест на утонченность духа и натуры», кто же он тогда – наш современник. Давайте не будем олицетворять его с поэтом Юрием Белинским.

Вот стол – и поверхность на диво

Чиста и зеркальна, но с краю

Соринку бы сдуть, но лениво

Лежу и за ней наблюдаю.

Что же произошло с человеком, который до политического перелома в стране, (стихотворение «Адреса») прошел и проехал по всем городам и весям Советского Союза, и в каждом городе или селении оставил не только друзей, но и частицу своего сердца? Сегодня он, якобы, тоже движется, но куда?

«Что там за село» - вопрошаю

Идущих с парома за мной.

Идущий рядом паренек, на ушко поэту шепчет:

Село это – «Бездна»,

Вам в бездну, так нам по пути?»

По пути несомненно и с теми, кто обгоняет поэта на джипе, яхте, или самолете. С той лишь разницей, что в «Бездну» они попадут раньше, чем бредущий пехом поэт.  Но первым туда попадает смельчак, отважившийся шепнуть на ухо поэту, что «все мы идем в «Бездну».

Назад я смотрю, чтоб ответить,

Смотрю... А парнишки-то нет.

Но дальше ни много, ни мало

Иду я. И люди сквозь лес

Идут как ни в чём не бывало.

Как, будто никто не исчез.

В этом номере «Экумены» опубликована статья Андрея Снегина «Комсомольск прошлых лет». В ней много и на мой взгляд справедливо говорится о сталинских репрессиях, и ни слова о репрессиях времен Брежнева. !же в начале восьмидесятых в российских тюрьмах были уничтожены десятки писателей и поэтов, среди них  Василь Стус,  Юрий Литвин,, Олекса Тихий, Валерий Марченко. Так что и сегодня исчезновение кое-что знающего парнишки мало кого удивило.

Мир человека замыкается, в зависимости от дохода, на его квадратных метрах. Без евроремонта – тебя сегодня не поймут. Засучив рукава, поет обустраивает свое гнездышко.

Озираю квартиру затравленным взглядом

И молчу, к зеркалам повернувшись спиной,

Боже мой! Ничего. Человека нет рядом.

Только пьяный сосед шебаршит за стеной.

Но при всем этом, герой Белинского остается оптимистом.

Верю я, что свое назначенье исполнит

Каждый, кто в свои стены вбивает свой быт,

И надеюсь, что Бог нас любовью наполнит,

Потому что иначе, зачем же нам быть.

Философия кокона возводится в ранг любви. И это при всепоглощающем одичании этого самого загнанного в квадратные метры народа.  Именно об этом поет говорит в прекрасном стихотворении о матери.

Старый домик. Тепло и уют,

Дремлет в кресле усталая мать.

Ходят куры и что-то клюют,

И за двор не выходят гулять.

Двор пронизан осенним огнем,

Чем-то куры в углу увлеклись.

Ощущенье такое, что в нем

Доклюют они мамину жизнь.

Доклюют, потому что философия замкнутого пространства приводит людей отнюдь не к божеской любви, а к помешательству.  Закованная в темницу душа ищет выхода, которого, как утверждает поэт в стихотво-рении «Искательство по-русски», у человека нет.

По-русски, собираешься три года,

А иногда и вовсе тридцать лет:

То гнусная на улице погода,

То вовсе никакой погоды нет.

Остается последнее путешествие берегом уставшей от цивилизации реки:

Садимся просто на скамеечку

И обрывается наш след,

И из бутылки, как в копеечку,

Стреляет пробка в белый свет.

Но все когда-нибудь кончается:

И вновь скамеечка одна.

Пустой стакан под ней валяется…

Все лето выпито до дна.

В голове назойливо, как комар, звучат строки из стихотворения Алексея Прасолова:

Ты знаешь что ты человек,

Ты знаешь это или нет?

К сожалению, забывчивыми нас делает время, в котором романтику труда подменила вымывающая из нас все человеческое погоня за наживой. К счастью книга Юрия Белинского дает нам  проблески надежды.

Я не завидую ревниво

Несущим праздность на виду.

А, философствуя лениво,

Легко по золоту иду.

И утомленная природа,

Как будто мысль, обнажена…

Не зря в такое время года

И дети ближе и жена.

И желтых листьев робкий лепет

В пространстве ясном и сквозном

Напоминает жилки трепет

На шее милой перед сном.

А там где жива любовь, всегда присутствует надежда.

Как непримиримый атеист, я убежден что вера и нравственность несовместимые понятия. Без широты знаний не может быть правильных поступков. Современные казаки угрожают мне сожжением на костре, офицер, сосущий на крыльце магазина пиво, хватает меня за плечо за то, что я не ответил на его приветствие «Христос воскрес!». Женщины, у которых я отказываюсь взять брошюрки с надерганными из Библии нравоучениями, угрожают мне божьей расправой. Для верующих не существует заповеди «Не убий!» Религия и власть делают нас безнравственными, вбивая в мозги сотни раз искаженные сказки из истории еврейского народа. Нравственность – это прежде всего знания, знания, приносящие пользу всему человечеству, а не кучка лицедеев, мечтающих уничтожить все библиотеки мира, как они не раз уже это проделывали.

Вся нравственность новоявленного верующего показана в стихотворении, которое прислала  в «Экумену» хабаровчанка Лидия Захарова.

***

Я сотни любовников перебрала

Пока до печальных седин дожила,

Стою перед зеркалом, - веко дрожит:

Сегодня на зов мой никто не бежит.

Я в церковь пришла, я, молясь на кресты,

Втайне проживала былые мечты:

Любовные сцены в ночной тишине,

Свиданья, разлуки, тусовки на дне…

Внезапно в мерцании стекол и свеч -

Глаза Иисуса и тихая речь:

-Меня возлюби, как тебя я любил,

Когда одиноким на крест восходил.

Слетают слова из сияющих уст:

Он в ложе моё приходил, Иисус!

Он славный любовник, в нем столько всего…

Всю жизнь среди многих искала его.

В любви к Иисусу я стала святой,

В сердцах проклиная свой век золотой…

Спрашиваю у знакомого коммуниста, как он воспринимает заявление Зюганова о поддержании православия, забыв Ленинское «Религия – опиум для народа». Оказывается – это борьба за ректорат. Опять – ложь.

На фоне беспардонной лжи, льющейся со всех источников СМИ, жемчужинами сияют стихи пока еще живущих на земле настоящих поэтов. Юрий Белинский один из них.

                                                  Александр Лозиков

 

Мама

 

Пол-России я исколесил,

Даль меня от дома отрывала...

Мама! Я не самый лучший сын,

Ты меня прости за это, мама!

 

Много испытать мне довелось,

Долго через сердце просквозило,

Чтобы надо мной рассеять злость,

Мама, ты единственная сила!

Я могу от боли ошалеть,

Так нелепо всё перемешалось!

И никто не хочет пожалеть,

Мама, ты единственная жалость.

 

Громкими литаврами звеня

Или лишь позвякивая слабо,

Как бы жизнь не славила меня,

Мама, ты единственная слава!

 

Будет ли любовь в моей судьбе,

Или же печальнейшая повесть.

Если я забуду о тебе,

Мама, ты единственная совесть.

 

Жизнь спешит во сне и наяву,

Всё приобретает быстротечность,

Но, пока на свете я живу,

Мама, ты единственная вечность!

 

Песенка

 

Новой истины я не открыл

Новой ереси я не изрек.

Ничего из земли не отрыл,

Ничего из небес не извлек.

 

Появился я, видимо, зря

В этот мир на твердыне земной

И на небе высоком заря

Появляется зря надо мной.

 

Я не знаю, каким надо быть,

Как и все, я бываю любым,

Но живу для того, чтоб любить

И еще, чтобы знать, что любим.

 

Чтобы чувствовать нежность в крови

И любимую видеть в окне.

И еще - чтобы верить любви

И она чтобы верила мне.

 

Лишь поэтому день ото дня

Я себя в этой жизни терплю.

« Что ты делаешь?» - спросят меня,

Я вот так и отвечу: « Люблю!»

 

Обыватели

 

В нашей маленькой квартире

И вода, и газ, и свет.

Мы в её уютном мире

Оттрубили десять лет,

 

А ведь думали когда-то,

Что не сможем быт стерпеть,

Что сбежать решим куда-то

И куда-то улететь...

 

Но теперь иную долю

Мы несём в себе легко.

И не надо нам на волю,

И не надо далеко...

 

Пахнет мылом от пелёнок,

На плите вода гудит,

На горшке сидит ребёнок

И на нас с тобой глядит.

 

У стены кровать и столик,

За стеной корявый клён,

А за клёном старый дворик,

Наш с тобой микрорайон.

 

Мы теперь довольны этим

И на быт светло глядим...

Никуда мы не уедим,

Никуда не улетим.

***

Приморский городишко

Распахнут, как душа -

Лежит в шезлонге книжка,

Страницами шурша.

 

Черта береговая

Стремится, как судьба,

Как трасса беговая,

Здесь перегнать себя.

 

И нет здесь чьей-то воли,

Чтоб высчитать в строку,

Как много смыли волны

Следов на берегу,

 

Как много взглядов грустных

И стихотворных строк

Поэтов захолустных

Ушло в морской песок.

 

И я сюда, похоже,

Свою не пряча прыть,

Явился для того же,

Чтоб всё в песок зарыть.

И тоже не скрываю,

Что до смерти влюблюсь,

И душу раскрываю,

Как домик свой моллюск.

 

***

Над берегом вьётся ворона,

Комар присосался к виску.

Схожу я на берег парома

И быстро иду по песку.

 

И взглядом по берегу шарю,

И видя дома стороной,

«Что там за село?» - вопрошаю

Идущих с парома за мной.

И тут же меня нагоняет

Высокий, как жердь, паренёк

И голову так наклоняет

Ко мне, чтоб услышать я мог.

 

И слышу я то, как любезно,

Мне вслед продолжая идти,

Он шепчет: «Село это - Бездна,

Вам в Бездну?.. Так нам по пути...»

 

Иду и вздыхаю: «О, боже!»

Однажды из бездны к звезде,

Казалось, я вырвался всё же,

Но бездна, как видно, везде...

 

Умом успеваю отметить,

Что мной взят обратный билет.

Назад я смотрю, чтоб ответить,

Смотрю... А парнишки-то нет.

 

Но дальше ни много, ни мало

Иду я. И люди сквозь лес

Идут как ни в чём не бывало.

Как, будто никто не исчез.

И солнце сияет за дымом,

И время спокойно течёт...

Но я-то ведь помню, что был он,

Парнишка, любезный, как чёрт.

 

***

Зачем по пляжу поздней осенью

Идём с тобой наискосок?

И как земля на поле с озимью

Хрустит под пятками песок.

 

В далёкой дымке птицы сгинули,

Когда их время истекло,

А мы с тобой одежды скинули,

Как будто нам идти тепло.

 

На берег волны огрызаются,

Крутыми гребнями грозя.

И плавки в бёдра нам вгрызаются,

Как ветер утренний в глаза.

 

Под кромкой суши пена корчится,

Под нею порванная сеть,

Не знаем мы, чего нам хочется,

И нам не хочется хотеть.

 

Садимся просто на скамеечку

И обрывается наш след,

И из бутылки, как в копеечку,

Стреляет пробка в белый свет...

 

Но всё когда-нибудь кончается:

И вновь скамеечка одна.

Пустой стакан под ней валяется...

Все лето выпито до дна.

 

Трактир

 

Все начинается в трактире,

Как и положено, с тоски

От беспорядка в этом мире,

Разбитом нами на куски.

 

Все начинается с застолья,

С речей о том, что "всё не то",

Затем хватаем в руки колья –

И выясняем кто есть кто...

 

В трактире в час, покуда кисли

В тарелке щи и прела выть,

Дошел Раскольников до мысли

О том, что может он убить.

 

В трактире суть нашел ярыжка...

И из трактира, наконец,

Ступил на тракт Распутин Гришка,

Чтоб превратить в трактир дворец.

 

Пусть будут ломаны суставы,

И пусть потоп произойдёт,

А нищий самый у Заставы

Трактир никак не обойдёт...

 

И я в трактир с утра подался.

И вышесказанному в лад.

Едва в него уже пробрался,

Меня задел какой-то гад.

 

Затем с тем гадом помирился,

Потом кого-то сам задел.

За столик сел... Опохмелился,

Соседской закусью заел…

 

И злой, и трезвый как-то скучно,

Пил водку, слушая цыган,

И вдруг узрел: в кармане брючном

У мужика торчит наган.

 

Он пил с улыбкою на роже

Среди своих друзей - громил.

И вот, вконец упившись всё же,

Он лоб в тарелку уронил.

 

И сам смурной, я встал со стула:

Здесь всё не кончится добром.

Сказал соседу средь разгула: -

Домой пойду... За топором...

 

Потом отмачивался в ванне,

С души своей смывая мрак,

А после думал на диване,

Приткнув под голову кулак,

 

О сколько из отдушин узких,

В которых жизнь всегда горька,

В трактир попрётся "старых" русских,

Ну, не в трактир, так до ларька...

 

Ещё покуда не босые,

Ещё бренчит в кармане медь.

А что поделать? - пьёт Россия.

Но завтра может отрезветь!..

 

Кто Ей сейчас указчик в мире

Ей, со вчерашнего больной?..

Всё начинается в трактире,

Ну, в крайнем случае - в пивной...

 

Те люди

 

Гвозди бы делать из этих людей...

 Н. Тихонов.

 

И сказки о них сочиняли и были,

А мудрый поэт их с гвоздями сравнил

И правда, быть может, похожими были

Те люди на гвозди из грозных горнил.

Свободу они не меняли на крохи

С чужого стола, и в голодные дни

И, даже собою скрепляя эпохи,

Подтяжкой кувалдой не гнулись они.

 

Их время суровее было и строже,

Чем наше, в котором (что правду таить!)

Мы стали на плоские кнопки похожи,

Которые можно и пальцем вдавить.

 

Comments