Петр ПРОСКУРИН

Нищие духом
Покаяние на стыке веков

Вот и еще один тысячелетний рубеж проплыл мимо в блеске фейерверков и салютов, в торжественных песнопениях молебнов и литургий. Человечество веселилось и молилось, грешило и каялось, пило и надеялось на светлое будущее, как и тысячу лет назад, когда Владимир Красное Солнышко крестил Русь, не очень-то горячо этого жаждав-шую, как и две тысячи лет назад, когда состоялось явление Христа, и он тщетно пытался убедить сынов и дщерей человеческих, что нищета благороднее и праведнее богатства, — благие проповеди закончились распятием Учителя на кресте, с плевками, побоями и издевательскими оскорблениями по Его адресу, а вкусы и склонности человеческой натуры мало изменились за две тысячи лет. И Россия, кровью умытая, до неузнаваемости искалеченная непрошеными «перестройщиками», с явной натугой перетащилась в следующий век и тысячелетие. Самый раз оглянуться и хотя бы ненадолго задуматься, что оставлено в минувшей эпохе и что перекочевало с нами в новое столетие. Суждений и мнений много, и самых противоречивых, самых ожесточенных в своей непримиримости, и здесь придется опираться лишь на неопровержимые факты, говорящие сами за себя. Несомненно, двадцатый век был не только мученическим, трагическим, но и звездным веком России, титанической эпохой советской цивилизации, трудно, потом и кровью нарабатывавшей принципы и законы нового, социалистического общежития для всего человечества, и весь мир начинал неотвратимо меняться именно под воздействием советского строительства в национальных и социальных сферах. Но кто же теперь открыто признает подобные азбучные истины, когда движение России в поиске социального идеала было насильственно и подло оборвано и обращено вспять от свободной, раскованной мысли к средневековью, а то и к рабству? Поистине космические перепады в одной стране и раз, и второй в одном столетии пугают европейского обывателя, давно привыкшего к размеренной сытой животной жизни и встающего на дыбы лишь в случае угрозы его животному благополучию. Больше ничто в мире европейского обывателя (да и американского тоже) не интересует. И потому наработанное Россией в двадцатый советский век изумленный так называемый западный мир никак не может не только снивелировать, но и просто переварить, реально освоить и претворить в действительность. Той же от природы паразитической Америке придется осваивать не одно столетие советские, самые фантастические проекты и разработки — своего она и тут не упустит. Но и в так называемой новой России, с паралитическими судорогами перетащившей себя в новое тысячелетие, еще остался немалый советский задел в фундаментальной науке, и в образовании, и в культуре, и в нравственной сфе-ре. Прошедший, вернее, намеренно и искусно проведенный через все круги ада русский народ к исходу века потерял способность к сопротивлению. Произошло как бы окук-ливание нравственного и духовного начал русского народа; они, эти начала, покрывшись броней, утяжелившись непроницаемой оболочкой, погрузились в оцепенение, чтобы очнуться и явиться в положенный срок. После коллапса национальной жизни последнего десятилетия синдром душевного оцепенения и опустошения у народа, будем надеяться, начинает слабеть и уступать место осознанным активным действиям, правда, еще не слишком заметным. Общество, впитавшее в себя советский опыт строительства жизни именно двадцатого века, невозможно вернуть в век пятнадцатый или даже семнадцатый. Российская молодежь вновь потянулась к просвещению, несмотря на все препоны, нагромождаемые антинародной властью, потянулась к высоким знаниям, что особенно ощущается в старых, исторически сложившихся русских центрах — в Орле, Рязани, Брянске, Смоленске, Пензе, Челябинске, в городах, никогда не терявших связи с землей и постоянно подпутывавшихся глубинными народными токами. Уже и в новых, идущих на штурм очередного столетия российских поколениях все ощутимее начинает пробуждаться и звучать ген социальной справедливости, издревле присущий русскому народу и неизмеримо окрепший в советский период. Сражение за перелицовку русской души на западный, либеральный образец продолжается. На Руси продолжают играть свадьбы и даже рождаются, правда, теперь очень редко, дети. Ирония судьбы или закономерность Космоса, неуклонно уравновешивающего добро и зло на земле, разрушение и созидание? Народ, так же как и любой человек, является еще сакральной тайной, и как ни пытались это отрицать, ничто в этом вопросе не изменилось, ни во времена большевистского секуляризма, ни теперь, когда народ в своем духовном развитии стоит неизмеримо выше новой властной прослойки, вернее, даже узкого круга лиц, несу-щего родовые признаки угрюмого сектантства с явным клеймом духовного и нравственного одичания. Вновь цепи времени разорваны

У роковой, седьмой версты, —
И вновь над Русью стонут вороны,
Пластаясь в черные кресты.
Дитя во сне о счастье молится:
— Да придет царствие Твое...
А Русь уж за земной околицей —
Спешит в иное бытие!
И безымянный подвиг страждущих
Возносит ввысь ее престол, —
И вновь в сердцах, прощенья жаждущих,
Ее пророческий глагол.

Да, Россия, а с ней — русский народ, уходит в новый век, в неизвестность, в тысячелетие, осиянное вновь взметнувшимися в небо в самом центре Москвы куполами храма Христа Спасителя, унося в душе зерно неуспокоенности в поисках истины, может быть, как никогда мучимая властным зовом неведомых вершин. А это и есть сакральность, крестный русский путь от самой ее космической природы и предназначения. Если Россия не возвратится к своей судьбе — к социальному обустройству народной жизни по типу советской эпохи двадцатого века, с безусловными, диктуемыми временем изменениями и дополнениями, ее ожи-дают долгие и холодные сумерки прозябания. Творить великое будущее может только здоровый, верящий в себя и в свои силы народ, тем более что в новый век, намертво, клещами впившись в русское национальное тело, перебрались, благодаря своей биологической цепкости и проклятому русскому благодушию и терпению, ложные пророки и пророчицы всех мастей, гремучая смесь сколопендр с сакурой. Здесь можно только почесать в затылке, как это часто делает русский мужик в умственном затруднении, а ему бы, этому божьему чуду доверчивости, вместо чесания головы и чего и пониже просто взяться бы за хорошую скребницу и решительно, пусть даже с кровью, содрать, соскрести с себя наросшую на его теле чужеродную нечисть и скверну.
История даже в России не кончается ни Ельциным, ни Горбачевым, ни Путиным. Час истины неизбежен, и все будет названо своими подлинными именами; ведь прав бродячий бездомный философ, коих много теперь развелось на Руси и с которым всегда полезно встретиться и не спеша потолковать:
— Вот вы все ищете ответов, а времена-то приходят и уходят, так же как и дети, да? Прежде всего надо заглянуть в самого себя, там вы и отыщете любой ответ своему безволию и трусости, там вы увидите оборотную сторону своего «я», узрите причину живучести Горбачевых и Ельциных. А Путин... ну, Путин, ну, кто-либо другой. Был и пройдет, как и все до него прошли. Тоже вопрос — сумеет ли он заглянуть в себя, главное, осмелится ли? Вот Сталин в свое время осмелился и возвысился до мистического очищения, оттого и смог осилить неодолимое в одну недолгую человеческую жизнь. А здесь — скорее всего лишь еще один вариант очередного, более мягкого вхождения России в небытие... Нельзя начинать утверждать закон с беззакония. Все, конечно, случается, бывает, зло можно одолеть только еще большим злом, но в подобных мутных деяниях истина определяется только результатом.
Хотя русский народ северный — крепкой породы, должен выжить. Просто русскому народу приходилось и приходится работать вдесятеро против других, изворачиваться, искать, ум его постоянно совершенствуется, а чудовищная терпеливость его, как форма выживания, весьма обманчива и взрывоопасна. Если нужно, русский народ просто растворяется, исчезает, больше его вроде бы и нет, так, среднестатистическое космическое нечто, но попробуй, возьмись-ка за него...
Голос еще звучал, а сам бездомный философ исчез, словно, подтверждая свои последние слова, и сам растворился в бескрайних российских просторах, и теперь встречи с ним опять нужно ждать и мучиться догадками — а что же он такое недоговорил? И сколько ждать — неделю, год, еще одно столетие?
Да и нужно ли ждать? Не взвалить ли тяжесть решений и ответов на свою собственную совесть?

Comments