Александр ЛОЗИКОВ

 

Пророчество шаманки

 

Никогда еще солнце так низко не скатывалось к Амуру, но утро 28 июня 1932 года было особенным: солнце вместе с шаманкой Забзой, пришло отблагодарить красавца Дмитрия Дрыгалко за спасение их дочери Силуэке. Дмитрий ничего особенного не сделал, увидев опрокинувшуюся в бурных водах Амура оморочку, он прыгнул в воду и вытащил на берег потерявшую сознание девушку. Заглянув в широко распахнутые глаза Дмитрия, солнце тут же отвернулось и по его огненным ресницам скатилось несколько янтарных слезинок. Но Забза не отвернулась, она прочла в глазах парня его судьбу, и не могла пройти мимо.

Пока, прибывшая в Пермское, «камса» расползалась по освобожденным местными жителями комнатам и чердакам бревенчатых изб, Дмитрия держала за рукав одетая в расшитые рыбьи шкуры нанайка с вдавленным носом и пляшущей в уголках губ улыбкой Джоконды.

— Зачем ехал? — пытала она,—такой большой, такой красивый...

— Місто будувати, — в тон ей отвечал Дрыгалко, злорадствуя по поводу того, что нанайка в украинском ни бэ ни мэ.

К его удивлению ответ прозвучал на мові!

— Яке місто, синку? За смертю ти приїхав, від крицевого листа вмреш...

Что означает слово «крицевий» Дмитрий не знал. Когда Забза ушла, Дмитрий, найдя Сашу Гаврилюка, спросил, что означает это слово.

— Крицевый, значит, стальной, — ответил секретарь комбеда из села Телининцы, увлекая земляка к гудящему осиным гнездом домику. — Полезай на чердак, пока место держим, нетто придется спать на улице.

Июньский день выдался на редкость холодным. Амур как молодой бычок долбил белыми рогами берег, и Дмитрий поежился, представив ночевку на берегу неприветливо холодной реки.

Ночью на чердаке было тепло, но, несмотря на изнуряющую дорогу, Дмитрий долго не мог уснуть: в его воображении то и дело всплывало плоское насмешливое лицо шаманки Забзы.

  Ведьма, не иначе, — думал он. — Откуда знает украинский язык, и особенно то, что он — экс-каваторщик, работающий с лязгающим челюстью динозавром.

На следующее утро Дмитрий принял экскаватор, пригнал его к песчаной сопке, и с утра до ночи загружал машины песком. О шаманке думал почти постоянно, ее улыбка стояла перед глазами, но особенно загадочными казались ему стекающие по солнечным ресницам слезинки. О плачущем солнце он никогда не слышал, да и нанайка с улыбкой Джоконды, не укладывались в его сознании. В обеденный перерыв Дмитрий спросил участкового, не знает ли он, где живет нанайка с проваленным носом и улыбкой Джоконды? Кто такая Джоконда участковый не знал, но шаманку знал, она жила в нанайском стойбище Милки, расположенном на берегу одноименного озера.

Работать на новостройке приходилось без выходных, кроме завода, строили бараки, — зимой на чердаке околеешь. В стойбище Милки Дмитрий попал только в конце августа. Тогда разверзлись небеса и на Пермское обрушились не просто дожди, а водопады, одевшие песчаную сопку сотнями пробивающих себе путь к Амуру ручейков.

Шаманку в стойбище знали, но куда ушла, сказать не могли.

— Куда зовут туда и ступаем, — ответила дочь Забзы, делая вид, что недовольна поступком парня, спасшего ее от неминуемой гибели.

С шаманкой Дмитрий встретился только два года спустя, после того как экскаватор по плечо откусил ему правую руку, и он не находил себе места от боли в оторванной руке. Особенно сильно болела кисть руки, которая первой попала в зубы вращающихся шестерней.

— Ты обманула меня, — сказал Дмитрий Забзе, — обещала смерть, а обрекла на вечные мучения.

  Не рука у тебя болит, а память о ней, — ответила шаманка.

Забза взяла торчавший в полене топор и повела

Дмитрия на звенящее дождем озеро. Усадила его рядом с валуном, и, подняв над головой топор, приказала закрыть глаза, а ладонь оторванной руки положить на камень.

Зажмурился он только на мгновение: вдруг, показалось, что у него отросла рука, и потерять ее во второй раз было бы кощунством.

Шаманка протянула ему платок.

— Давай завяжу глаза, я не смогу тебе вернуть руку, но сниму боль.

Дмитрий разрешил завязать себе глаза. Ладонью оторванной руки он чувствовал тепло камня, тылом ладони колючие удары ливневых струй. Потом он услышал скрежещущий удар топора о камень, и почувствовал, как кисть руки отделилась от его тела и мягко опала в кипящую дождем воду озера.

Шаманка ушла, а Дмитрий, упав лицом на валун, долго оплакивал теперь уже навсегда потерянную руку. В барак он вернулся поздно вечером и, упав в кровать, очнулся только на следующий день к обеду. Нестерпимо острой боли в руки он больше никогда не чувствовал.

Около сорок лет Дмитрий работал начальником транспортного цеха на заводе Ленинского комсомола. Когда в 1968 году я пришел к нему с заявлением о приеме на работу, начальник спросил: откуда я родом, а, узнав, что с Украины, подписал заявление. Хотя устроиться в ту пору на завод было не просто. Позднее, когда я работал в газете, Дмитрий рассказал мне о шаманке Забзе.

— Ошиблась колдунья, — с ухмылкой, отдаленно напоминающей улыбку Джоконды, сказал он. — Крицевой смерти у нее не получилось. А без руки я сразу выбился в начальство.

Дмитрий так и сказал «крицевой смерти», вместо «крицевої». Сказывались сорок с лишним лет работы в России.

В 1976 году Дмитрий уволился, решив уехать в родное украинское село. У него в цехе стоял контейнер под завязку набитый листовым металлом, от единички до пятерки. Он мечтал сварить гаражи себе и племянникам, покрыть металлом крышу заранее купленного дома. Контейнер в Украину он отправил за неделю до отъезда, но доставили металл в село только месяц спустя. Ночью, после того как почтальон принес ему извещение о прибытии груза, Дрыгалко увидел во сне не только шаманку Забзу, но и взгляд солнца, по ресницам которого скатывались ослепляющее яркие слезинки. Сон Дмитрий воспринял как отголосок далекого прошлого. Радость переполняла его. Как доброе предзнаменование он воспринял даже то, что машину с контейнером сопровождала милицейская мигалка. Его даже слеза прошибла от такой заботы о ветеранах.

Когда представитель ОБХСС предъявил ему предписание о вскрытии контейнера и аресте, у Дмитрия Дрыгалко разорвалось сердце.

 

 

Comments