Борис МИСЮК

ОДАРЁННЫЙ СЫН
                                 Т. Ш.-Ж.-М.

Свалило мне за восемьдесят...
Пардон, сначала – за восемнадцать, и я возроптал: боже мой (именно так возроптал – с маленькой буквы, ибо времена были те ещё), боже мой, последнее в жизни «надцать», какой кошмар!.. Но пережил, правда, сей «кошмар» быстро. Потом, к тридцати подбираясь, ты твердил: к тридцати успокоюсь, К тридцати невозможным своим Застрелюсь или брошусь под поезд... Ты хотел умереть молодым... Это – Юрий Кузнецов, с которым я встретиться мог на Кубе в 1962-ом, в самый разгар Карибского кризиса, когда хрупкий наш мир на волоске висел. Поэт-солдат, тогда ещё не написавший этих строк, обслуживал в самой Гаване смертоносные наши ракеты, а я на белом пароходе вывозил с «острова Свободы» наших солдатушек, не чаявших освободиться от погон, оттрубивших там, в тропиках, после дембеля по году, по два. Хрущёв, по чьему приказу завезли их туда – более 50 000 – тайно, в трюмах, повелел возвращать их на родину «в человеческих условиях». Ну а белый лебедь мой, единственный пассажирский лайнер (350 мест), стоявший на этой «голубой линии», перевозил за четыре недели трансатлантического рейса Балтийск – Гавана – Балтийск, беря на борт вдвое, «аж» 700 пассажиров, набивая в двухместные каюты по четверо, а в четырёхместные по восемь стойких оловянных...
Увлёкся. Куба, всегда молодая, горячая, черноглазая, фигуристая, разве может не увлечь? Да и было ведь мне тогда чуть за тридцать.
Так вот про годы-лета. Когда пролетели «дцать» и ты стал «сорокотом» (так дразнят на флоте переобувшихся в «прощай молодость»), мысленно – душевный лентяй – состарившись, забыв напрочь, что Николай Заболоцкий завещал твоей душе трудиться и день и ночь, и день и ночь, научаешься даже уже и кряхтеть. Но вот, наконец, «шарахнет по башке» тебе пятьдесят, «полтинник», и ты вспомнишь про пижонские лодочки или мокасины, про моднячие тряпки, подпрыгнешь (хотя бы виртуально) и, вертухнувшись перед зеркалом, воскликнешь, шлёпнув себя по лбу: «Господи, да я ж ещё молодой!». И ведь в самом деле вдруг ощутишь всеми потрохами, что ты тот ещё конь с яйцами. И – галопом по европам да по бабам, вслед за «сорокалетними остряками», как определил возрастных бабников Михаил Юрьевич в бессмертном «Герое нашего времени». 
А вот теперь, разменяв девятый! десяток! и преспокойно шагнув в Третье Тысячелетие, ты вроде даже помудрел маленько, поутих и наконец-то – memento, вспомнил о той самой mori. И решил позаботиться о младшеньком сынке своём, который на днях собирается справлять «сороковник» (старший уже самоопределился), н-да, серьёзно решил позаботиться – подарить ему на юбилей собственную квартиру. Свою, в коей прожил больше двадцати годов, разбежавшись с его мамой, как оно водится у моряков, увы, разучившихся жить в семье за годы, проведённые в море.
Поигрывая в игру под названием «магия цифр»: 28 – 82 – вот она где, магия, мол: в 1928-ом родился, 82 прожил, еду в автобусе в дальнюю дорогу, через весь город, в Нотариальную Контору. Наоборот бы магию развернуть, да? 82-й – 28, гуляй, Вася!.. Ан нет, мои дорогие, никак нет, не соглашусь богатства своего лишиться. Ибо воистину, мои года – моё богатство.
Вот до чего доплавался раб Божий вослед за Вахтангом-Мимино. Но! Вон он, тот номер, про который баял тебе СКТ, как он сам себя и тебя называет, то есть старый корабельный товарищ, капитан Женя Фёдоров: Светланская, 72. Напротив, слева – выпукло-пузатое, под козырьком, здание цирка. Пора выходить.
У Женьки две дочки и две квартиры (капитан ведь!), ну и каждой задарил он уже по крыше. Бери пример, дед (я же старший механик, «дед» по-флотски), со своего кэпа!
Нотариальную Контору я не сразу так вот, с большой буквы, зауважал, далеко не сразу. Больше того, я её по-боцмански изматерил всю от киля до клотика, ну, от цоколя до крыши, потому как трижды обшлёпал вокруг того 72-го по слякотному мартовскому снегу в поисках 72-го «б», где она, зараза, и затаилась. И не нашёл! Заходил в разные двери всяких «оффисов» и в 72-й дом, и в 74-й – никто не знает, где этот клятый «б». Ну да, без «б» они ж не могут! И лишь исчерпав боцманский запас до донышка, плюнул в чёрный снег и зашёл в 76-й: простите, но дальше ехать некуда, скажите, ради Бога, куда пропал 72-б? И как ни странно, именно в этом, казалось бы, далёком уже от цели, номере показали: вот он, рядом, чуть ниже и дальше, к 78-му. О-о-о, пся крев, корпо ди бакко, ворот кунем! Это я перешёл уже к капитанскому матерному багажу, как пыльца, собранному с самых дальних цветочных полян. Во где магия-аромагия (опять эта реклама) цифр: 76, 78, а между ними – нате вам, бляха муха – 72-б! Ну, мэрские нумераторы, ну, молодцы... А вот почему в 76-ом знали про 72-б больше, чем в родном ему 72-ом, я узнаю потом, нескоро ещё...
Заховавшись во слякотной глубине сопочного склона, спускающегося к Золотому Рогу, эта долбанная нотариальная контора окопалась за шикарной стеклянной панорамной дверью, не ведаю, как называют её архитекторы, но – во всю стену, чтоб не сказать ивановскую. И примазалась эта контора к Федеральной службе по регистрации имущества. Эту «Ф» в заглавном слове, расФуФыренную, как Одарка в «Запорожце за Дунаем» – руки в боки, я бы тоже укоротил вдвое, если б не красавицы за стойкой, встретившие меня ласковыми голосами сирен: «Чего желаете?». Я пожелал Ларису Ивановну (снова этот Мимино), рекомендованную мне кэпом. Девушки оглянулись через плечо: «Она пока занята. Подождите, пожалуйста, немного». Действительно, оказалось не много – меньше пяти минут. Спустившись на десяток ступенек (оригинальная планировка – считай, два этажа под одним потолком), я присел к столику нотариуса, опять же молоденькой красавицы, обладательницы ласкового сопрано, благоухающей духами “Le chat noir», кратко изложил просьбу оформить дарственную на сына и записал под диктовку:
1)    в БТИ, Бюро технической инвентаризации, получить кадастровый паспорт;
2)    в ЖЭУ взять справку по форме №17;
3)    с этими документами – снова сюда, к ней, Ларисе.
БТИ – в другом конце города, на улице Горной, да и принимают там, как выяснилось, по другим дням. А живу я в третьем конце города, откуда до этого БТИ добираться мне с двумя пересадками. Назавтра поехал.
Как говорится, спасибо партии родной: льготы нам заменили проездными 66 рублями в месяц. Себе б такое учинили – на работу в Кремль на метро катать. Проездил я их за один этот день.
Магия цифр, магия букв... БТИ аукнулось во мне родной БТФ, Базой тралового флота, коей отдал я двадцать лет и которая спровадила меня на пенсион ровно двадцать лет назад. Боже правый, сколько золотой рыбки перемололи за эти годы на дерьмо – муку – туковарки плавбаз, на которых я трубил! Толстенькие, как качалочки, жирные иваси забивали мохнатым жировым налётом шнеки и трубы тукомолок, а мука из этой рыбки (жирность-то зашкаливала) самовозгоралась в трюмах транспортов, не дойдя до порта. Минтая, из которого япошки делают крабовые палочки, сурими и другую вкуснятину, перевели мы на тук вообще немеряно – многие миллионы тонн. И обездолили походя, обрекли на вымирание, как определили учёные лишь недавно, морских львов – сивучей, для которых минтай – основа меню.
Да если б ещё это был «чистый» минтай! По сводкам минрыбхоза – да, «чистый», а в тралах и рыбоприёмных бункерах плавбаз – нередко наполовину с камбалой, «морской курицей». Да если б ещё с «курицей», а то ж, как правило, с «цыплятами», жёлтенькими, на свет прозрачными, мастера рыбообработки называли их – «кленовый листок». В бункере они слипались в пласты и ни за что не желали сливаться по жёлобу в цех, матросы орудовали уже не гребками, не лопатами – ломами.
Так наши плавбазы, строго следуя «громадью» планов (Маяковский: Я планов наших люблю громадьё), превращались в плавкрематории! Агропром 1970-х – 80-х требовал: давай тук – коровам, курам, норкам, и рыбные министры один за другим давали, давали, давали, хватали ордена-медали и скакали вверх по служебным трапам. А молоко и яйца, говорят, потом рыбой нашей благоухали. Это всё у нас называлось – ЕВП, Его Величество План! Кто б сомневался – плановое хозяйство разумнее, но – у умного хозяина. А не зря ж народ бает: дай дураку стеклянный хрен, он его вмиг разобьёт...
С такими милыми воспоминаниями и еду вот в преподобное БТФ, пардон, БТИ. Улица Горная в самом деле на горе, испыхтелся, пока догрёб от остановки...
Господи, полным полна коробушка – человек двадцать толпятся в «предбаннике». Н-да, ни боцманских «р-р-роттердамов», ни капитанских «корпо ди бакко» не хватит на все эти паскудные «предбанники» начинённых чиновниками контор. Бог ты мой, да ежели те битые часы безделья, проведённые народом нашим в «предбанниках» кровопивцев – управдомов, жилкомхозов, райсобесов, налоговых и прочих инспекций, райгороблкрайкомов, обратить в часы рабочие, то «светлую мечту миллионов» коммунизм построили б давным-давно!
Н-да, однако делать нечего – давай занимай, дед, очередь и жди-и-и-и...
Приняв  с пол-очереди, чиновницы (там одни тётки) отчалили на обед. Клиентов (это те, кто всегда прав?) выперли на улицу дубеть на горном мартовском ветру. Бедняга коммунизм в гробу перевернулся. Господи, самому бы в ящик не загреметь в этот обеденный час...
Просидел-простоял ещё около трёх часов, сдал в окошко бумаги свои и:
- Вон, рядом касса, заплатите и с чеком – ко мне, а через десять дней получите кадастровый паспорт.
Больно серьёзное названьице у этого паспорта, подумалось, значит, вынь да положь, дед, рублей триста кровных, небось. Подошёл к кассе, отдал квиток платёжки и (ох уж это «и»):
- Тысячу четыреста девяносто платите!..
До обморока не дошло, хотя это ровно треть моей морской (!) пенсии. В кармане у меня нашлось около половины названной суммы. То ли хмыкнув, то ли булькнув, от кассы отвалил, и в голове зашуршало: от суммы и сумы не зарекайся, сумма – разность – произведение – частное... Н-да, не зря «пятак» по арифметике имел всего семь десятков годов назад! Механику ж без арифметики, без таблицы умножения – куда?
Н-да, а теперь куда? Домой, куда ж ещё, «гробовые» щипать. Они ж у всех, считай, кому за шесть червонцев свалило, в загашниках лежмя лежат, а у моих так уже и пролежни. Правда, охотников на них не пересчитать: «жировки», то есть платёжки за квадраты, воду, свет, тепло, вместо трёхзначных давно стали четырёхзначными по башке шарахать, да ещё ж весёлые управляющие компании самозваные норовят задним числом какие-то перерасчёты производить да пенёй шугать; чуть что – натравят на тебя «псов государевых», судебных приставал: не хочешь с «гробовыми» расстаться – отдай им «ящик», холодильник, унитаз; а тут ещё соседушки, видно, ностальгируя, надумали железный занавес навесить на подъезд – домофон: гони, дед, две тыщи; ну и т.д. и пр.
Н-да, короче, как бы типа того, дед, как выражается молодняк, бабло гони и не скрипи.
Наутро пошёл во банк, ближайший, коих нынче кругом туева хуча, как пишут в продвинутых газетах. Ан нет, Федот, да не тот. Оказалось, в сбербанк нужно, в тот самый, который наши сберкнижки с морскими потовыми в макулатуру превратил в начале 1990-х. Нашёл его, отдал кровные (не бабло ж поганое) и, зажав в зубах бумажку, аки бобик, побёг снова в БТИ. Проездил ещё 66 рэ и на десять дён успокоился.
Короче, ещё короче – тот паспорт ценой в полторы тыщи оказался простой дохлой бумажкой, которую при клятых Советах чиновник сделал бы за день бесплатно, правда, очередь наверняка отстоять бы пришлось. Очередь родилась и прописалась в России...
В паспортном столе очередь подвигалась ненамного шустрее, чем в БТИ. Но вот я уже снова в пути – еду, еду, еду к ней, еду к воспетой Мимино Ларисе Ивановне. И красавица – без всякой очереди, и “Le chat noir” в придачу! – встречает меня улыбкой: «Всё собрали?». О да, да, я всё собрал. И значит, вот он, долгожданный финиш, конец моих хождений по мукам!..
Н-да, дед, хрен ты угадал. Красавица выдала четыре одинаковых вроде бумажки, на коих стояла разная цифирь: 500, 200, ещё 500 и 1000. Оказалось, что всё это мы с сыном должны заплатить за договор дарения. Да, конечно, в банк, а потом – опять к ней, благоухательной благодетельнице нашей Ларисе.
С целой тыщей в кармане я чувствовал себя крезом. Н-да, сам старый и привычки – старые. Ан деньги новые-хреновые, недавно по «ящику» слыхал, делить надо аж на двести, чтоб, значит, в советские перевесть. Ну и что вместо тыщи, дед, в твоём кармане теперь, а? Пятёрка. И что – ха-ха?.. А вот и не ха-ха вовсе. Да я бы с той пятёркой в те времена (благословенные, клятые?) не на автобусе, а на такси весь город объездил и всех чинуш с нотариусами окучил!.. Господи, каких-то несчастных двадцать лет всего прошло – и ты нищий с целой тыщей. Хи-хи, стихи прям!
Ну да, в том-то и дело, что – несчастных, переломных лет, перемоловших-переломавших миллионы судеб, вознёсших нелюдей – воров, подлюк, вралей, ханжей – во власть, в самый Кремль. И власть стала преступной, опустившей великую страну, как опускают на зоне слабаков и неугодных.
Всякая власть – от Бога, твердят попы. А что ж тогда, позвольте вас спросить, от беса?..
Вот это самое «что» на Руси великой и воцарилось...          
По душе ветры-вихри гуляют – что по морю. Кровушку взбулгачили, сердчишко дизелем колотится, вот-вот, кажется, как тот дизель, вразнос и пойдёт, и разлетятся поршня?, шатуны, подшипники. Бывало ж такое в моей жизни, на моей как раз вахте...
Не хочу вспоминать о таком. Вон гляди лучше на экран. Справа от кабины водилы на радость пассажирам, чтоб не грузились этакими мыслями, светится телеэкран. Яркая реклама как раз поёт и пляшет: Одежда должна выражать индивидуальность и собственный стиль!..
Когда тебе так много лет, любое лыко – в строку. И вот гляжу мысленно на «индивидуальности» чиновников и охранников, сторожащих их конторы, пардон, office’ы, и вспоминаются малиновые «клубные» пиджаки начала 90-х, так красноречиво выражавшие и собственный стиль, и «индивидуальности» носителей.
Однако пора выходить. И опять – ох-хо-хо – щипать «гробовые» свои...
Общипал неплохо (на всякий поганый случай), сходил опять во банк (морского ежа бы им, всем этим банкам, в одно место), оплатил, ну и снова – «Ларысу Ивановну хачу!»
Красавица Ларыса грациозным жестом смахнула мои «гробовые» платёжки в ящик стола и сказала нежным сопрано:
- Вам нужно ещё за оформление договора заплатить одну тысячу.
Честно скажу – обрадовался! Обрадовался тому, что – одну. Отдал, лепесток квитанции жизнерадостно сунул в карман и решил: ну, наконец-то, наконец-то, уже ж – за договор ведь, всё, всё, всё уже!..
Н-да, дед, н-да, и снова хрен ты угадал, снова на те же самые жизнерадостные грабли лапами своими растоптанными наступил.
Нотариальная Контора вновь поднялась во весь свой гулливеровский в стране лилипутов рост, когда Лариса Ивановна, нежно огладив бумаги на столе перед собой и повеяв на меня французской «Чёрной кошкой», проникновенно, ласковым своим сопрано объяснила:
- Теперь у вас есть выбор, уважаемый *** – дальше оформлять дарственную вы можете или сами, или доверите это нам...
Мхатовская пауза, в голове микрокалькулятор щёлк-щёлк-щёлк: 200, 300, 500... И осторожненько спрашиваю:
- А... доверие сколько стоит?
- Четыре с половиной тысячи...
«Микрокуркулятор» мой задымился, а я соответственно «заколдобился», аки старик Ромуальдыч, лит-сын Ильфа и Петрова.
- Сам!.. Конечно, сам, н-да...
И я послушно, как пятиклассник диктант, записал: по средам и пятницам в 76-й дом (так вот почему в этом доме знали о 72-б лучше, чем в 72-ом!), там стать в электронную очередь на получение карточки, а через месяц с карточкой – опять сюда, в Нотариальную-корподибакко-Контору.
Дождавшись среды, в 8 утра пылю через весь родной город в 76-й дом. О, вот она, ещё более родная – с самого раннего детства – очередь. И я в ней – всего 173-й. Оказывается, занимали с 6 утра. Ну да, кто рано встаёт...
Про это великое стояние даже рассказывать – в лом, как молодняк выражается, тошно и нудно. Сначала голод и жажда донимают, ноги ноют, спасаешься воспоминаниями молодости, глядя на бабушек в очереди, опущенных чиновной властью, но всё ещё носящих «следы былой красоты», потом постепенно отупение приходит...
Короче, типа того, как бы – всё сделано для того, чтобы ты, отказавшийся от услуг Нотариальной Конторы, проклял в очередях (электронных и потных) день своего рождения.
Когда к концу этого памятного дня подошла моя очередь к окошку, я узнал, что для получения заветной карточки требуются ещё Справки (конечно же, с большой буквы) о не задолженности по квартплате...
Н-да, считается, что у мужиков матки нет, но она у меня опустилась. Правда, матка моя оказалась с юмором, тут же, гикнув, подпрыгнула на место и вызвала у меня улыбку: вспомнилось, как Спартак Мишулин в «Фитиле» требовал у тов. Гималайского справку о том, что тот не верблюд.
Однако ж зря, ох, зря, ребята, я улыбался. За справкой из Дальэнерго очередь выстоять пришлось такую, перед которой очереди в БТИ и даже в тот 76-й дом показались бледными спирохетами. Затем собирал я, как грибы, другие справки о законопослушности своей: не задолженности по отоплению, воде, плате за будущий (!) капремонт дома, причём это всё – по четыре справки в месяц, да к тому ж сами квитанции (живьём!) и их копии, а копий, потому как штамп об оплате – сзади, на обороте, по 8 штук, то есть итого –  48 копий!!! По 5 рэ за штуку. Умножайте сами, я сдаюсь... 
Н-да...
Долго ли, коротко ли сказка сказывается. Не прошло и двух месяцев, как бумага по имени Дарственная оказалась в трепетных моих руках. На ей, такой заветной и стократно клятой, начертано про меня: Даритель, про сына: Одаряемый. И сын сказал:
- Почему причастие несовершенного вида? Я ж теперь Одарённый! 

            НАПУСАНИЛИСЬ!

Не ведаю, как сейчас наши пусанятся, а вот тогда, летом-осенью 94-го, т.е. 17 лет назад, было дело так.
Календарное лето у нас, собственно, закончилось – отчалили мы на белом лайнере «Мария Савина» (великая русская актриса, 1854 – 1915) из Владивостока 31 августа. На борту 256 пассажиров. И поплыли-попылили пятнадцатиузловым ходом в Южную Корею.
Нищенская «перестроечная» жизнь, бездарные потуги вписаться в бизнесмены доконали меня, и я поддался на укоры-уговоры однокашника и тёзки Борьки Цоя: «У тебя такие связи на флоте, а ты... Да я бы на твоём месте!..»
И вот мы втиснулись на «челночный» рейс в Пусан. Он – на своём месте, ну а я, считай, на его. Он давно, с самого начала «перестройки», ушёл с морей в бизнес, фермером стал в Уссурийске, микроавтобусом возил овощи во Владивосток и жил нехудо, пока джигиты, разумеется, с Кавказа, прямо на большой дороге, когда он возвращался с деньгами, не обчистили его до нитки. Его домишко перед тем тоже пограбили, и он все заработанные за год доллары носил на поясе. Джигиты знали дело туго, раздели его догола, ну и пояс...
«Мария Савина» миновала мыс Эгершельд, прошла через пролив Босфор Восточный и взяла курс на Корею.
- Уважаемые туристы, - к «господам» ещё не привыкли, - первая смена приглашается на ужин в судовой ресторан первого класса! Приятного аппетита!
Интересный расклад: 30% «туристов» – это прожжённые торгаши,«челноки», остальные 70% – тоже «челноки», только начинающие, вроде меня, значит. Поглядим...
Утро первого сентября. Встречал на прогулочной палубе левого борта восход светила. Оно родилось прямо из воды – чистейший рубиновый шар, огромный, впятеро больше, чем в восход с суши. «Узришь рубинового Будду», вспомнилось из книги  ламы Оле Нидала. «Узришь» – это когда повторишь мантру «Ом мани дэуахри» 111 111 раз. Мне осталось 111 тысяч, к концу рейса думаю закончить.
Календарная осень, жара под 30?. Но ветерок морской спасает. А в Пусане, говорят, вообще под сорок...
Взял в судовой библиотеке нашумевшего Маканина, читаю повесть «Голоса». Литературная кухня, вывернутая наизнанку, со всеми кухонными запахами и прочими прелестями...
В ночь на второе ещё раз перевели часы, и теперь мы на два часа приблизились к Москве. Корея настолько ближе нас к ней?..Н-да, лучше б подальше держаться... По спикеру, судовому громкоговорителю, объявили «уважаемым туристам», что прибытие в Пусан – ровно в десять утра. Вчера записывали желающих съездить в Сеул, что стоит 25-30 долларов. Все, и экипаж, и «туристы», меряют всё на свете на «баксы». Цоя это совсем не удивляет. Познакомились с пассажирским помощником капитана, он живописал нам гуляк, соривших в прошлых рейсах «зеленью»: официанткам в судовом ресторане бросали по сотне, оркестру в музыкальном салоне – тоже. А ведь нынешний курс «бакса» перевалил за 2300 рублей. Значит, по «пол-лимона» – на чай! Для сравнения: мой друг, бывший капитан-директор тунцелова Ершов, вытралил себе пенсию за тридцать лет  капитанства – «аж» девяносто тысяч «деревянных».
Вчера черно-белые красавицы косатки показались, сегодня – дельфины, совсем рядом с бортом. Читаю «Драму океана», научно-популярную книгу о судьбе Мирового океана, автор – дочь Томаса Манна, Элизабет Манн-Боргезе. Ох, эти чёрные прогнозы, навалившиеся со всех сторон. Но...
Но мы уже в Пусане, на час раньше подошли, валяемся в дрейфе, ждём лоцмана. Прямо перед нами – скала-сфинкс со снежно-белым маяком над белым же казематом типа Петропавловской крепости, и рядком – целая россыпь живописных скал-кекуров. Чистой воды лепота, а вот былых восторгов что-то не чувствую – старею, значит. Недавно в «Литературке» прима-маринист наш Виктор Конецкий признался в том же – в неожиданности старости.
Из «Драмы океана»: Можно проследить за ходом эволюции... Тогда мы сможем наблюдать рекапитуляцию предковых форм в индивидуальном развитии эмбрионов большинства ныне живущих организмов. Разве чрево женщины – не микроокеан и разве каждая новая человеческая жизнь не начинается как примитивная простейшая форма?.. Каждой стадии этого быстрого развития соответствует точка где-то во времени и в широком океанском пространстве...
Пусан – центр мира? Рейд забит судами под флагами десятков стран. Похоже, к причалу поставят нас нескоро, если вообще поставят. Цой бродит по палубе, изучая порт в бинокль, взятый у пассажирского помощника. Я читаю в каюте. Какая она умница, эта дочка Манна!
Естественная смерть... неестественна в океанах. Умереть – значит, лишь занять своё место в пищевой цепочке. Подсчитано, что только одно морское животное из десяти миллионов не заканчивает свою жизнь в желудке другого животного... Обоняние акулы фиксирует вещества, растворённые в концентрациях 1 : 1 000 000 !
Почувствовал себя прапредком, морским животным, коему суждено «занять своё место в пищевой цепочке». Налетайте, акулы!.. Хотя нетушки, вот хрен вам, без боя не сдамся! У меня в сумке есть кой-чего... золотая, считай, папка для мистера Хвана, с которым меня заочно познакомила одна прекрасная кореянка, приморская поэтесса.
Ещё из «Драмы океана»:
К сожалению, технические достижения часто приносят больше вреда, чем пользы. В бразильских рыболовецких деревнях, например, такие нововведения сделали свободного ранее рыбака зависимым от скупщика и его посредников, привели к истощению запасоврыбы, возникновению конкуренции вместо сотрудничества и вызвали распад общины.
Аж в 16.00 к нам на рейд подошёл катер, и  мы четыре часа, до 20.00, шастали с пассажирским администратором Колей по музеям... простите, конечно, оговорился – по магазинам!Ну какие, скажите, музеи могут заменить нашим «туристам» гран-шопинг?!
Только ступаешь на твердь, в ногах – зуд: вперёд, скорей вперёд! Глаза распахиваются. Ах, Пусан, ах, красавец! Какой дивный рельеф! Какие райские кущи – парки! Какая чудесная архитектура! Ах-ах-ах!
Возле телефона на стене проходной порта я спохватился звонить мистеру Хвану. Коля дал мне корейскую монетку, я всунул её в автомат, папку положил на крышку-навесик, достал бумажку с телефоном, набрал номер, пошли вызовы – один, второй, десятый... Наверно, набрал неправильно. Повторно набрал – то же самое. Мистер Хван по делам, видно, шастает. Наша «тур»-толпа, гляжу, исчезает в жерле метро, Коля с Борисом дёргаются.
- Давай быстрей! – кричит мне Коля. – Идём!!!
И я побежал за ними. В метро мы проехали три или четыре остановки и попали в «чрево Парижа», пардон, Пусана. Наши уже вовсю разворачивались в «шопинге», щупая товар, рассматривая его на свет, пробуя на зуб.Я во все глаза глазел, как Коля выполнял заказы судового и более высокого начальства, как отоваривался Боря Цой. Они помогли мне выторговать за 17 долларов чёрные кроссовки, я взял пакет в руки... И вдруг меня чуть не хватил Кондрат: Господи, а где папка?!!
О, ужас, я, кажется, оставил её на крышке телефона!..
Коля объяснил мне, как вернуться к проходной порта, и я нырнул в метро. Прошёл примерно час с той проклятой минуты, как я звонил Хвану. Да, целый час!..
Ну и папки, воистину «золотой» папки, конечно, на месте не оказалось.
Полицейским на проходной я жестами, мимикой и в нескольких словах на «пиджин-инглише» поведал о своей беде, они мне живо посочувствовали и посоветовали обратиться в городскую полицию.
В папке были спецкарты Приморья, чертежи судов на продажу, «на гвозди», и дискеты с важными, чуть не секретными, данными для корейских инвесторов. Сейчас-то это можно найти на каждом углу во Владивостоке, а тогда... Короче говоря, папка стоила три тысячи долларов, т.е.примерно сто моих морских (в 55, не в 60 вышел) пенсий. И я помчался в полицию.
Меня выслушали очень внимательно, всё записали и успокоили: как только найдут, мне сообщат. С расстройства я забыл кроссовки в полиции, вышел на солнышко и двинулся просто погулять по улице. Меня достаточно скоро догнал полицейский, вручил пакет с кроссовками и подарил хорошую человеческую улыбку.
Половина увольнения на берег прошла, но осталось, значит, ещё два часа. Я бродил по улицам, чувствовал себя опустошённо-свободным, глазел по сторонам да «нюхом шевелил», как говаривали в нашей с тёзкой бурсе-мореходке. Пусан, определил я дилетантски, представляет собой нечто среднее между Йокогамой и Шанхаем – по архитектуре, нравам, запахам. Я догадывался, что красот и достопримечательностей здесь полным-полно, были б деньги. А так я достал монетку, даденую Колей, сел в метро и вернулся в «чрево», где сразу нашёл своих.
Коля и Цой больше не давали мне увлекаться даже нюхом. Мы носились, как гончие, порхали, как бабочки от цветка к цветку, от лотка к лотку, от промтоварного гипер-маркета к мебельному. О, мебель, ах, мебель! Там, в мебельном царстве, тусовалась половина наших «туристов».Мебель шла нарасхват!
Через два часа, когда мы возвращались на катере на рейд, я увидел уже не красоты Пусана, а десятки наших, приморских, больших и средних траулеров, и понял, что «золотая» папка ко мне больше не вернётся.
На следующий день все снова ломанулись на берег «шопничать», я остался на судне.
Из «Драмы океана»:
У китайцев более тысячи лет назад была разработана сложная экологически оправданная рыбоводческая система... Этот опыт восходит к древней китайской истории, в традициях которой в настоящее время разрабатывают промышленные системы. В них одна фабрика использует отходы другой, и то, что у них носит название «трёх зол загрязнения», превращается в «три выигрыша» – ресурсы нового производства.
И снова вспомнилось: Умереть – значит, лишь занять своё место в пищевой цепочке. Ну да, господа-товарищи бизнесмены, мне именно это и предстояло по возвращении домой...
В судовой библиотеке, которую открыл мне пассажирский помощник (библиотекарша была на берегу), я нашёл кое-чего и про Пусан. И так узнал, что трёхсполовиноймиллионному городу ни много ни мало 15 тысяч лет! Что называют его, как наш Петербург, второй столицей. Что украшают город многочисленные храмы, парки, пляжи, курорты, отели. Что есть тут остров-парк Донбэк, славящийся своими соснами и камелиями, а знаменитый парк Тхэджондэ – тропическими растениями. Что живы крепость Гымчон и тысячелетний буддистский храм. Что в чудо-аквариуме плавают 35 тысяч разноцветных рыб. Что в Музее морской истории 33 зала (!) и Подводная Пещера. А ещё узнал я, что на всемирно известном морском курорте Хэундо, здесь, в Пусане, ежегодно бывает 8 миллионов туристов. И подумал: а никто, интересно, не считал, сколько наших «туристов» за год шарится по «чреву Парижа», пардон, Пусана?..
«Савина» простояла в Пусане четыре дня, я только раз ещё сходил с Цоем в город, посетил все главные достопримечательности, ну то есть то же «чрево» и целую сеть мебельных салонов, и убедился, что мебель действительно красива – с чудесными инкрустациями, удобная и, говорят, доступная по ценам. Не до храмов тут, сами понимаете, не до музеев...
Мы уже стояли у причала, грузовики, грузовички и легковые везли, везли и сваливали товары, купленные «туристами» и членами экипажа: мягкие диваны и кресла в целлофане (набор – диван, два кресла – 500 долларов), гарнитуры кухонные и спальные, целиком и разобранные, упакованные по досочке в бумагу, словно большие галеты, горы коробок с лапшой, чипсами, печеньем “Chocopie”.Наши «туристы» наперебой делились бесценной информацией о ценах: «Уголок школьника» – 95$, кухонный гарнитур – 230-700-3000, шикарная кровать – 500-1000$ и больше, сублимированная лапша (24 коробки в ящике) – 6,5-7,2 за ящик, ну и т.д.
- «Мария Савина», - сказал я ещё вечером первого дня, поражаясь грудам купленных товаров на пирсе, - это не пассажирский теплоход, а грузовой!
- Ха, - ответили мне, - это только половина. Завтра ещё столько же привезут.
И в самом деле привезли, да не столько, а дважды по столько! И всё влезло!.. В трюмик на баке, на все-все палубы, крытые и открытые, прогулочные и шлюпочные, в авиасалон (там авиа-кресла стоят), в библиотеку (до конца рейса туда уже не войти), кладовки, каюты. О, в каюты очень много влезло, так что на койки свои «уважаемые туристы» забирались ползком. В машинном отделении, в токарной мастерской и даже в большущей белой трубе, увенчанной уже не серпом и молотом, а аббревиатурой FESCO, я тоже видел диваныи прочую мебель, какие-то ящики и холодильники.
Двое суток все эти мебеля с лапшой (по 10000 ящиков брали «челноки»), сотни диванов (скупали десятками) таскали на борт кранами, судовыми и береговыми, а больше – на горбу, 15$ за кубометр (диван и два кресла – 2 «куба»). Экипаж сколачивал грузчицкие бригады изашибал зелёную деньгу от пуза, до отрыжки.
Пришла пора отчаливать. Дождик пошёл, хорошая примета в дорогу. Часа полтора простоял на причале под дождём бесхозный диван с креслами. Дежурный администратор устал объявлять по спикеру: «Чей диван?.. Заберите! Останется, жалко!» Так и не забрали.
Зато к самому уже отходу подкатило такси к борту и привезло двоих самых «уважаемых туристов» – сына ментовского генерала, тридцатилетнего альбиноса, и племянника дяди из Белого дома, ровесника альбиноса, шатена. Корешки-отпрыски явно отрывались где-то с фиалками пусанского Монмартра, ну и на судно явились, само собой,«в жвак», говоря по-флотски, и с сумкой пойла. По слухам, они напусанились похлеще всех, взятых вместе, сторговали партию автобусов с левым рулём фирмы DAEWOO. Вот только на «Савину» те машинки не уместились, за ними, значит, погонят отдельный пароход...

Встречаю на прогулочной палубе теперь уже правого борта восход светила. Идём домой. Всегда – такая радость, а тут...
«Узришь рубинового Будду»... И я повторяю мантру «Ом мани дэуахри» последнюю сотню раз.

Наверно, с месяц прятался я от хозяина «золотой» папки.Но в те времена всё менялось так стремительно, что через месяц папка стала медной и была мне прощена за бутылку «Плиски». Мистер Хван, ради Христа и Будды простите и вы меня за то, что я не сумел к вам в Пусане дозвониться!..
Альфонс Алле, французский писатель, чёрный юморист: «Бедность лучше переносится, когда имеешь деньги».

       
 ИГОЛЬНЫЕ УШИ И ТАЁЖНЫЙ ПРОСТОР
                (очерковая повесть)

                Гениальный Сердюк

Явление Михаила Андреевича Сердюка на литературном поле пишущая братия и читатели Приморья дружно приветствовали. Иные конечно и завидовали, ну а как без этого. Первый же небольшой рассказик, увидевший свет в региональном журнале «Читатель», расхвалили в прессе, и даже суровая критикесса, которую боялись все местные писатели, сказала кратко: далеко пойдёт. Второй рассказ – о подкованной зэками лошади лагерного золотаря – случайно попал на глаза столичному литератору, человеку немного экзальтированному, и тот сравнил мастерство автора с работой скальпеля талантливого хирурга и даже выдал, следом за критикессой, аванс, произведя Сердюка в будущие гении. В следующем рассказе Михаил Андреевич, вдохновлённый похвалой, пустился в плаванье-соревнование с классиками маринистики и вновь сумел показать себя, хотя в море провёл всего однажды пару месяцев.
Откуда на грешную литземлю падают звёзды? Пишущей братии было невдомёк, что Сердюка сама судьба вела, по горьковским заветам, «в люди», в те самые «университеты». Один журналяга, из тех, что дружат с писателями, напечатал очерк о Сердюке, сумев заглянуть в его биографию и душу глубже всех. Цитирую:
Миха с Дэном давно, с осени ещё, с первых холодов, жили в столичном метро. «Перекантуемся зиму, мать её... - Дэн гнул маты, как взрослый сапожник, - и рванём на юг, в Гагру!» Миха в детдоме ещё решил про себя никогда не материться. Матери он своей почти не помнил, лишь молочный или облачный образ её витал в его ночных видениях. Однако даже чужой мат казался ему оскорблением тех светлых образов. Он всегда мысленно затыкал уши, слыша матерщину.
Весна грянула. Народ в метро пошёл бесшубный, бесшапочный. Однажды мужик с пацаном попались навстречу Михе, пацан был влатан в новенькую кожанку, сбоку даже ярлык картонный болтался, забыли оторвать, а мужик на сгибе локтя держал пальтецо, явно только что снятое с сына в магазине, тёмно-коричневое, драповое, приличное такое пальтецо. И вдруг мужик остановился, взял Миху за плечо и протянул ему пальто: «На, парень, носи на здоровье!»
Это-то и изменило Михину жизнь круто и бесповоротно. «Дети подземелья» разошлись, как в море корабли. Дэн отказался уходить из метро, забыв про свою «Гагру», отказался решительно, хотя и глядя в пол, а не в глаза товарищу, словно там, под каменным метрополитеновским полом видел что-то, наверное, похожее на своё будущее.
Дневной свет, шум тысяч машин, голоса и топот многомиллионного города обрушились на Миху, но не смогли заглушить особого шума подземки. Метрошум в ушах сидел ещё с полгода.
Весна! Набухли почки на кустах и деревьях, драповое пальто и ботинки тоже набухли, каши запросили, вот-вот развалятся. А всё равно – вздохнёшь во всю грудь, зыркнешь в синее небо – и так хорошо... были б крылья, взмахнул, как птица, и полетел!..
Долетел до ближнего рынка на троллейбусе и первым делом купил у тётки один пирожок с капустой, а пока она газетку из-под прилавка доставала, стырил два с картошкой. Отошёл в сторонку перекусить и увидел, что с другой сторонки следят за ним двое пацанов в одинаковых солдатских бушлатах. Явно заметили его финт с пирожками. Тогда Миха сам подошёл к ним и дал каждому по пирожку. Целый день они провели вместе, подрабатывая и чуток, не внаглую, подворовывая. Вечером Жека и Шурка привели его к воротам номерной В/Ч, где они обитали вот уже с месяц заботами пожилого сердобольного старшины, кормящего двоих беспризорников и полдесятка собак. Миха душевно полюбил жучек и рексов, заслужив особое расположение старшины и обретя вот так, ненароком, основу будущей своей профессии на всю жизнь!
Когда ты выбился из строя ремесленников творческим отношением к своему ремеслу, ты – талант, а если к тому же сам Бог приобщил тебя к искусству, одарил незаурядными способностями, тогда ты – дважды талант. Как минимум...

Михаил Андреевич принял это всё как должное, ибо лучше других знал цену себе любимому. В своей профессии ветеринара он добился, считай, совершенства. Не зря же его приглашали к дорогущим собачкам китайских императорских пород, к редкостным «персам», каким-то супер-кенарям с «золотым горлышком», а позже – и к арабским скакунам элитных кровей, коими стали баловаться наши новые русские, «энэры». Миха, как звали его мы в своём так называемом тесном кругу с лёгкой руки журналиста-биографа, «энэров» этих не держал за идеал, идеалом для него служило нечто иное, журналисту не открывшееся, но об этом позже.
Богатство, считал Сердюк, валится с неба на дураков, а «энэры» люди в большинстве именно недалёкие, иллюстрирующие русскую пословицу: дуракам – счастье. И руки у них, как правило, растут из задницы, в отличие от него, владеющего и косой, и рубанком, и перфоратором. Что он и доказал жене Виктории и окружающему миру, возведя на дачном участке в лесу, в самом престижном пригородном районе двухэтажный дворец и вполне элитную баню, в которой парились порой и владельцы породистых пациентов, и новые знакомцы «из мира искусства».
Последним он первое время помогал, подкидывая художникам оргалит, рамы, которые добывал на заброшенных стройках и свалках, куда наведывался по старой памяти, одному поэту он даже слегка помог издать книжку, а также прикармливал шашлыками, хотя после памятного всем признания его гением уважать, говоря мягко, перестал наполовину. Впрочем, о даче и шашлыках – в следующей главе, которая так и называется:

                     Шашлыки

Кто не любит шашлыки! О вегетарианцах – ни слова. Сошлись мы, шестеро плотоядных, «на природе». Середина июня, вполне приморского, туманного. Станции Санаторная, Океанская, Спутник – чудные пригородные места, меньше чем в часе езды от Владивостока!
Здесь мы вдвоём с другом и встретились нынче на пленэре с Михой. Друг – художник, потому «на природе» он называет так. Дачу Сердюк оторвал в садовом товариществе «Ветераны перестройки», купив по дешёвке у вдовы «прораба». Новоявленный член престижного СТ на запущенном участке произвёл настоящую перестройку, если не сказать революцию, ибо необыкновенный трудоголик, сбитый в центнер, мозолистолапый, да к тому ж отменный строитель. Ну и порядочный стяжатель недвижимости, владелец нескольких квартир в городе.
Последнее надо разложить на множители и дабы копнуть поглубже – лучше по Далю: стяжатель – стяжавший что-либо, приобретатель, наживатель, добыватель, собиратель, копитель и // обладатель, человек добычливый и бережливый, скопляющий состоянье; // корыстный, жадный, падкий на стяжанье.  Заметьте, положительного всё же больше. А с отрицательным постараемся разобраться позже. Между прочим, однокоренное слово со стяжателем – стяг...
Вернёмся, однако, к нашим баранам, к шашлыкам. То есть причастимся ко всенародному наприродному свинству – пьянству, обжорству, паскудству?.. Нет и нет! У Сердюка – вот чудо-пример туристам и дачникам! – абсолютно всё идёт в дело: бутылки – в стеклобетон, консервные банки плющатся и сдаются «металлистам», кости – собакам, тетрапакеты и всё прочее горючее – в огонь.
Великое изобретение тюркоязычного человечества мангал уже вовсю пылает, выбрасывая оранжевые протуберанцы через круглые дырки по бокам и вверх. Рядом томится в ожидании красный пластмассовый таз, полный нарезанного кубиками мяса, плавающего в гранатовом маринаде. На могучем, в полтора обхвата, пне, на досточке, чик-чик-чикается белый репчатый лук. Колдует надо всем этим делом, уже вызывающим слюнные поллюции, сам Миха, облачённый в тельник. Мы, то есть его луноликая жена Виктория, художник и я, ёжимся от холодного ветра за столом, уставленным салатами, бутылками, тарелками и вилками. А у мангала и в рябчике тепло, а нам невольно, для сугреву приходится – по рюмке. Мой бедный друг (ака Сальвадор), косясь пристальным, фотографирующим взглядом художника на тельняшку суетящегося Михи, накидывает на плечи хозяйский ватник: я забыл сказать, что привёз меня сюда именно он, Сальвадор, на своём микрике. И вот заботливая хозяйка, добрая во всех отношениях жена Михи, пытается налить моему другу и слышит сакраментальное, спасительное для печени: «Я ж за рулём!»
Дача – соток десять раскорчёванного дважды, после старта перестройки и после покупки Сердюком, леса, с персональным ручьём и мостиком через него, с новёхоньким двухэтажным теремом из сияющего тёса цвета варенца, такой же баньки и избушки стража у ворот. Избушка сотворена из двадцатифутового контейнера: навешена нормальная деревянная дверь, прорезано окно, труба торчит из крыши. Страж, бывший бомж, много лет кормившийся около дачников всего пригорода, соблазнённый нашим новосёлом, обрёл оседлость, потеряв бомжовую девственность, и даже вывесил из окошка флаг – красный, советский. Миха с улыбкой говорил: стяг, не подозревая корневое это слово в разрастании.
Как видите, основательность Хозяина (подарим ему сталинское прозвище – заслужил) светится и благоухает во всём, к чему он прикасается. В том числе отменно благоухают и шашлыки – созрели, наконец. Хозяин поспешает к столу с букетом шипящих, унизанных мясом полуметровых шпаг из нержавейки. Замечали: шашлычные колдуны всегда очень быстро, часто бегом, преодолевают метры меж мангалом и столом? Стремясь именно шипенье мясное благоухательное доставить вмиг, не потеряв ни нотки, ни понюшки...
И вот настаёт апофеоз-кульминация пиесы – вкушаем огнепоклонное творение, горячее, сочное, душистое. Вкусное до обалдения!..
Ещё по рюмке, ещё по куску аппетитного мяска, по салатику... Тут же, без лишнего промедления, ещё разочек по всему тому же самому...
Уф-ф, хорошо-то как!.. 
Ну вот, вот, вот и подошло оно, торжество остаточного принципа, по которому в миру вспоминают о культуре «и искусстве».
- Хорошо сидим? – улыбается Виктория, вспомнив Евгения Леонова в фильме «Осенний марафон».
- М-м-м, - облизывает разлётные, почти сальвадорские (конечно же, Дали) усы мой друг-художник.
- Чудесно! – подтверждает Миха, он вообще немногословен. Хотя роскошь человеческого общения, я знаю, ему не чужда.
- Да, добре сидимо – прям як пид вишнею, пид черешнею, - держа маринованный грибок на вилке, как булгаковский кот Бегемот, перехожу я после второй рюмахи на ридну мову.
- А звидкиля вы, друже, з яких краив Нэньки Украины? – неожиданно откликается Виктория. И я соображаю: ну да, Сердючка же, хоть и не Верка.
- З-пид Одессы я, бессарабский, а вы?
- З Киева, з Дарницы!
- Во хохлы сошлись! – притворно ворчит Хозяин. – Рыбак рыбака...
- За «хохлов», между прочим, на Украине нынче и побить могут, - это я.
- А, ну да, мы ж – москали для них, - соглашается Сердюк, обрусевший в прошлом ещё поколении. – Ваша преподобная Юля на нашем газе зелёной миллиардершей стала, а виноваты – москали, да?
- Ага, - немедленно откликаюсь я, - есть такой писатель-москаль Валерий Казаков, да не просто себе писатель, а сотрудник администрации президента. Так вот он высказался недавно в одном журнале: «Я не боюсь, - говорит, - войны с американцами... Страшнее – вероятность войны с Украиной, Балтией, а может, и Белоруссией. И виной тому станет наше газовое ростовщичество»... Конец, как говорится, цитаты!
- Песец всему! – радуется Сальвадор.
- Вчера по «ящику», продолжаю я, - наш медвежонок с директором «Газпрома» Миллером (как вам эта нью-бироновщина?) про Белоруссию трепались: пора, мол, прижать их, урезать пайку на 15, нет, краше на 30 процентов. Батька Лукашенко предлагает расплатиться техникой – так вот нет, морщит лобик медвежонок, гони бабки... А ведь сельхозтехника белорусская – класс! И нашу ржавую самое время заменять. Помните тракторы «Беларусь»? Так вот больше полувека они в Минске строятся и совершенствуются, получают медали международных выставок. И землю берегут, не губят, как наши ЧТЗ. А только на хрен это медвежатам, жиреющим на газе? «Газовая война» перекочевала из Украины в Белоруссию. И что самое страшное – стравливают братские народы: скубайтесь, грызите друг дружку за наш газ!..
Я уже захмелел и сам превратился в ветерана перестройки, а на путинском языке – в экстремиста:
- Собрать бы народ на референдум, он бы точно призвал батьку на царство в Россию.
- Жаль только, жить в эту пору прекрасную... - Сальвадор мой всегда великим скептиком слыл.
- Уж не придётся ни мне, ни тебе! – вдохновенно продолжила луноликая хозяйка, очевидно радуясь своей образованности.
- Когда Лукашенко в 1994-ом стал президентом, экономика Беларуси была — как у нас, полудохлой. Казна пустой... - я побывал недавно в Минске, ну и сел на конька. - Лукашенко не творил никакого «чуда». Просто работал, как хозяин, настоящий хозяин!.. В Минске я видел: все молочные и мясные продукты — вот такого качества! И цены божеские. Беларусь на четвёртом месте в Европе по молоку, а по картохе, по «бульбе» — на первом. Обувь, тряпки — люкс, не хуже забугорных, и недорогие, льняные притом!
Я прервался и взглянул на сотрапезников:
- Не притомил вас?
- Нет, - дружно замотали головами Сальвадор и Виктория, и я продолжал:
- Даже по образованию они вышли на уровень Англии и Германии!.. А какого вранья наплели нам! Мол, всё у них по карточкам, что толку, мол, в таком Союзном государстве?.. Нашим правящим олигархам это не надо.
- А ото ж! – улыбнулся Сальвадор, - «олигархи», «тандем»... на кой им процветающий сосед? Соединение с ним – тем более!..
И вдруг молчун Сердюк выдал:
- А мне нравится стабильность. И Путин с Медведевым. Если ты не лодырь, всё для тебя есть: бери ссуду в банке, покупай землю и строй на ней! А трепаться про политику каждый горазд.
И встал из-за стола и пошёл к своему тесовому терему цвета варенца. А мы продолжили пожирание шашлыков – халява ж. Прошло минут пятнадцать, мне стало интересно, чем же он там занял себя, Хозяин наш. Заглянул – а он в нижнем этаже, приспособленном под мастерскую, доску строгает. Глазом профессионального столяра проверяет ровность поверхности, на меня – ноль внимания. Понятно: я – лодырь, ссуду не беру, в землевладельцы не спешу, хором не строю.
И тут зло меня взяло.
- Стабильность, говоришь? Ну да, стабильный геноцид детей и стариков: миллион детей (это статистика!) не ходят в школу, сотни тысяч детей и стариков шарятся по помойкам, живут под землёй, в люках. Стабильно и воровство «в особо крупных размерах». А в самых-самых «особо» – и ты это знаешь! – оно награждается высшими должностями... И тебе нравится такая «стабильность»? 
Вопрос задан, нужно бы на него ответить. Но Миха ограничивается кратким:
- Работать надо! – И, буркнув это себе под нос, продолжает энергично свиристеть рубанком.
«Дети, старики... – слышу я неслышное. – И ты, значит, туда же – лодырь, нытик, болтун».
Трудоголики делятся, сдаётся мне, на две категории: скромники-молчуны и агрессоры-диктаторы. Миха – между ними, золотая середина. Он вообще не вписывается в трафареты, и особость во всём не только железно обусловливает его некоммуникабельность, сиволапость, но и – успех во многом. Он убеждён – во всём!

Шашлыки съедены, чайком запиты, пора и честь знать, стали собираться. Сальвадор спецназовским кованым ботинком (где их только богомазы берут?) проверил шины и завёл мотор.
- Ребята, поможете мне маленько? – Сердюк подошёл к нашему микрику с внушительной охапкой серебряных китайских мешков из рисовой соломы.
- Конечно! – всплеснул руками Сальвадор.
Ах как неосмотрительно всплеснул-то...

Въехали в город, остановились около серенького японского грузовичка, припаркованного к бордюру. Хозяин деловито ревизовал его, обойдя вокруг, достал ключи и лихо, как жокей жеребца, оседлал – запрыгнул в кабину. Коротко бросил: «Езжайте за мной». И вот...
На берегу пустынных волн // Стоял он, дум великих полн. Выглядывал россыпь гальки получше, погуще. Туман, не летний холод, никого вокруг. Две совковые лопаты в четыре руки заскрежетали, загребая гальку. Я держал, растопырив, зев китайского мешка, а Сердюк с Сальвадором очень быстро, в пятнадцать-двадцать секунд, наполняли его. «В кузов», - прозвучала негромкая команда, и мой Сальвадор с неожиданной покорностью поволок тяжелющий мешок к грузовику. «Пуп не развяжется?» - успел подумать я, растопыривая второй мешок (Миха уже скрежетал лопатой) и кося глазом на друга, который, забагровев лицом и звучно выдохнув: «Ха!», сумел-таки закинуть мешок в кузов. И поспешно вернулся к нам, видя, как вдохновенно трудится Хозяин и явно чувствуя себя виноватым за то, что прогулял как минимум полдюжины лопат. И вот уже дружно, слаженно скрежещут обе лопаты. Мешок заполнился много более первого. Сальвадор пыхтя потащил его к машине, я снова тревожно подумал про его пуп, даже забыв растопырить третий мешок. Забагровев пуще прежнего, мой друг рванул неподъёмную ношу, однако лишь на пару сантиметров оторвал от земли и отпустил. «Оставь, потом закинем», - обронил наш погонщик, скрежетнул лопатой и недовольно (вот лодырь, мол) понукнул меня: «Давай следующий!»
За следующим, само собой, последовал следующий, за ним ещё, ещё и ещё. Дачный двор надо ж обиходить, отсыпку сделать. Мой бедный друг, не расставаясь с багровостью физиономии, гиперемией, как сказал бы наш айболит, поймал мой тревожный взгляд и ответил взором Кура, не утратившего юмора, несмотря на то, что попал во щи. А по серьёзности, прикипевшей к лицу Сердюка, свирепой серьёзности, смахивающей на зверство надсмотрщика над чёрными рабами на сахарных плантациях Ямайки, можно было понять, что наше рабство задумано было им загодя, задолго до воспламенения мангала.
Я оглянулся: примерно половину мятой охапки китайской тары мы заполнили обкатанной Японским морем галькой, а у борта грузовика выросла могучая куча пузатых серебряных пикулей (между прочим, пикуль в Китае – 60,5 кг). «Меняемся», - негромко, как всегда, деловито обронил Хозяин и вручил Сальвадору свою лопату. Тот облегчённо вздохнул и, дабы не проиграть в кураже нашему трудоголику, заскрежетал с удвоенной шустростью. Тем паче, что Сердюк, метрономно задавая темп, оттаскивал полный мешок вдвое быстрей и без продыху, который позволял себе Сальвадор, включался в загрузку следующего...
Неожиданно громкий всплеск за нашими спинами прервал процесс. Мы оглянулись. Большая рыбина – зайцеголовый терпуг-губошлёп – с любопытством уставилась на нас.
- Кыш, лодырь! – прикрикнул Хозяин.
Терпуг исчез. Но не успели шаркнуть труженики по паре черпаков, как всплеск повторился. На сей раз мы увидели ещё более любопытную округлую мордочку пристипомы.
- Кыш, б...га, кыш!
И – как накликал: следом вынырнула похабная морда довольно редкой промысловой рыбы по имени бельдюга. На «кыш» она отреагировала цирковым сальто-мортале, брызнув хвостом точнёхонько в Хозяина. Он молча утёрся рукавом своей канаусовой рубахи и как ни в чём не бывало заработал лопатой-метрономом.
Ан не тут-то было, за бельдюгой всплеснула морская сестра её пелядь. И я невольно вспомнил эпизод из рассказа Юрия Нагибина. Они, кажется, с кумом пошли в магазин, взяли водки и стали приглядывать закуску. Из прозрачной холодильной витрины на них вытаращилась как раз эта самая троица – пристипома, бельдюга и пелядь. И тут Юрий Маркович не выдержал: «Что за рыбы пошли?! Как из публичного дома!»

Не прошло и часа, как облысело полкабельтова прибойной полосы галечного пляжа, а грузовик на изрядно просевшей резине натужно стартовал в обратный путь. Забравшись в микрик, мы с другом переглянулись и дружно вслух пожалели бомжа-стража Хозяйской дачи: теперь ему предстояло тягать пикули. А ведь он шашлыков не ел.
Впрочем, мы сами-то ели, а?
- Я уже и забыл, - Сальвадор перевёл дух и включил зажигание.
- Нет, дорогой, этих шашлыков тебе не забыть ни-за-что!
До самого дома мы обсасывали тему сыра, шашлыков, стяга и стяжания. Вспоминали о давней заветной мечте Михи – открыть во Владивостоке Школу Благородства. Да, несмотря, что молчун, он успел об этой задумке поведать всем, даже по ТВ-программе «Вести Приморья». Борьба с бескультурьем, хамами, а самое главное, лодырями, да-да, Лодырями Несусветными – вот задача будущей ШБ...
Когда совковая лопата Хозяина так вдохновенно загребала с прибойной полосы сверкающую гальку, мне подумалось: может быть, он видит себя Рокфеллером, Морганом, Абрамовичем, Путиным, чтобы ШБ основать левой ногой – от переизбытков. 
Однако вскоре, когда он (приобретатель, наживатель, добыватель, собиратель, копитель и // обладатель, человек добычливый и бережливый), неудовлетворённый приобретениями под родным стягом, купил flat в Сиднее, где недвижимость чуть не самая дорогая в мире, мы начали сомневаться: а будет ли Школа? И где, в Австралии? Так ведь там таких школ хватает и без того. И долго, года три сомневались! Памятуя, до чего ж сомнителен лозунг «Я подниму Россию с колен!», принадлежащий политклоуну Жирику.
Миха, прочтя эту главу (я показал её, уповая на его чувство юмора), изрёк: «Исповедь записного лодыря!»
И снова процитирую очерк о Сердюке:
Беспризорник – высокое звание, он вырос без призора, сроднился со свободой. И он действительно более зрелый, чем мы. Он постиг эту закономерность: свобода – насилие – бунт (война). Вот она какая, ТРИАДА! Свобода свалилась на головы народа и головы вдавила в плечи. И пошёл беспредел. Сколько насильников сразу нашлось – во главе с государством! А воевать и тем более победить народу пока не судьба. Народ ещё не выдержал испытания свободой. Победить смог только беспризорник, потому что только он знает, как выстоять самому, безо всякого призора сверху, который часто оказывается призором-трезором. Когда ещё народ наш придёт к этому? Господи, когда?..

Вот какой гранд-аванс выдал журналяга Сердюку, «построив» за него бумажную «Школу благородства». К чести Михи нужно сказать, что он далеко не чукча из анекдота, который «не читатель, а писатель», Миха как раз всегда, и в раннем детстве, беспризор-ничая, тянулся к книгам, притом не без разбору, а шестым чувством находил настоящее, отдавая предпочтение классике, Горького любил, Короленко, Гоголя. Не было у него наставника, а потому он, детски всё же наивный, несмотря на «суровую школу жизни», близко к сердцу принял наставления отца юному Чичикову: «Смотри же, Павлуша, учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям и начальникам... С товарищами не водись, они тебя добру не научат; а если уж пошло на то, так водись с теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть тебе полезными... А больше всего береги и копи копейку: эта вещь надёжнее всего на свете. Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, в какой бы беде ты ни был. Всё сделаешь и всё прошибёшь на свете копейкой».
Миха и сам, бродяжничая, постиг цену денег: за ними убиваются, за них убивают, а с ними ты – король на именинах!
Как внутри ветеринара Михи уживались такие разношёрстные душа и сознание, одному Богу известно, но – уживались...    

                                    Фамильная душа

Двадцать лет уже дружу я с «инопланетянами», как некоторые называют второе поколение Родионовых, в 1989-ом, в самый разгар нашей «катастройки», переехавших из сытой Австралии в голодную Россию. 
Об Австралии, дивной стране аборигенов и британских конкистадоров, стране кенгуру, коалы и дикой собаки Динго, стране эвкалиптов и Большого Барьерного Рифа, стране-континенте можно рассказывать очень долго и интересно. Но предмет нашего рассказа другой. Поэтому ограничимся буквально несколькими строчками. Жили Родионовы недалеко от Мельбурна, красивого, цветущего, самого южного города Австралии. Достаточно быстро обзавелись домом собственным, фермой. И так прожили ровно четверть века. За эти годы у патриарха рода Александра Родионова родилась и подросла целая роща-рота внуков и внучек. У одного Василия только четверо: два сына, две дочки. Из всех семерых детей Александра Дмитриевича именно Василий был более других похож на отца, потомственного казака донского. Не только внешне, лицом-то все – в батьку, а он вот именно духом был очень близок с родителем. И вот этот-то дух, эти силы непонятные, распиравшие грудь изнутри, не давали молодому Родионову покоя. Душа рвалась. Куда?..
Фамильная ведь душа – родионовская. Корневые силы, видать, проснулись в сыне: род – родня – родина. Вон куда душа-то запросилась... Могучая русская река застила безоблачно голубое небо Австралии, плескалась в нём, и кони, распустив огненные гривы заката, ржали там, в вышине, будто звали: «Р-р-родионовы-ы-ы!.. Возвр-р-а-ща-айтесь!.. Р-р-родина пр-р-имет!..» Ах вы, донские кони, ах, земля родная, русская…
                Бывают ночи: только лягу,
                в Россию поплывёт кровать;
                и вот ведут меня к оврагу,
                       ведут к оврагу убивать…
Это Владимир Набоков писал в 1927-ом в Германии. Это Родионов старший тоже мог бы написать в 1937-ом и в 57-ом в Китае, а затем в 77-ом и в 87-ом в Австралии. Но у Василия таких видений уже быть не могло. В нём пробудился и неожиданно зычно заявил о себе могучий, непобедимый зов крови. Русской крови, которую там, на родине, в самом деле лили рекой. Но всё равно, всё равно, всё равно – даже у старшего поколения, навоевавшегося, насмотревшегося на ту кровавую реку, у поэта вот, потерявшего родину ещё в юности, в революцию семнадцатого года, душа – на разрыв:
            Но сердце, как бы ты хотело,
            чтоб это вправду было так:
            Россия, звёзды, ночь расстрела
            и весь в черёмухе овраг.
В 1989-ом Василий Родионов со всем семейством – женой и четырьмя детьми – переехал в Россию, в Приморье.
Берёзы, сосны, черёмуха, сам воздух – дух родной, дух родины — Василий впитывал каждой клеточкой, буквально каждой! Крепкий, по-русски плотно сбитый, настоящий богатырь русский (не больно высок ростом, но под центнер весом, да притом же ни грамма лишнего), стоял он на земле родины, потерянной ещё до появления своего на свет и вновь обретённой, и думал, с трудом сдерживая распиравшую грудь радость и готовый вырваться из груди восторженный, победный крик:
- Я дома!.. Я-а-а до-о-о-м-а-а!!!
Рая, жена, как любая женщина, мать немалого семейства, вырванная из любовно свитого гнезда, долго не разделяла тех восторгов, однако она всегда была Василию не просто женой, а именно спутницей и даже соратницей.
Ехал Василий Родионов в Россию с дивной мыслью, многим, увы, непонятной: помочь подняться соотечественникам, научить грамотно, успешно работать на земле, поделиться своим уменьем, навыками, хозяйской хваткой. Той самой «кулацкой», оболганной, облитой «пролетарскими» проклятьями, грязью и кровью.
Работать на земле... Да на какой земле-то! На самой большой – шестая часть планеты – и самой богатой, самой плодородной на свете. Не зря же во Франции, в музее, как чудо из чудес демонс-трируют вывезенный из России срез семиметрового пласта чернозёма. Вот так: земля самая богатая, а народ на ней живёт чуть не самый бедный на планете... Да разве ж так можно?!.
 
                Китай, 50-60-е

Утро, кружок неба над головой всё светлей и светлей. Молчун Ваня, молодой и, похоже, крепко забитый китаец Ван, приносит, как обычно, ведро на верёвке, спускает его в центр ямы и, отвернувшись, ждёт, пока узник оправится, потом вытащит ведро и исчезнет. Всё, до завтра его не жди. Хоть лопни. Правда, лопаться-то не с чего. Так же, раз в день, другой китаец, постарше и пообщительней, по имени Ян, приносит жратву. Едой её назвать нельзя. Это сырая убоина, коровьи потроха, прямо с бойни. Ян бросает их в яму и говорит всегда два слова: «Кyсай, Саса!». Это так повелось у них чуть не с первого дня. Саса, Александр Дмитриевич, неделю голодал, выбрасывая убоину в ведро-парашу. Вот и стал Ян его уговаривать. Ну а после и уговаривать уже было не надо. Жить захочешь – камни будешь глотать. Убоина шлёпалась прямо на землю, на дно ямы. Сердобольный Ян решил, видно, что русский не ест из-за этого, с землёй не хочет кусать, и бросил ему метровый шмат клеёнки, полусгнившей, явно с помойки, но всё равно спасительной, даже дважды спасительной: она потом стократ выручала узника и в дождь, и в снег...
С Ваней Александр Дмитриевич несколько раз пытался наладить контакт – и так и сяк, по-китайски и по-русски – бесполезно. А с Яном получилось. Хотя тоже не сразу. Примерно с полгода Ян, более смуглый, чем жёлтый Ван (наверное, метис китайско-уйгурский, решил Родионов), только улыбался в ответ. Но и это было дорого, согревало душу. Единственная связь с миром людей! А ещё через полгода Ян ночами даже проведывать стал сидельца, приносить кукурузные лепёшки. Они шептались в ночи, украдкой беседовали о жизни, о смерти, царившей в Китае, в городе Кульдже. Это был конец 50-х...
Ночами над головой медленно кружил звёздный мир, Божий свет. И узник говорил с Богом. 
- Господи, путаник я. Да, конечно, путаник, если умудрился всё потерять, что Ты мне дал... Потерять плодородную донскую землю, чудесную землю, не зря ж так говорится: воткни палку – вырастет булка. А каких коней, Господи, каких коней лишился! Резвей и краше донцов во всём свете коней не сыскать. И выносливее, и проще: таких неразборчивых, неприхотливых в корме лошадей нет больше нигде! На них и пахать, и гарцевать. На них стояло всё в дому, всё на них держалось в хозяйстве. А какой же крепкий двор был казачий... Боже, прости, что не сумел я его отстоять, сберечь...
Повернул народ к красным, а они пришли и давай расстрели-вать казаков, жечь станицы. И называли это всё расказачиванием. И все – товаришши. Господи, прости...
А потом мы, значит, повернулись к белым, и шли уже с ними, так долго шли – до конца. А конец-то где будет, Боже? Родину потеряли. Аж в Китай занесло. Так неужли здесь, в этой вонючей яме, погибать христианской душе, а?.. Вразуми же, Господи, научи, что мне делать, что придумать, как быть... Путаник я, конечно. Но не зря ж так говорится в народе: путаник Божий...
И пришло! Вон аж когда оно пришло, знамение, – на седьмом году ямного сидения. Ночью явилось, под звёздами, под полной луной, ах, как же редко заглядывающей в яму. На ней, полноликой, были видны письмена. Вечные, всегдашние загадочные рисунки и письмена. Там, в донских лугах, на берегу Тихого Дона, совсем огольцом ещё, в ночном, он тыщу раз пытался прочитать их. И вот, вот когда пришло только... Благодарю, Господи! Спаси, Христос!..
И упросил Родионов Яна принести ему бумагу и карандаш. И тот однажды ночью принёс. И Александр Дмитриевич, которому было на то время уже за семьдесят и который за всю жизнь не сочинил и десяти писем, той же ночью написал большое письмо. Кому? Конечно, самому-самому, тому, кто один только в силах тут помочь, хоть что-то изменить в этой жизни, которую жизнью вообще назвать трудно... Он написал Мао Цзэдуну.
Я – крестьянин, писал он, которому Советы не дали крестьянствовать, хотя именно это я умел делать лучше других. Я выращивал хлеб, мясных и молочных коров, донских жеребцов и кобыл, знаменитых на весь мир. И вот я снова отлучён от земли, от работы и седьмой год сижу без дела в яме. Вся моя вина в том, что я не хотел позволить глупым людям, которых власти прислали на Дон, уничтожить крепкое, хорошее хозяйство. А после Гражданской войны, Вы знаете, десятки тысяч казаков ушли в Китай и работали здесь в поте лица. Седьмой год я томлюсь в яме вместо того, чтобы трудиться на поле, кормить семью и народ. За это время я мог бы вырастить семь бычков, снять семь урожаев и накормить целую армию едоков...
Александр Дмитриевич просил Мао дать ему возможность искупить трудом все свои вины и привёл даже слова Конфуция: «Лишь та – ошибка, что не исправляется». А ещё он – в самом конце письма – предложил Мао дать амнистию всем трудолюбивым русским людям, умеющим работать и уже ведь настрадавшимся у себя на родине.
Это был 1964 год, самый расцвет антисоветизма. В Китае назревала «культурная революция». Назревала, но ещё, слава Богу, не назрела. И письмо Родионова попало во дворец. Вовремя попало!
Смотрите – такая смешная редкость! – письмо от русского, сидящего в яме. Оно, пожалуй, в самом деле способно развеселить кормчего. Письмо перевели и, подобострастно хихикая, прочитали Мао. А он даже не улыбнулся, сидел каменный, как Будда. И лишь удивился, слегка качнув головой:
- Надо же, седьмой год сидит в яме, а просит не только о себе. Вот у кого учитесь!
И распорядился освободить трудолюбивого русского...

                     В Мельбурне

1990-й год. Благочинный о. Михаил Протопопов водил меня по своему приходу. В Данденонге, пригороде Мельбурна, мы навестили Дом престарелых, коему вполне по силам тягаться с Домом творчества Союза писателей СССР в Малеевке: сад, клумбы, отдельные комнаты у всех, симпатичная трапезная. 
- Что это за мужик? – спросил я отца Михаила, когда он прикрыл за собой дверь с табличкой A.D.RODIONOV.
- Да у него сын чёкнутый: взял и уехал жить в Россию...
Господи! Мысленно воскликнул я, теряясь напрочь: неужели же это отец того знаменитого фермера Василия Родионова, год назад шокировавшего всех русских по обе стороны границы и променявшего благополучный австралийский Джилонг на худосоч-ную приморскую Хмыловку?! Да ему же, вот этому A.D.Rodionov’y, всего-то ведь лет пятьдесят, а Васе-то под сорок... Ну, хорошо, пусть он просто молодо так выглядит, пусть ему не пятьдесят, а шесть-десят, но всё равно... Вася ведь говорил мне, что батя родил-то его уже за шестьдесят – под семьдесят. Как же такое может быть?..
Получив от Бога талант земледельца, может быть, главный на свете талант, Александр Дмитриевич всею душой обожал родную землю, любил дух её, ранневесенний ли родниковый, летний ли плодотворящий, осенний ли сытный и хмельной, зимний снежный, здоровый. И именно потому, видать, на диво молод он душой и телом! Ещё там, дома, на Дону, сея в духовитую борозду хлеб по весне, он в голос повторял притчу Господню: Вышел сеятель сеять семя своё; и когда он сеял, иное упало при дороге и было потоптано, и птицы небесныя поклевали его; А иное упало на камень и взошед засохло, потому что не имело влаги; А иное упало между тернием, и выросло терние и заглушило его; А иное упало на добрую землю и взошед принесло плод сторичный.
И разумеется, любовь свою к земле завещал Александр Дмитриевич детям. Да только боль души и телесные раны Гражданской войны заказали ему дорогу назад, в Россию. Несбыточная мечта!
Сбывшейся сумел её сделать сын Василий. 
    - Вот, дети, я вас привёз в свободную страну, живите. Больше меня ни расстреливать, ни в яму сажать никто не будет. Хочу, чтоб вы все боролись против того нечеловеческого режима... – сказал отец, когда мы, покинув Китай 60-х с его «культурной революцией», после долгих хождений по мукам ступили на землю Пятого континента. Вот так, – Василий Родионов словно итог подводит, – я всю жизнь свою посвятил тому, чтобы исполнить его желание... Отец умер в Австралии, прожив сто шесть лет...

                Новый человек

И вот ровно двадцать лет эти благополучные Родионовы второго, третьего и четвёртого уже поколения живут в России, в приморской деревне Хмыловке, искушая своим благополучием обнищавших за «перестроечные» годы, разучившихся работать селян.
Благополучие. Из чего оно берётся? С неба падает, как об «энэрах» думает наследник «прораба перестройки» Сердюк? (Пора вспомнить о нём). Но достаточно глаза всего лишь открыть пошире, чтобы понять: воровское благополучие – только видимость. У хапуг всех мастей нет главного – лада в душе. А это ж и есть расплата за нажитое прохвостно. Страшная расплата, хотя зачастую и незримая для подслеповатых.
Своими руками, безо всякой посторонней помощи, поставить посреди Хмыловки дом в пять уровней, как говорят в Австралии, кто б ещё мог кроме Василия Родионова? Красивый, уютный, невероятно удобный по всем статьям пятиэтажный дом! Три этажа – под землёй, в них – овощехранилище, прочие склады, в одном из которых «плывёт» целый корабль, ну, не пароход, конечно, а большая резиновая лодка, на которой хозяин с друзьями рыбачит на море и на речках. Там же, под землёй, таится настоящий энергоцех, обеспечивающий дому полную автономность: насос подаёт воду из абиссинского колодца, вырытого опять же собственноручно, компрессор гонит по воздуховодам, проложенным в подпольях, кондиционированный (зимой – тёплый, летом – прохладный) воздух по всему дому. Притом, всё работает на автоматике и совсем неслышно, так что именно таится, и полы зимой тёплые, а пыли в доме нет совсем. Вот такой чудо-дом красуется в Хмыловке уже второе десятилетие! Работящие руки Василия Родионова умеют всё на свете: пахать и сеять, кирпич обжигать и строить, токарить и слесарить по высшему, притом, разряду, ладить любые машины (в порту Восточном, что неподалёку от Хмыловки, не было лучше наладчика всей портовой механизации). Василий в 13 лет ведь начал работать. Там ещё, в Гонконге, по дороге в Австралию.
И вот, зная силы свои, чувствуя родовое родионовское могущество, которое держится верой, и видя, как жаждет и страждет родная русская земля, Василий на следующий год по прибытии в Россию подался в Москву. Как некогда ходоки к царю и Ленину ходили. Он просил у местной власти: дайте мне сто гектаров земли, я вам обещаю, что выращу пшеницы яровой не 12, а 20 центнеров с гектара, а озимой – 30...
Н-да, ну а оно им надо такое, местным князькам? У них еле те 12 собирали, а этот выскочка возьмёт да и докажет сдуру, что можно 20, и куда ж их тогда самих засунут?.. И заканителили они заморского фермера, замурыжили, всласть пофутболили от стола к столу по всем кругам канцелярским. И ведь хватило у него терпения пройти все те круги!.. Но когда они замкнулись, то есть финиш оказался на старте, он и стартовал в столицу. И дошёл до самого Горби...
                 
Его земля

Вернулся Василий в Хмыловку, а у ворот сверкает лаком начальственный лимузин. Это оказались те самые канительщики-футбольщики, что с полгода гоняли его по кругу. Теперь он стал для них уважаемым Василием Александровичем, которому тут же было на выбор предложено несколько земельных участков.
Родионов землю получил, но работать на ней не спешил. «Коммунисты дали, коммунисты потом и отнимут», – говорил. И ждал закона о земле...
Долготерпеливый оказался мужик: семнадцать лет прождал. И дождался! И засеял десятки га... травой. Но не простой муравой, а особо продуктивной, питательной, селекционной – тимофеевкой, люцерной, клевером.
Коровы в Приморье умели некогда давать по двадцать литров молока, но в результате той самой мудрой политики партии и правительства, о которой семь десятилетий пели нам, стали выдавливать из себя два-три литра. Сейчас родионовские бурёнки доятся трижды в день по ведру.
Земля! Своя, родная, целых сто гектаров... Берёзовая рощица слева, птицы лесные там, в кронах, щебечут, пересвистываются, гнёзда вьют. Здесь, на просторной поляне, решил свить родовое гнездо и Василий Родионов – построить ещё один дом, коттедж, дачное бунгало, как хотите назовите. Главное – построить. Потому что пришла, знать, такая пора – обустраиваться, строить. У Василия – батины мысли: помогать земле, природе, людям делать всё вокруг лучшим. Творец создал этот мир и завещал человеку жить в нём и преображать его. По своему образу и подобию сотворил Господь нас, потому-то и доверено нам преображение-сотворчество.

Преображение. Всю жизнь отец страдал за это человеческое право. А вот ему, сыну, дано уже иное – приложить все могучие силы свои не на одоление страданий (страдальчества и без того полно вокруг, народ уже привык к нему), а на созидание. Отец явил пример терпения и страдания, а он должен теперь явить пример созидания, рождения и возрождения. Он, «чёкнутый», привёз в Россию семью, четверых детей, сейчас у него уже шестеро внуков! И все живут в своих домах, созданных руками деда (он пятнадцать лет уже дед!) и, конечно, руками родителей своих – сыновей и дочерей Василия, внуков и внучек Александра Родионова.
Дышит, парит, миражит и благоухает апрельская земля родины, ласкает ноздри, нежит кожу, ублажает слух гармонией птичьих песен и струн эоловой арфы. И верится: живущим здесь, на этой земле, не угрожают ни типичный СПИД, ни атипичная пневмония, ни американцы, ни Бен Ладен, ни даже бессмертный, как Кощей, пофигизм российских чиновников – ничего. Эта земля, эти люди – под Богом, под Его защитой и покровительством. И так хочется верить, что сам Господь привёл сюда, к нам, Родионовых потому, что эра страдания России подошла к концу.

690089 Владивосток, ул. Днепропетровская, 18 – 53  Тел. 236-8188


Comments