Александр МУРАШЕВ

АНОМАЛЬНЫЙ  МАРШРУТ

КНИГА 2

ОДИНОЧНОЕ ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

 (ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ 1995 г.)

 

РЕЗЮМЕ.

 

Для проверки сообщения об обитании на юго-востоке Сибири реликтового гоминида, автор - опытный таёжник и путешественник - устремляется в нехоженые таёжные дебри. Неожиданно сталкиваясь с непредвиденными трудностями, он вынужден выбираться, преодолевая себя, ежедневно рискуя жизнью.

Наблюдая собственные переживания, оценивая их как посто-ронний исследователь, любуясь окружающей девственной природой или сталкиваясь с фактами непродуманного, хищничес-кого природопользования, нравственного упадка, автор осознаёт своё единство с природой. Его внутренний мир, глубины подсознания оказываются связанными с внешним миром неразрывной связью.

Вопросы, рассматриваемые в путевых заметках, касаются различных сторон отношений человека и природы. Обществен-но-экономическая ситуация в России рассматривается автором не столько под экономическим, сколько под экологическим углом зрения. Экология среды обитания человека оказывается напрямую связанной с идеями организации общества и является прецизионным анализатором нравственности и справедливости. Однако автор не ставит целью дать глубокий анализ социальных проблем, ограничившись собственными наблюдениями и комментариями своих героев. Если пробле-матика книги вызовет споры, автор будет только рад этому. Значит, книга принята читательской аудиторией.

Автор в своём повествовании старается придерживаться тради-ций жанра, выкристаллизованного в трудах его великих предшест-венников  Пржевальского, Венюкова, Арсеньева, в то же время, придавая большое значение натуралистичности повествования.

Автор выражает  сердечную признательность Светлане Никано-ровне Мурашевой за помощь в работе.

Автор.  Хабаровск, 1995г.

                                                                    

 

 

 

«Славнейшую получает  победу,

кто себя побеждает».

                (М. В. Ломоносов)

«Наших людей трудно остановить:

не считаются с опасностью»

(Высказанное в СМИ мнение спасателей

Эльбрусского поискового отряда МЧС. 2010 г.)

 

Больше года хранится в моём личном архиве вырезка из региональной газеты со статьёй «Лесной человек? О тайнах и кошмарах таёжного побережья». В статье сообщаются разроз-ненные факты и догадки, свидетельствующие об обитании в Сихотэ-Алиньских дебрях полузверя или получеловека - реликтового гоминида. Нет-нет, да и всколыхнут жителей отдалённых таёжных посёлков слухи о необычном, загадочном.

На этот раз слухи стали достоянием широкой аудитории благодаря публикации. Погибший геолог, останки которого найдены охотниками-промысловиками, не был растерзан дикими зверями. Какая-то загадка таилась в самом факте гибели вооружённого, опытного таёжника. Почему он погиб, затерявшись один в осенней тайге, изобилующей дичью и съедобными плодами растений? Что могло его так взбудора-жить, напугать до смерти? Это должно быть что-то необычное или некто необычный. Таёжники-охотоведы осторожно наме-кали на возможную встречу с реликтовым гоминидом, необыч-ные следы которого им приходилось встречать в глухих таёжных дебрях.

По опыту своих одиночных экстремальных путешествий я считал невероятным факт гибели сильного человека в результате обычных природных и психологических факторов, осложня-ющих путь: недостаток в питании, непроходимые таёжные заросли и бурелом, досада перед необходимостью многод-невного перехода... Заблудился? Для обычного неопытного человека это слово равносильно приговору: оно означает не знать, где он находится, не знать, куда идти дальше. Но так ли важно опытному таёжнику точно знать, где он? Я не пред-ставляю, как можно соотнести это понятие с ощущениями человека, для которого таёжные переходы - ежедневная работа. Понятия «заблудился» для него не существует в той абстрактной форме, до безумия пугающей неподготовленного горожанина, грибника или ягодника. Ну, попал не в тот распадок или даже в бассейн незнакомой соседней реки! Взошёл не на ту сопку! Досадно, конечно, очень досадно. Но не смертельно!

Фактов таких в моей скитальческой биографии было предо-статочно, но присутствие духа обычно не покидало меня. Однажды произошёл совершенно курьёзный случай. Спускаясь по склону сопки, увлёкся попутными тропками и не заметил, как направление изменилось на противоположное, т.е. неза-метно повернул назад. Поднимаюсь вверх по склону и удив-ляюсь: «Откуда на пути к реке возникла ещё одна сопка? Она топографически не может разместиться в узком распадке, каким он представлялся мне сверху». Оставалось карабкаться вверх и тихо недоумевать. Вот в просветах замелькала дорога. Беспредельно уставший, я с удовлетворением вывалился из зарослей чёртова дерева - аралии маньчжурской - и колючего элеутерококка. Оглядевшись по сторонам, чуть не взвыл от досады: после многочасовых блужданий вышел в двухстах шагах ниже того места, с которого начал спуск!

Были и многодневные блуждания по затуманенной мари, и чувство неопределённости и любопытства: «Куда же это я пришёл?» - и терпеливое ожидание результата.

Таким образом, предположение «гоминидной» смерти геолога, в принципе, казалось мне достаточно серьёзным. Дополнительная информация о находке пещеры - логова полу-зверя - и следов его обитания придавала убедительность первоначальному предположению.

В то же время гипотеза существования ограниченной популяции неизвестных животных, находящихся на грани вымирания, практически не оставляющих следов в дебрях Сихотэ-Алиня, вызывала вопросы. Как «лента Мёбиуса» моделирует одностороннюю поверхность, не имеющую права на существование в естественном, видимом мире, но существующую в нашем трёхмерном пространстве благодаря разумной фантазии человека, после «хирургического вмеша-тельства» - рассечения и склеивания, - такова, быть может, и гипотеза существования отшельника - гоминида? Наличие глухих уголков тайги, неприступных и не посещаемых человеком, даёт пищу фантазиям, но здравый смысл и опыт бывалых путешественников упорно не желает верить в реальность того, что по теории вероятностей давно бы уже проявило себя, существуй оно в природе на самом деле. Гипотеза о современных гоминидах, не подтверждённая «массовым опытом», живёт на грани вымысла и реальности, питаемая редкими, малообъяснимыми и малоубедительными свидетельствами очевидцев. Вот и в этом случае, сопоставив некоторые факты и свои наблюдения, охотоведы не нашли или не захотели искать аргументы естественной смерти геолога (например, от несчастного случая), а заподозрили вмеша-тельство дикого гоминида. Достаточно предположить болезнь, сердечную недостаточность или крайнее переутомление.

В таком споре последнее слово могло быть только за экспериментом. Это означает, если я намерен что-то выяснить, мне надо самому собираться в дорогу. Полагаясь на свой опыт, в одиночку, моделируя скитания заблудившегося геолога, без всякой связи с внешним миром, почти без продуктов пройти путь в районах предполагаемого обитания реликтового гоминида. Моё экстремальное путешествие должно дать ответ и на другой сопутствующий вопрос: можно ли погибнуть в одиночку там, где непроходимой стеной встаёт кедровый стланик, багульник и золотистый рододендрон?

Кажущейся безумности затеи, граничащей с самоунич-тожением, придавал смысл мой немалый опыт экстремальных одиночных путешествий. Он же вселял надежду на благо-получный исход мероприятия. Более того, я был вполне уверен, что трудности в пути не превысят тех, которые обычно приходится испытывать в отдалённых, необитаемых таёжных урочищах. Второй вопрос был поставлен по-ученически неделикатно и вызвал много нареканий в связи с неопра-вданным риском. Особенно мне досталось от Валерия Ива-новича , который требовал более точной проработки маршрута и надёжной связи в пути. Кто-то обещал за баснословные деньги продать малогабаритное устройство спутниковой связи. Я успокоил коллег, рассказав об этом предложении, как о свершившейся сделке, а сам подумал: «Хорош буду я экстремал, если на весь мир взвою: «Спасите мою душу!» К спекулянтам я тоже не испытывал никаких добрых чувств.

 

1.  ПОЛЕЗНЫЕ  ВСТРЕЧИ  В  ХАБАРОВСКЕ.  

 

Внимательно перечитав статью, известный в крае учёный-охотовед, директор Фонда диких животных Александр Нико-лаевич Куликов развёл руками:

- Что сказать? Всю жизнь занимаюсь дикими животными, постоянно бываю в местах их обитания... Например, амурского тигра удалось заметить всего четыре раза, настолько редкий зверь и так скрытен.

- Мне, к сожалению, ни разу не выпал такой счастливый случай. Однажды вернулся назад - свежий след. Вот он, только что шёл за мной по тропе, но словно испарился: ни треска, ни шуршания...

- Это означает, что более умного и осторожного зверя увидеть ещё труднее!

- Более умным зверем может быть только полузверь - получеловек.

- Реликтовый вид приматов или гоминид?

- «Снежный человек». Он и следов не оставит...

Северо-восточнее реки Анюй начинаются промысловые угодья народа орочей. Они не любят ходить далеко в горы без крайней необходимости: в верховьях крупных рек тайга мало-продуктивна. Это, кстати, одна из причин малонаселённости и неосвоенности региона. Орочи охотятся в нижнем и среднем течении реки Хуту, где зверя достаточно.

- Вполне возможно, что в условиях практики национального природопользования в регионе сохранились редкие виды животных,- предполагает Александр Николаевич,- например, красный волк, которого давно уже не встречали в северной части Сихотэ-Алиня. На гольцах, возможно, найдутся следы обитания солонгоя или горала. Надо быть очень внимательным.

Я знал, что горалы живут на Сихотэ-Алине только в Лазовском заповеднике. Горал почти не имеет врагов в природе. Только беркуты могут охотиться за малыми козлятами-горалятами. Глубокий снег плохо переносится горалами, но, по данным авторов книги «Лазовский заповедник», ещё в середине девятнадцатого века горалы обитали до Амурского лимана по всему Сихотэ-Алиню, несмотря на то, что северная и северо-восточная оконечности хребта в зимний период покрыты глубоким снегом. В силу природного «террито-риального консерватизма» и редкой особенности спасаться от преследования на скалистых уступах горалы представляют лёгкую добычу для браконьеров и поэтому повсеместно истреблены.

Усиленные охранные мероприятия, развитие сети обо-собленных охраняемых участков в лесах, пригодных для расселения горала, позволит улучшить в целом положение популяции этого редкого животного. По рекам Гобилли, Хуту, в верховьях Джаура впоследствии я встречал прекрасные утёсы, «щёки», скалистые прижимы (непропуска), удобные для обитания горала, протяжённостью в несколько километров. О других редких обитателях тайги я знал не больше.

Итак, очерчен круг вопросов, на которые предстоит найти ответ. Но всё же главный вопрос о неизвестном виде зверя гоминиде звучит как-то очень деликатно. Здесь больше сомнений, нежели уверенности.

Мой интерес к этой теме не случаен. Много лет назад, в 1972 году, в верховьях реки Брянта, на севере Амурской области, я наблюдал странное существо. До него было метров сто двадцать. Оно шло тропой на задних лапах по очень крутому склону сопки противоположного берега реки. Лишь на короткое время рыжий силуэт зверя появился на сравнительно открытом скалистом участке, но ощущение какой-то неестественной для животного походки осталось у меня на всю жизнь. Если бы днём раньше я не был на той тропе, меня, может быть, не поразила бы лёгкость, с которой зверь шёл на задних лапах по круче. Тогда я решил, что это был медведь. Не потому, что был в этом уверен, просто иного и быть не могло. Ещё Леонид Павлович Сабанеев в конце девятнадцатого века указывал на разнообразие окраса «бурых» медведей. Настораживал не рыжеватый цвет шерсти, а походка. Она напоминала человечью.

Местность в отрогах хребта Станового была в то время безлюдной. Продукты кончились, и никто не мешал восполь-зоваться древним способом добычи зверя - устройством самострела на звериной тропе в узком распадке. Утром, осматривая самострел, я обнаружил, что кто-то пытался расшатать накрепко привязанное к дереву ружьё. Так продолжалось несколько раз. После третьей ночи ружьё оказалось расшатанным настолько, что ствол был направлен вверх почти под углом в сорок градусов, а ослабленные верёвки свободно болтались. Кто бы это мог сделать? Грунт под деревом плотный, а на мшистых подступах не обнаруживалось подозрительных следов. Странный случай вызвал недоумение, но так и остался необъяснимым.

С тех пор я прочёл много литературы о «снежном человеке», большеноге и прочих видах реликтового гоминида, в том числе разоблачительные статьи журналиста Виталия Ерёмина, уличающие некоторых «очевидцев» в обмане. Серьёзным аргументом, усиливающим сомнения в реальности гоминидов, является то, что мои друзья - геологи, которым я доверяю, другие известные исследователи ни разу не встречали ничего необычного, работая в самых глухих таёжных уголках. Странная недосягаемость, непостижимость и «необнаруживаемость» гоминидов в природе свидетельствует лишь об одном: их просто нет, не существует. Но перед глазами всякий раз встаёт силуэт зверя, легко, «по-человечески» преодолевающего скалистые уступы, и я вновь сомневаюсь в своих сомнениях. Рано отвер-гать эту гипотезу. Надо ещё более остро наблюдать, ещё более скрытно передвигаться в ещё более глухих таёжных урочищах.

Часами изучая топографические карты, я наметил несколько вариантов маршрутов по самым непроходимым местам к скалистым плато и полуторатысячникам, изобилующим останцами. Предстояло проехать от села Лидога по лесовозной дороге в истоки рек Джаура и Малого Эртукули, обследовать скалистые плато и заросли стланика, затем подняться по Гобилли к останцам горы Бункса и далее пройти в верховья реки Хуту (на берегу которой наблюдали странное существо, напоминающее гоминида) в притоки Гура (Хунгари), либо левыми притоками Хуту выйти в бассейн реки Тумнин. Топо-графическая карта Хабаровского края, изданная недавно военным ведомством для населения, отражала состояние местности семи-девятнадцатилетней давности. За это время лесопромышленный комплекс значительно продвинулся вглубь тайги. Могли встретиться дороги и облегчающие путь зимники, не обозначенные на карте зимовья охотников, в которых можно было бы остановиться на денёк для ремонта инвентаря. В случае бедственного положения в зимовьях можно было бы позаимствовать горсть-другую крупы или немного заварки для чая. 

  Для завершения проработки маршрута оставалось выполнить, на мой взгляд, самое необходимое - встретиться с нашим выдающимся земляком (о нем мне много рассказывал В.И. Симаков, но для встречи не находилось причин), известным исследователем, военным топографом, полковником Левки-ным. Высок авторитет Григория Григорьевича в Приамурском географическом обществе. Поэтому его слово опытнейшего топографа станет для меня последней точкой в подготовке маршрута.

В середине дня, отложив на время производственные дела, без предупреждения, я позвонил в квартиру Григория Григорье-вича. Многим дальневосточникам он знаком по книге “Речные леопарды”. Это удивительно поэтические и географически точные рассказы о природе.

Дверь открыл высокий, широкоплечий пожилой мужчина с приветливым лицом. До этого стихийного посещения мы не встречались, и я невольно подумал, что именно таким бога-тырям под силу пробиваться к вершинам по непролазным дебрям, неся за спиной пятидесятикилограммовые рюкзаки с оборудованием и материалами для установки очередного топографического знака. Познакомились. Хозяин вежливо предложил обсудить вопросы маршрута в его квартире.

Скромное жилище учёного - единственная тесная комнатка - одновременно служит и рабочим кабинетом. «Воистину, нет пророка в своём отечестве»,- вспомнилось мне библейское изречение, когда я представил себе, со специалистом какого масштаба, всю жизнь отдавшего служению обществу, свела меня судьба. Вместе с тем, исследователь, поглощённый работой, не обращает внимания на неудобства. Все предметы в комнате связаны так или иначе с научными увлечениями Григория Григорьевича и создают определённый уют, а может быть, поддерживают творческое настроение. Они как бы излучают романтику дальних странствий и опасных путешес-твий. Вдоль стен до потолка тянутся книжные полки. Здесь книги по различным отраслям знаний, старинные фолианты. Рядом с книгами поделки народных умельцев, выполненные из природных материалов, живописные пейзажи. Над дверью коллекция рогов диких копытных, над кроватью незаменимые атрибуты путешественника и исследователя природы: бинокль, фотоаппарат, компас. Всюду разложены топографические карты. Григорий Григорьевич составляет реестр безымянных горных вершин Сихотэ-Алиня, чтобы в их названиях дошли до потомков имена древних родов аборигенов, населявших когда-то эту землю. Не должна исчезнуть в народе память о племенах, в глубокой древности освоивших урочища Тумнина, Хунгари, Амура и Анюя, потомки которых значительно облегчили задачу русским исследователям края.

Осознанная причастность к истории народа, чувство ответственности за результаты развития цивилизации, желание и способность направить это развитие в нужное русло - вот что отличает выдающуюся, творческую личность от внешне подобного ему гражданина, всецело поглощённого пробле-мами собственного сада и огорода. Но, увы, земные блага, как правило, падают в руки последнего, а первому выпадает трудная доля пророка.

Ознакомившись с моими планами, Григорий Григорьевич предложил изменить маршрут и идти не от Лидоги к Кенаю, а от станции Кенай  до реки Анюй.

-Начав путь от Кеная, по ключам Нижнего или Верхнего Быгды, Вы коротким путём попадёте в центральный Сихотэ-Алинь в северной его части. Самый сложный участок пути Вы пройдёте со свежими силами, а выйдя к Анюю или Гобилли, пойдёте зимниками. Вдоль Анюя проложена лесовозная дорога.

В будущем, пробираясь по немыслимому бурелому или невообразимым зарослям багульника, карабкаясь вдоль крутых скалистых прижимов, я не раз вспоминал добрым словом Григория Григорьевича. Мне казалось, само Провидение направило меня к нему за советом, ибо когда окончился таёжный ад и мои силы были на исходе, я вышел к дороге, пусть заброшенной, но спасительно лёгкой.

-Чушь, глупости! - воскликнул Григорий Григорьевич, когда я спросил, что он думает о возможности обитания в северной части Сихотэ-Алиня неизвестных науке зверей гоминидов.

-Когда Вы держите в руках топографическую карту с отметками высот, исчерченную ажурной вязью горизонталей, Вы обязаны знать, что не по волшебству они там оказались. Всюду прошли люди. Вначале топографы - военные топографы - затем лесоустроители, геологи, гидрометеорологи. Вот, например, горное плато верховий рек Большого Эртукули и Джаура. Видите, даже имеется название ключа «Маршрутный». Промеряны высоты скалистых останцов, глубины рек, указаны тропы и даже отдельные зимовья охотников. Однако мне самому не пришлось наблюдать что-либо загадочное, необъяснимое в окружающей природе и серьёзных специ-алистов, бывших свидетелями феноменов, я тоже не встречал. Я имею в виду феномен гоминида или «снежного человека».

- Очевидцы всё-таки бывают. Что вы думаете по поводу их наблюдений?

- Как правило, свидетели наблюдают животное очень непродолжительное время и на большом расстоянии, более ста метров. При таких обстоятельствах легко ошибиться, приняв за неизвестное существо обыкновенного медведя. Причём по цвету шерсти «бурые» мишки очень неоднородны, а движения у этих умных зверей бывают весьма непредсказуемы.

- Вы уверены, что на Брянте я ошибся?

- Да. Скорее всего это был медведь.

Охотничья собака Григория Григорьевича, почуяв запах кофе, подбежала к столу и села рядом, поглядывая на вазочку с печеньем.

- Что, Алька, печенья хочешь? - ласково спросил у неё хозяин. Собака потянулась навстречу руке с печеньем.

- Знаешь, что собаки печенья не едят? Собаки печенья не едят!

Животное, намерившееся было схватить печенье зубами, невозмутимо отвернулось к телевизору с таким видом, как будто выступление очередного политического лидера её интересует куда больше, а печенье вообще никогда не интересовало.

- Ну съешь, съешь, - ласково уступил хозяин.

- Обратите внимание, она очень любит печенье, но несмотря на это проявляет выдержку и дисциплинированность.

- Я бы добавил ещё и сообразительность. Умная собака. Вы разговариваете с ней, как с человеком.

- Она всё понимает. Для общения с ней я почти не прибегаю к командам.

Если собака может быть такой умной, что можно сказать о способностях высокоорганизованных существ, скрытно обитающих в недосягаемых таёжных дебрях? Звериный инстинкт или приобретённый опыт предостерегают их от опасной встречи с человеком? Они проявляют изобретатель-ность, всячески маскируются, уходят всё глубже в дебри, скали-стые распадки, в полосы неприступного кедрового стланика, где обнаружить их практически невозможно. Кто же всё-таки прав, скептики или оптимисты?

Мне вспомнился рассказ геолога В. Пушкарёва, опубли-кованный лет двадцать назад в журнале «Вокруг света».                                                                       

«Чучунаа» - так называют в Якутии гоминида - не вымысел. Это реальное человекоподобное существо. По предположению якутского учёного С. Николаева, это человек, «самый примитив-ный палеазиат Сибири, веками уходивший от наседающей с юга цивилизации», ныне полностью истреблённый.

По многочисленным свидетельствам очевидцев, он имел рост два - два с половиной метра, тело, покрытое чёрными волосами, несколько удлинённую голову, выступающую вперёд нижнюю челюсть и сильно развитые надбровные дуги. Лицо его было тёмным, почти чёрным. Он был силён и ловок. Чучунаа свистел, голос его был трескучим и неприятным. Иногда он сам нападал на охотников. Одевался чучунаа в оленьи шкуры, кото-рые снимал «чулком» с убитых им оленей. Огня не знал, жил в норах, а в зимнее время, по-видимому,  впадал в спячку, как медведь.

Из рассказов очевидцев известно, что чучунаа всеяден, питается не только мясом убитых им животных, но и ягодами, которыми изобилует северная тайга.

Чаще всего их видели в горных массивах к востоку от реки Лены, в междуречье рек Яны и Индигирки, на Верхоянском и Полоусном хребтах, а также в устьях рек Оленёк, Лена и Яна. Встречался чучунаа  в нижнем течении Колымы, вплоть до Чукотки, где его называют «неттэ».

Некоторые наблюдатели указывают на сезонную миграцию гоминидов в западном направлении. Однако на севере Амурской области, где я наблюдал странное существо, о чучунаа ничего не было известно.

Согласно предположениям В. Пушкарёва полное вымирание чучунаа, исчезновение его с лица земли как вида, произошло к концу пятидесятых годов двадцатого века. Вымер ли окончательно гоминид? Вдоль побережья отдельные особи могли достичь северной части Сихотэ-Алиня, где климат значительно мягче. В затерянных пещерах и гротах прибрежных хребтов или центральной части, возможно, остался след обитания этого загадочного существа, полузверя-получело-века? Сообщение ванинских охотоведов о находке грота со следами обитания неизвестного существа и странные разгра-бления припасов в отдалённых охотничьих зимовьях, позво-ляют усомниться в окончательном исчезновении гоминида.

В летнее время, а точнее, с наступлением весны и до поздней осени, самые дикие, труднодоступные таёжные урочища остаются безлюдными. В этот период в глухой тайге не бывает свидетелей, зимой же гоминид спит в норе или гроте. Если при таких обстоятельствах учесть крайнюю недоверчивость и осторожность существа, мы имеем достаточное объяснение его «необнаруживаемости». К сожалению, официальная материалистическая наука оказалась настолько тщеславной, что преступно проигнорировала слухи и свидетельства очевидцев. Методологию такого материалистического формализма с сарказмом разоблачает известный астролог Алейстер Кроули. Он пишет примерно так: «Если какой-либо реальный, но необъяснимый факт невозможно проигнорировать, то его следует, по крайней мере, признать случайным». Как будто бы случайное меньше нуждается в объяснении.

Современником цивилизованного человечества оказалось человекоподобное существо на стадии осознания своего Я в окружающем мире. Именно этим можно объяснить предпо-чтительное передвижение гоминидов в западном направлении. Оно связано с осознанной ориентацией «на Солнце», дополненной «узнаваемыми» ориентирами рельефа: берего-вая линия, русло реки и др. Не здесь ли, на примитивнейшем уровне сознания, берут начало поздние религии?

Тур Хейердал в статье «Тайна тысячи островов», опубли-кованной в журнале «Вокруг света» в 1987 году, отмечал: «Первой религией всех древнейших цивилизаций, чьи кормчие выходили в открытый океан, было солнцепоклонничество». Из свидетельств очевидцев в Якутии мы видим, на каком глубоком уровне начинало формироваться это религиозное восприятие.

Вид существ типа чучунаа никогда не был многочисленным. Скорее всего, вышеназванные районы обитания – это или места зарождения вида, которому присутствие южных популяций помешало выйти из широтного коридора, или результат еще более ранней миграции. Когда это произошло? Ответить на этот вопрос непросто, если иметь в виду, что история человеко-подобных существ насчитывает около ста - ста пятидесяти миллионов лет. Это подтверждают отпечатки ступни существа, напоминающие следы чучунаа, обнаруженные в Туркменистане рядом с отпечатками лап динозавров.

Сегодня имеются многочисленные свидетельства, что на Земле было несколько очагов зарождения мыслящей жизни. Можно предположить, что она зарождалась повсюду, как неизбежное, естественное условие бытия природы. В борьбе за существование выжили те, кто оказался в более благопри-ятных условиях развития, а остальные не смогли перейти определённой грани. Медленно приближаясь к ней, на пути они истреблялись более развитыми сообществами. Фактор беспо-койства мог пересилить инстинкт оседлости или активной самозащиты. Потревоженные в своей цитадели гоминиды беспорядочно мигрировали вдоль побережья в ближайшие климатические зоны.

Надо искать следы обитания гоминидов в неприступных, нехоженых далях Сибири, являющейся одним из центров зарождения мыслящей жизни. Мой маршрут был проложен таким образом, чтобы можно было определить потенциальную возможность скрытного обитания гоминидов. Имеются ли в регионе природные комплексы, достаточные для отшельни-ческой жизни отдельных человекоподобных индивидуумов? Тропа любознательности поведёт меня от берегов Гура (Хунгари) в самое сердце Сихотэ-Алиня.

Накануне отъезда предстояла встреча с профессором Миковым. Евгения Григорьевича интересовали выводы моего предыдущего путешествия через Сихотэ-Алинь, в особенности следы добровольного расселения людей в необжитых районах. К моему предположению о возможности обитания в тайге отдельных особей гоминидов Евгений Григорьевич отнёсся с заинтересованностью и философской рассудительностью, свойственной великому мыслителю.

- Не веря в недоказанные феномены, человек всё же не должен терять бдительность, осторожность. Всегда надо пом-нить, что в природе ещё много неизведанных тайн и ответы, которые сегодня подсказывает нам опыт, могут оказаться не совсем верными. Помните, что вы человек разумный, вступа-ющий в мир неизвестной дикой природы. Надейтесь на разум.

 

 

 

2.  ПЕРВЫЕ  ИСПЫТАНИЯ.

 

26 мая, пятница.

 

Рано утром я получил газету «Приамурские ведомости», где была опубликована заметка журналиста Владимира Бодагова о моём путешествии.

- Теперь никак нельзя не идти, - сказал я жене, не отпускав-шей меня одного в тайгу после ознакомления с дневником экспедиции 1993 года. - Ведь ты не сможешь допустить, чтобы я подвёл  Владимира Бодагова и «Приамурские ведомости»?

Рюкзак, между тем, был уже собран. Необходимые вещи я отбирал, в основном, с точки зрения безопасности одиночного путешествия. Ружьё, патроны, кованый топорик, пила-ножовка и охотничий нож были первыми в списке. Нужны были два жестяных котелка, лёгкая жестяная кружка, немного продуктов на экстренный случай: сахар, соль, крупа и заварка для чая (всего по пятьдесят-сто граммов). Для фотосъёмки отремонтировал свой старенький «Зенит-Е» с объективом «Индустар». На этот  раз взял бинокль, запасной компас и сменный объектив «Гелиос». От комаров будет спасать накомарник из тонкой бязи, от дождя - полиэтиленовый полог.

Об обуви следует сказать особо. Я решил идти в обыкно-венных кедах российского производства. Китайские кеды взял в качестве сменной обуви, чтобы переобуваться на привалах. У меня не было желания производить сравнительный анализ качества товара, но так уж распорядилась судьба: во всём городе Хабаровске нашлась единственная и последняя пара русских кед, поневоле пришлось купить китайские, абсолютно непри-годные для длительных переходов по лесу. Голень должны были защищать голенища от русских кирзовых сапог, голеностопные суставы необходимо фиксировать широкой лентой суровой ткани и поверх обматывать эластичным бинтом, иначе легко получить растяжение связок. Несмотря на длительную проце-дуру обувания, обувь выигрывала лёгкостью.

Поезд на Ванино отправляется вечером. Мне надо заранее взять билет до станции Кенай. В пятницу, на выходные, граж-дане направляются к своим крохотным огородам и садовым участкам в пригород. В билетных кассах и общих вагонах в это время царит невообразимая толчея. Весной и в начале лета к «дачникам» добавляется публика иного рода, спешащая на заготовку дикоросов.

В пути мои предположения полностью подтвердились. Общий вагон был переполнен «дачниками» и свободными заготовителями дикорастущей продукции. Полупьяное общество смеялось, ругалось, пело. На станции Волочаевка добавили спиртного. Обалдевшие субъекты еле передвигались по вагону, держась за стойки. Кто-то искал своего друга, с которым вместе пили, кто-то потерял свою жену, муж и жена искали свои вещи... Все это сопровождалось бесконечными хождениями по переполненному вагону, наступанием на ноги сидящим, длительными объяснениями и извинениями. Так продолжалось до станции Литовко. Перед Комсомольском-на-Амуре и после него  ситуация повторилась в более умеренных масштабах.

Соседом моим оказался средних лет армянин - инженер из Комсомольска, бывший «коммунист», т.е. один из миллионов честных тружеников, обманутых тоталитарным чиновничьим режимом, паразитирующим на коммунистической идее. Мы разговорились.

- Мой друг приехал ко мне в гости: «Сколько здесь бичей! Это не Комсомольск, Бичевск называть надо»,- говорит.

- Многие живут на пособие – «малоимущие» - работать не хотят, - высказал я свою точку зрения.

- Если бы хотели, где им работать? Крупные заводы останавливаются, сокращаются штаты.

- Вы не совсем правы. Многие не очень-то рвутся к работе. Народ одурел от предчувствия наживы. Все жаждут стать Рокфеллерами и Фордами, стараясь не приложить к этому ни малейшего труда и ни копейки при этом не дать государству. В основной своей массе люди не обременяют себя заботой об общем благе. Да есть ли у нас, русских отечество?

- Вы сомневаетесь, профессор? Почему пришли к такому результату?

- Причины надо искать в исторической особенности России. Рабство было отменено, теоретически, во второй половине девятнадцатого века. Не успели крестьяне почувствовать свободу, как попали в жернова  большевизма. Основная масса народа в России никогда не работала на себя и не имела такой перспективы к личному обогащению за счёт других, как сегодня. Большая часть дворянства уничтожена или эмигрировала. Жалкие осколки полноценных генов деградируют в условиях всеобщей деградации, захлестнувшей общество.

Убедительности моим выводам придавали мелькавшие полупьяные лица, пустая болтовня, испещрённые татуировкой руки, поднимающие стаканы с водкой. В пути разговор часто переходил от одной темы к другой. Мой попутчик заметил, что дворянский класс являлся как бы генетическим фондом России, поставлявшим надёжные кадры для государственной службы. Идея эта не нова, часто подвергается критике, но в этом, на мой взгляд, имеется предмет для размышления.

- Может быть, дворянское звание надо рассматривать как знак отличия, награду наиболее активным представителям народа за вклад в решение значимых общественных задач? - предложил я.

Говорили о том, что много стало чиновников, больше, чем было раньше, до «перестройки». Пристроились люди и живут себе, не утруждаясь мыслями о всеобщем благе. Сегодня невоо-бразимо трудно появиться новым Муравьёвым-Амурским. Два года назад многие думали иначе.

- А что вы думаете об Ишаеве, - спросил вдруг инженер, имея в виду губернатора Хабаровского края.

- Мне несколько раз приходилось слушать его выступления, принимать участие в обсуждении результатов «Съезда сведу-щих людей» в Хабаровске, где Виктор Иванович, как пред-седатель Приамурского географического общества, подводил итог. Это незаурядный человек. Работает честно. Во всяком случае, сегодня я вижу серьёзные основания ему доверять.

Инженер помолчал, размышляя. Может быть, он не ожидал такого ответа?

- Вот вы идёте без связи, без продуктов, рискуете... Для чего? Вам зарплату добавят? Вы, учёные, странные фанатики. Людей интересует другое: где добыть побольше денег.

 

27 мая, суббота.

 

Не успел выйти из вагона, как чёрная туча окатила редкими каплями дождя и бросила в меня несколько пригоршней мелкого града. Облачность сгущается, на горизонте вырисо-вываются  силуэты нескольких иссиня-чёрных туч.

Пристанционные посёлки демонстрируют живучесть рода человеческого. Застоя или разрухи здесь не ощущается. Кое-где даже возводятся кирпичные постройки. В посёлке Кенай население раскорчёвывает и распахивает плодородную пойму Гура. Вдоль реки проложена хорошая грунтовая дорога. От неё отходят многочисленные полосы, пропаханные ножом бульдо-зера. Некоторые из них население использует для съезда к реке, шум которой слышится совсем рядом. Позже я понял, что эти полосы предназначены для посадки ценных пород деревьев.

По обочине на несколько километров тянутся свалки мусора, производящие удручающее впечатление. Мимо без остановок проносятся редкие мотоциклисты, с любопытством оглядывая меня. Что это за дорога, спросить не у кого. Этого участка пути нет на карте.

Навстречу ковыляла старушка к своему «загородному» огороду. Коренастая, крепкая на вид, но в очень преклонном возрасте.

- Бабушка, куда ведёт дорога? - спросил я старушку.

- Эта вдоль Джаура, к самым истокам.

- Вдоль Гура имеется какая-нибудь тропа?

- По Гуру - дорога. Это тебе надо было идти, сынок, с другой стороны села.

Я стал расспрашивать старушку о житье в посёлке.

- За пахоту леспромхоз берёт с нас по десять тысяч рублей за одну сотку. Пенсию я получаю сто тридцать тысяч. Сто тысяч заплатила за пахоту. Чем жить? Начальство всё о себе забо-тится. Теперь и слова против никому не скажи. У меня два сына работают в леспромхозе, против что скажу начальству - их выгонят с работы...

«Лукавит старушка, -  подумал я, - сыны помогают. Так и должно быть. Хорошего, добросовестного работника умный хозяин не выгонит, разве лишь увеличит зарплату, а митин-гующие хапуги давно всем надоели. Надо работать, а не митинговать. На скромную жизнь всем хватит».

Прокричал дятел-желна. Ему откликнулся от реки рокот тракторов, поднимающих целину. По дороге догнала ещё одна туча. И здесь не обошлось без омовения! Видимо, природа решила допустить меня к своим тайнам, и омовение дождём следует рассматривать, как своего рода пропуск.

 Дождь скоро перестал. Тучу пронесло мимо. Клонился к закату первый день пути. Свернув в заросли, я вскоре наткнулся на зимник. К моему удивлению, здесь готово было всё для ночёвки. Ручеёк подмыл корни берёз, и они ровно упали вдоль обочины, чтобы между ними был устроен ночлег. Наклонив-шаяся, готовая рухнуть пихта белокорая дала мне лапник для мягкой постели. Недавний пожар раскидал по лесу стволы сухих елей и лиственниц для костра. Мне не пришлось ничего пилить или рубить в первую ночь.

Солнце скрылось за гору. Стало темнеть. Собрав нехитрый ужин из стеблей крапивы и кипрея, я отправился побродить по лесным дорогам.

По обочинам в сумерках синеют полянки фиалок. Щебечут  птицы, провожая последний луч солнца. Вот первые следы у ручья: на водопой выходил сохатый. Дует тёплый ветерок. Природа ласково поглаживает щёточкой редкого дождика. Ночью тишина, лишь изредка вскрикнет птица, потревоженная ночным хищником.

 

28 мая, воскресенье.

 

Пройдя под уклон с полкилометра, я ступил на берег широкой, мощной реки. Это Гур. Широкие, полноводные реки Дальнего Востока, как бы вдруг возникающие среди таёжных зарослей перед изумлённым наблюдателем, всегда оставляют неизгладимое впечатление. Перехожу на левый берег по деревянному мосту. Мост неуклонно разрушается, потому что металлические пролёты были уложены на насыпные сваи в деревянном каркасе – «быки». Дерево прогнило, и содержимое высыпается в реку. Такая поспешность или небрежность с некоторых пор стала традиционной на Дальнем Востоке. Причина не столько в недостаточности средств, сколько в сложившейся традиции природопользования, в отношении к самому себе, своей земле, своему Отечеству. Наши прадеды строили прочнее, основательнее.

Ближайшие сопки потонули в тумане. Дождь усиливается, но меня сейчас заботит другое. Как поётся в старой геологи-ческой песне:

                 «... На это место уж нету карты -

                       Бредём вперёд по абрису».

На эту местность у меня и абриса нет. Если бы не случайный мотоциклист на дороге, что само по себе в такой дождь граничит с чудом, мне пришлось бы худо. Конечно, в душе я желал встретить местного жителя, способного вразумительно объяснить, как лучше пройти на ключ Нижний Быгда, и неот-вязно думал о мотоциклисте. В то же время, как выяснилось позже, какие-то непостижимые обстоятельства ранним утром подняли Николая, водителя леспромхоза, и, несмотря на непогоду, он направился в верховья Гура на рыбалку.

В этом факте было что-то мистическое. Я не мог видеть или слышать приближающийся мотоцикл, но мозг моделировал ситуации, желаемое настолько слилось с реальностью, что само казалось порождённым предчувствием. Оставив вещи на обочине, я с беспокойством оглядывался вокруг: «Вот-вот подъедет мотоциклист. Захочет ли он возвращаться за моим рюкзаком?» Возможно, это была случайность, но впечатлите-льный человек склонен расценивать такие факты, как ясно-видение.

Николай догнал меня, когда я обследовал правые съезды с дороги, чтобы найти попутный зимник или тропу вдоль Гура. Он предложил ехать вместе на мотоцикле и довёз почти до устья Нижнего Быгды. Указанных на карте сараев не оказалось. Да, были когда-то, очень давно. Теперь на месте строений холмики, заросшие крапивой и пыреем. В округе много дорог. Когда работы на отводах прекращаются, участки закрываются и заброшенные дороги зарастают. Некоторые используются местными жителями, чтобы добраться в верховья Гура, где больше рыбы и зверя. Мотоциклы бросают прямо на обочине или на съезде с дороги. По словам Николая, здесь никто не трогает чужого.

На зимнике встречаются следы волков.

- Волков много! На днях также вот шёл с удочкой, - три волка выбежали...

- У вас не было случаев, чтобы исчезали люди в тайге?

- Нет, чтобы исчезали или зверь какой напал - такого не припомню. Вот тонут часто.

- Как тонут? Река мелкая, метр-полтора глубины, а на перекатах и того меньше.

- Часто на резиновых лодках гибнут. А то недавно один мужик заводил мотор, резко дёрнул стартер и вывалился из лодки. До сих пор ищут. Течение быстрое, с ног сбивает, и человек не успевает найти опору...

Николай наживил червяка и забросил удочку. Хариус не брал.

- Поеду всё-таки пониже, к перекатам, где мы с вами обогнули прижимы. Там, должно быть, клёв лучше.

Мы расстались.

По зарастающему зимнику, испещрённому волчьими следами, я подошёл к самому ключу Нижний Быгда. По нему предстояло подняться к горе Быгда, обследовать окрестности и, перевалив через главный Сихотэ-Алиньский хребет, пройти в истоки Хуту.

На берегу - расчищенная площадка. Здесь был вахтовый посёлок. Из песка торчат негодные части автомобилей и тракторов-трелёвщиков; дрова в поленнице полусгнили, но ещё годятся для костра. Примостившись около поленницы, обедаю, сушу одежду и решаюсь идти вдоль ключа, насколько хватит остатка дня.

 

Дорога вскоре переходит в заболоченный волок. По склонам, там, где позволяет рельеф, встречаются зимники, волоки, следы лесоразработок. Лес давно уже не берут, и волоки зарастают лиственничником и березняком. Распадок сужается: последняя деляна, за ней стеной встаёт нетронутая тайга. Все дороги здесь кончаются, вместо них вьётся вдоль рокочущего на перекатах Нижнего Быгды узенькая тропинка.

Угрожающе страшная, чёрно-фиолетовая туча выползла из-за ближайшей горы, но, пройдя полнеба, посветлела и рассе-ялась. Сгущаются сумерки; начинается мой первый таёжный ночлег; открывается счёт моим молчаливым ночлегам.

Ночью вдалеке кричала странная ночная птица, название которой мне так и не удалось установить. Этот крик отозвался в сердце воспоминаниями о полузабытых далёких таёжных походах, одиноких ночёвках у костра.

 

29 мая, понедельник.

 

Вдоль Нижнего Быгды лесоустроителями когда-то был прорублен визир. Позднее он стал использоваться охотниками, промышляющими в верховьях. Тропа хорошо заметная, хоженая. Через определённые промежутки на тропе установ-лены навесы для того, чтобы зимой капканы не заносило снегом. Подниматься по тропе не тяжело, но отдыхать приходится часто - солнце палит так, что не спасает даже тень деревьев. Влажность повышена, душно. Вот тропа затерялась на берегу. Значит, надо переходить на правую сторону и там искать продолжение. Так и есть: тропинка поднимается по склону и приводит к охотничьему зимовью. Охотники поставили добротный сруб, принесли на своих плечах связки досок для нар и столика. Двери ещё нет, вместо неё откинутый полог. Рядом с кострищем  напиленные дрова, мокрые после недавних дождей. Готовлю обед, пью чай.

Вдруг невдалеке послышалось раскатистое, низкое, приглу-шённое рычание. Я вздрогнул от неожиданности и, оглядыва-ясь по сторонам, подскочил ближе к ружью. Что это? Снова раскатистый грохот. Теперь уж я понял, что это гром. Тучи не было видно из-за сопок, но когда отошёл от зимовья, началась сильная гроза. Почему-то Быгда разгневался. Он то швырял в меня градом, то поливал дождём как из ведра. Несмотря на это, я медленно продвигался вперёд. По моим расчётам, я должен был уже подняться к границе воды (истоку), после чего начнётся крутой подъём на сам перевал, но ширина ключа не уменьшалась. Однажды в просвете сопок мелькнул заснежен-ный склон Быгды. Значит, ключ всё ещё питается талыми водами.

 Склоны распадка покрыты каменистыми осыпями. Здесь, вдали от людских глаз, прячет под камнями свои корневища уникальное растение Дальнего Востока - бадан тихоокеанский. Чай из прошлогодних листьев тонизирует, восстанавливает силы. Корневище содержит разнообразные биологически активные вещества и применяется при лечении многих заболеваний. Свежие листья бадана также используются народными врачевателями. Набираю несколько пригоршней листьев для чая и только через полчаса обнаруживаю пропажу: на месте сбора оставил свою шляпу из камуфлированной ткани. В подкладку было воткнуто несколько рыболовных крючков.

Вечером вновь затянуло тучами узкий просвет между сопками. Загремел гром, начался дождь. Срочно надо было готовить ночлег. Как обычно, рядом нашлось несколько сухо-стойных ёлок. Ель, сосна, лиственница - не совсем подходящее топливо для костра. Они разбрасывают искры, способные вос-пламенить одежду: надо быть очень внимательным. Эти поро-ды деревьев быстро сгорают, но горят жарко. В распадке, у гра-ницы снегов, холодно. Костёр приходится поддерживать всю ночь.

Охотничья тропа закончилась, давно не встречаю навесы  для установки капканов. Зона, доступная для промысла, осталась внизу.

 

30 мая, вторник.

 

Шумит в истоках Быгда, соревнуясь с гулом пролетающих в вышине реактивных авиалайнеров. Здесь голодно. Крапива только начала пробиваться. В пищу годятся почки и молодые листья клёна, берёзы, липы. Еще не закончилось сокодвижение; поддерживаю силы берёзовым соком.

В начале весны травоядные животные спускаются в низовья ключей, в поймы рек, где набирают силу съедобные травы. Вслед за ними уходят и хищные звери. На тропе следы очень крупных сохатых, медведей. Каких-либо необычных следов не видно. Если здесь зимует гоминид, то весной он должен был перебраться на Хуту или в верховья других крупных рек из самых их истоков. Я был готов к встрече с неизвестным и внимательно искал необычные следы.

Поднимаясь по склону, обнаружил небольшое деревце, вырванное с корнем. В тайге встречается огромное количество упавших, сломанных и, в том числе как бы вырванных с корнем деревьев, но это деревце привлекло моё внимание какой-то особенностью, неестественностью. Вырвать деревце мог только человек, подтягиваясь за стволик при подъёме, или... существо, имеющее противопоставленный большой палец. В полуметре выше по склону наискось поднимается лёгкая звериная тропа. Каких-либо необычных следов на замшелых камнях нет.

Русло ключа сужается. Из расщелины мне не видно верши-ны Быгды, но перед взором предстал его заснеженный «бок». Поднимаюсь по крутому краю расщелины. Сто, двести метров... Стена кедрового стланика смыкается с частоколом золотистого рододендрона и гигантского багульника, образуя неприступный бастион. Наконец попадаю в такие заросли, где толщина стволов больше тридцати сантиметров. Как гигантские удавы, извиваются ветви. Нужно большое искусство, чтобы пройти сквозь такие заросли. Не успеешь переставить ногу, как тебя подбрасывает и ты летишь вниз. Ноги застревают между камен-ными глыбами, на руках появляются ссадины. В очередной раз лечу вниз головой, переворачиваюсь в воздухе, оказываюсь опутанным ветками нижних деревьев, снова карабкаюсь...  Эти заросли неприступны. Голыми руками их не взять. Отказываюсь от штурма, но спуститься вниз так же невозможно, как подняться вверх. При определённом навыке и тренировке можно перед-вигаться по зарослям кедрового стланика вдоль склона, как по ступенькам лестницы. На одном стволе замечаю свежую потёр-тость. Кора в этом месте светлее. Такой след мог оставить медведь, или человек, или...?  Заросли кедрового стланика представляют исключительную возможность для скрытного существования. Пробраться сюда невозможно ни зверю, ни человеку.

С моей ненадёжной позиции виден противоположный склон, свободный от стланика и снега на самых ответственных участках подъёма. Быгду надо штурмовать с левого склона. Направляюсь туда. Спуск становится всё более отвесным. Наконец, еле удерживаясь на замшелых выступах, спускаюсь на крепкий наст. Повторный штурм. На этот раз удача: достигаю границы снежника. Предстоит в мокрых кедах преодолеть покрытый мощным слоем слежавшегося снега и наледей крутой склон.

Ноги не проваливались. Чтобы сделать шаг, приходилось пробивать в насте ступеньки - два раза с силой топнуть ногой. Это выглядело так: прикладом ружья прощупываю путь, удар прикладом, два притопа, шаг, затем снова прощупывание, удар прикладом и т.д., - методично и добросовестно. Если вдруг отвлечёшься и заспешишь, то...  Я прошёл уже почти половину пути, как поспешно поставленная нога соскользнула по наледи. Что есть силы я нажимал на приклад, стараясь ружьём затор-мозить движение вниз, но под слоем снега был лёд.  Затор-мозить удалось у самой границы, за которой ледник почти отвесно уходил к расщелине. Внизу начиналось русло ключа.

Снова подъём. На этот раз ещё медленнее: вторично может не повезти. Оглядываюсь на след, пропаханный мной в снежнике - метров пятнадцать. Цепочка следов тянется вдоль  ледника. Несколько десятков шагов - и начинается полоса корявых, низкорослых берёзок. Под корни в снегу сделаны норы, повсюду заячий помёт, но самих зверьков не видно. Скорее всего, здесь место зимнего обитания зайцев.

Прохожу узенькую полоску кедрового стланика, и взору открывается горное плато, заваленное глыбами. Пологие участки поросли мхами и лишайниками; на защищённых от господствующих ветров местах поднимаются молодые побеги кедрового стланика, рододендрона золотистого, побеги кото-рого усыпаны прекрасными жёлтыми цветами; по каменистым осыпям розовеют стрелки бадана тихоокеанского; из мха кое-где выглядывают карликовые веточки багульника болотного. Здесь когда-то бушевал огонь. Полоса кедрового стланика до пожара была шире, а теперь границы прошлого отмечены белеющими на камнях стволами и ветками. Как гигантские кости необычных, невиданных животных, разбросаны они по всему плато.

В защищённых от солнца местах и углублениях рельефа толстым слоем лежит снег. Снежники тянутся к куртинкам низкорослого кедрового стланика. Низкорослый брусничник щёточкой покрывает камни. Сохранились прошлогодние ягоды. Это составляет мой пищевой рацион вместе с отваренным лишайником и почками кедрового стланика. Лишайник выварен и отжат, но вкус его по-прежнему горек. «Олени едят - сможет есть и человек», - успокаиваю себя не очень убедите-льным доводом.

Четыре каменистые вершины плато расположены по сторонам света, отчего плато приобрело форму креста, ориентированного на север. На одном из куполообразных останцов чудом держатся полуистлевшие опоры - свидетельство первых посещений горы Быгда экспедициями топографов. По склону внизу разбросаны обломки триангуляционного знака, не выдержавшего напора стихии. Истлевшее дерево рассы-пается от прикосновения. Может быть, люди побывали на этом месте лишь в двадцатых годах нашего столетия и с тех пор не появлялись здесь? С плато открывается величественная панорама  сопок и хребтов, уходящих к горизонту. Ветер рвёт из рук карту. Высоко в небе парит хищная птица. С высоты птичьего полёта плато само очертаниями напоминает птицу, летящую на юг.  На западе открывается узкий распадок истоков Нижнего Полумая, впадающего в Джаур, на востоке - притоки Гура, а с южной стороны видны глубокие складки истоков Хуту.

Быстро развожу костёр, сбрасываю мокрые кеды, греюсь и сушу вымокшую одежду. У костра и на солнце ветер не кажется холодным. Растапливаю снег в котелке: на дне виден тёмный осадок. Слепящий белизной на вершине снег, оказывается, не так уж и чист! Откуда здесь пыль? Из атмосферы? Вероятно, мельчайшие частички пыли - следы выветривания, их приносит с голой вершины Быгды.

Внимание моё привлекла тропа, начинавшаяся ниже, в седловинке. Неужели сюда приходили люди? Тропа, огибая возвышенности, уводила в сторону Джаура. Это была хорошо протоптанная медвежья тропа. По ней звери поднимаются в это заповедное, охраняемое самой природой место на жиро-вку: склоны всюду покрыты брусничником и молодым кедровым стлаником.На тропе кучи медвежьего помёта.Отпечатки лап вид-ны плохо на лишайниках и замшелых склонах.Следы слабо очерчены, прошёл здесь человек или медведь - установить трудно.

На северном склоне у границы кедрового стланика обнару-живаю лаз. Предположительно, вход в берлогу. Если зимовал медведь, берлога должна быть давно покинута. Может быть, зимовал не медведь, а кто-то другой? И периодически возвращается к своему пристанищу? Следов на снегу перед лазом нет. Неизвестный зверь выбрал такое место, откуда ему мог быть виден почти весь обширный склон. Я со стороны осмотрел лаз, устроенный под нижними ветками стланика, сфотографировал, а ближе подходить почему-то «засмущался», говоря словами ванинских охотоведов, о чём после сожалел. Что-то меня остановило. Причин, по-видимому, было неско-лько. Окружающие просторы, экзотика одиночества и этот безобидный лаз почему-то навевали мысли о необходимости сдержать любопытство во имя соблюдения правил безопас-ности («не зная броду, не суйся в воду»!)

Ветер усиливался. Смеркалось. Вершины плато исчезали в густом тумане. Клочья розоватых облаков проносились рядом на большой скорости. Казалось, их можно потрогать рукой. Пора было возвращаться и готовиться к ночлегу.

Стланиковые дрова прогорают быстро, поэтому мне очень долго пришлось ходить по склону и выпиливать высохшие стволы, которые стаскивал к табору. Ветер усилился и перешёл в шквальный. Он завывал и грохотал в осыпях и стланике. Туман продолжал сгущаться. Запуржило. Ноги одеревенели, холод проник в самое сердце. Ветер, казалось, дул отовсюду, порывами срывало полог. Разжечь костёр не удавалось, несмотря на мои отчаянные попытки и всяческие ухищрения. Ветром сбивало пламя и гасило не успевший разгореться костёр. Теперь, вспомнив рассказы В. К. Арсеньева о Дерсу Узала, пожалел, что при себе не имею сухой бересты: свечка и сухой спирт не годились в этой ситуации. Неспроста носил Дерсу в своём мешке сухую бересту и смольё для растопки: есть в этом смысл и необходимость. Тайга может быть очень коварной: вначале усыпит бдительность светлыми березняками и обилием дров, а в критический момент оставит наедине с гнилыми пнями в болоте или мокрыми камнями на скалах.

У меня были запасные варианты. В крайнем случае можно было спуститься ниже, где ветер слабее, но опять возникнет вопрос с заготовкой дров для костра. Бежать вниз за берестой через заснеженный ледник немыслимо. Из камней и полиэ-тиленовой плёнки соорудил навес. Получилось нечто, напоми-нающее маленькую конуру. В ней развожу огонь.

Ветер беснуется, бросает пламя на несколько метров то в заросли кедрового стланика, то на полиэтиленовое покрытие моего убежища. Полог плавится, морщится, но держит.

Ночью потеплело. Временами начинал моросить дождь. Тучи быстро унесло ветром за перевал, и, может быть, встре-чаясь с тёплыми восходящими потоками, там они изливали свою печаль.

Спать не давали шум ветра и непрестанное хлопанье полога.

31 мая, среда.

 

Утро выдалось ясное. Ветром раскидало клочья тумана, гора Быгда вновь засверкала на солнце ожерельем нерастаявшего снега. Внизу синели сопки, такие близкие и понятные. Ничто не указывало  на вчерашнюю негостеприимность и крутой нрав перевала.

Очень быстро спускаюсь вниз. Место на удивление чистое. Встречаются куртинки  тонкоствольного кедрового стланика - климат здесь суровее, чем на западных склонах. Куда-то исчезли клещи. На звериных малохоженых тропах следы крупных сохатых и медведей. Опять замечаю сломанное дерев-це, ниже - ещё одно, вырванное с корнем. Такое впечат-ление, что кто-то, поднимаясь по целине к тропе, пытался подтяги-ваться рукой. Интересно было бы увидеть этого «стари-чка». Уж не искомый ли это гоминид? А может быть, медведь? Рядом на мшистых камнях следы...

Верхнее деревце, сантиметров десять в диаметре, сломано по дефекту развития (сердцевинка здесь загнила). Для масш-таба ставлю рядом ружьё и фотографирую. Углублённый в мысли о непонятном факте, шагов через тридцать замечаю какую-то необъяснимую лёгкость походки.  В руках нет ружья! Сбрасываю рюкзак на мох и бегу назад. Ружьё стоит на месте фотосъёмки. Из потерь сегодня один патрон, заряженный  пулей. Он выпал из нагрудного «аварийного» карманчика, когда перепрыгивая яму, я шлёпнулся животом о землю.

Глубина реки на перекатах не более тридцати сантиметров, пока возможно преодолеть вброд, чтобы идти не по целине, а береговыми галечниковыми отмелями. Когда Хуту наполнится водами крупных ключей и речек, перейти вброд её будет уже невозможно.

Бивуак устроил возле упавшей сушины. Рядом спилил ещё несколько небольших, чтобы хватило на всю ночь, но тепла было мало. Вечером из-за сопок слышался как будто бы рокот моторов. Может быть, дорога? Откуда ей взяться в верховьях Хуту?! Показалось. Журчит вода в ключе...

В ушах постоянный шум от этого журчания. Вдруг звонко всплеснёт поток, проскальзывая между камней, - послышится торопливый говорок за деревьями, как будто бы люди перего-вариваются. Встрепенёшься иногда, начнёшь прислушиваться с удивлением - что за чертовщина - но слышишь только шум воды и звонкие всплески. Только отвлечёшься - вода запоёт. Плеск и шум переходят в мотив, который складывается сам собой и генерируется водой. Из глубины слышится пение, широкое, раздольное, русское, будто целый ансамбль спрятан на дне. Звучат патриотические мотивы, складываются и разли-чаются даже отдельные слова песен. Прочищу уши, отойду от реки - пение прекращается на какое-то время: опять понятный плеск воды в стремнине и на перекатах. Значит, наблюдаемое явление чисто физиологическое или психо-физиологическое. Я решил по возможности не обращать на это внимание. Слухо-вые иллюзии могут быть вызваны сильным переутомлением и одиночеством.

Кожа у меня на ладонях и пальцах истончилась и растре-скалась. Пальцы кровоточат, причиняя огромное неудобство. Кишечник не работает при однообразном питании травой, но меня это пока не беспокоит, хотя и подумываю, что некоторая слабость и быстрая утомляемость связаны с интоксикацией организма.  

 

3.  ЗВЕРИНЫМИ  ТРОПАМИ  ХУТУ.

              

1 июня, четверг.

 

Неуютные ночи на Хуту в начале лета, холодные. Знобит. Может быть, простыл на Быгде? Лишь только пригаснет костёр, холод обнимает плечи, неприятно ползёт по спине. Утром не хочется идти в морозную, туманную даль от костра - в высоких припойменных кустарниках сразу вымокаешь с головы до ног. С восходом солнца становится теплее, туман поднимается, испаряется роса. В тепле, на солнце она не вызывает непри-ятных ощущений, но лучше вымокнуть под дождём в дневное время, чем ранним  утром  купаться в росе.

В полдень подошёл к слиянию Правой и Левой Хуту. Несколько раз приходилось переходить реку вброд или по вывороченным деревьям, чтобы обойти прижимы (непропуска) и непролазные кустарниковые заросли. Звериные тропы еле заметны, нет признаков охотничьего промысла. Поэтому я был весьма удивлён, обнаружив на солнечной стороне небольшой возвышенности маленькую полуземлянку в четыре наката нетёсаных брёвен. Островерхая крыша крыта брезентом. Около поленницы остатки зимней шкуры и кости козла (косули). Конечно, охотники или рыболовы попадали сюда иным путём. Здесь и дальше я убедился, что нехоженые, неосвоенные места не так уж и обширны, не более двух дневных переходов. И всё-таки редкость человека в этих местах позволяет надеяться на существование некоторых тайн, ещё не раскрытых исследо-вателями.

В зимовье не стал долго задерживаться. Немного отдохнул, сделал запись в маршрутный дневник и, перейдя вброд Правую Хуту, пошёл правым берегом.  Вопреки моим ожиданиям хорошей тропы от зимовья не было. Пробираясь случайными звериными тропками, набрёл на сырой мшаник, поросший черемшой - медвежьим луком. В радости сразу устроился обедать, потому что кроме соли, у меня из припасов уже ничего не было. Несколько сухарей приберёг на случай полного изнеможения. Было ещё немного заварки для чая и баночка печени минтая в масле – «неприкосновенный запас». Теперь я мог набрать черемши дня на два. Больше запасать не стал в надежде, что черемша будет встречаться часто. Но пологие склоны сопок, поросшие корявыми, переплетающимися ветками багульника, подступали вплотную к берегу. В таких местах черемша не произрастает.

  Склоны сопок полого спускаются к реке, образуя широкую долину. После впадения в Хуту реки Глубокой долина расши-ряется, простираясь почти на двадцать километров до реки Утэ, и становится непроходимой. В поисках звериной тропы углубляюсь в припойменные заросли и вскоре её обнаруживаю. Местами это хорошо набитая тропа, но в основном она едва угадывается в зарослях багульника. Вот слева замечаю отвёр-нутую в сторону сколоченную из жердей «пасть» с проржавев-шей петлёй для ловли крупных копытных и, возможно, медведя. Значит, когда-то, очень давно, этой тропой пользовались охотники-промысловики. Поблизости могло быть зимовье или его остатки в виде сгнившего сруба.

Почти под ногами, с краю тропы, рябчик свил гнездо. В нём уже три яйца. Ещё два лежат рядом - может быть, курочка их сама выкатила - некачественные... Выпиваю все пять яиц. На вкус они ничем друг от друга не отличаются. В это время подлетает хозяйка гнезда и вопросительно поглядывает то на опустевшее гнездо, то на меня. Что-то надо отвечать.

- Снесёшь ещё, дорогая, -  оправдываясь, говорю ей, - кладка только началась. Успеешь вывести птенцов.

Днём рябчики-петушки кормятся у самой тропы. Вспугнул за день четырёх петушков. Одного добыл на ужин.

На карте в одном из безымянных ключей обозначено зимовье («барачок»). Может быть, удастся найти его в зарослях лиственничника и переночевать эту ночь в «цивилизованных» условиях? Идея была заманчива и, казалось, вполне осущест-вима. Надо только внимательно следить за тропой.

Так и есть! Тропа становится утоптанной, к ней со всех сторон подходят плотные, хоженые тропки. И хотя не видно следов человека: ни срубленного деревца, ни следа ловушки, шалашика или навеса - шаг мой становится увереннее и бодрее (промысловики не любят оставлять на тропах заметные следы). Очень скоро я понял, что для оптимизма нет ровно никаких оснований: звериные тропы стремились к естественному солонцу в заболоченной низинке и, растекаясь от него, теря-лись  в распадках. Однако в нескольких местах при спуске в Глубокую торчат обгорелые пни от спиленных лет сорок назад лиственниц - память о некогда вздымавшейся здесь перво-зданной, нетронутой, девственной тайге. Кому и для чего понадобилось пилить деревья в самых непроходимых местах, осталось для меня загадкой.

Сюда не доносится шум реки. Бездонное синее небо, яркая зелень тайги; сопки у горизонта застыли в безмолвии; не шелох-нутся листья на берёзках. Чем-то нереальным веет от окружа-ющей природы. Кажется, что, незаметно перешагнув границы подрамника, я попал внутрь живописного полотна талантливого художника. Редкий писк комара возвращает в реальность, да отяжелевший рюкзак давит плечи  по-земному.

В верховьях Хуту часты заломы, сплошь перегораживающие русло. В таких местах образуются небольшие водопады, пред-ставляющие незабываемое зрелище. Шум падающей воды слышен далеко вокруг.

Солнце клонилось к закату, когда я вышел к речке Глубокой. На противоположном берегу Хуту выделяется остроконечная сопка, служащая для меня ориентиром. Пробравшись вниз по течению несколько сот метров, я понял, что никакой здраво-мыслящий человек не станет строить зимовье в этом месте: в весеннее половодье пойма заливается талыми водами. Под ногами мощный слой прошлогодней травы, не тронутой пожа-рами, обходящими эти места. Раздираю в кровь руки, пытаясь выбраться из зарослей колючего шиповника. Я готов упасть и заночевать прямо в болоте; кажется, сил больше нет, но приходится идти к тропе, потому что здесь нельзя развести костёр. Пламя мгновенно охватит высохшую траву, взметнётся ввысь по сухостойным лиственницам, и долина превратится в огромный факел.

Наконец тропа найдена. В сгущающихся сумерках подхожу к солонцу. За ним небольшой ключик, в устье которого, судя по карте, должно быть зимовье. Конечно, место подходящее и зимовье когда-то здесь было, но следы его стёрты временем. Возвышенный берег подмывается течением. Река здесь поворачивает, образуя омут. Подмытые стволы лиственниц почти касаются вершинами противоположного берега, вода клокочет в заломе.

С бивуаком и костром закончил только во втором часу ночи. Подсвечивая фонариком, пилил сыроватые стволы, стаскивал к кострищу. Чёрная ночь наступила как-то внезапно. На короткое время в вышине среди деревьев почти в зените мелькнули яркие звёзды - альфа Лиры и альфа Орла, но повеяло холодом и сыростью, на тайгу опустился туман.

Беспредельно уставший, я мгновенно заснул. Ночью неско-лько раз просыпался от холода. Покачиваясь спросонок, наты-каясь в темноте на ветки и сучья, спотыкаясь и падая, подбра-сываю в костёр дрова и снова забываюсь сном. Ни шороха, ни звука не издаёт тайга, оцепеневшая в ночном тумане. Засыпая, прислушиваюсь, но кроме потрескивания дров в костре и отдалённого шума потока в заломе, нет никаких звуков.

 

2 июня, пятница.

  

Туман медленно отступает и тает под лучами утреннего солнца. Взваливаю на спину рюкзак, проверяю, разряжено ли ружьё. Не чувствуется бодрости после ночного отдыха. Усталость столь велика, что одной ночи не хватило для восстановления сил. Оглядываюсь по сторонам, в душе лелея слабую надежду увидеть в рассеивающемся тумане силуэт зимовья. Но впереди и по сторонам лишь нагромождение стволов да непролазные заросли багульника.

Больше часа потратил, чтобы вновь выйти на тропу, по которой дважды прошёл вчера. Вот и знакомый солонец. Кричат вороны. Не медведь ли кого задавил? Что-то уж очень близко от солонца каркают, хитруньи.

Пальцы покрыты сплошной чёрной коркой запёкшейся крови. Малейшее прикосновение вызывает боль. Ноги отказываются идти. Часто отдыхаю, не снимая рюкзака, присаживаясь на поваленное дерево. Багульниковая целина быстро выматывает.

Хуту осталась восточнее. Иду её правым притоком - Глубокой. Слабая звериная тропка поднимается вдоль склона и теряется. Постоянно сверяюсь с картой. Сопки в этой местности немногим более восьмисот метров над уровнем моря. Здесь возможно с малыми затратами перейти по Джаурёнку или Студёному из бассейна Джаура в бассейн Хуту.

Речка Глубокая маловодна и не очень-то соответствует своему названию. Однако шума создаёт много, нервничая в заломах и на перекатах среди валунов. Как только моё внимание сосредотачивается на реке, в ушах звучит какая-нибудь мелодия и патриотические голоса строителей коммунизма из омутов и заломов бодро сообщают, что жить хорошо и жизнь хороша, или такое: «...а я маленький такой, вот те раз те, вот те два...». В такт моим шагам по тропе выпевает  чей-то залихватский, плутовской голос, сбивая широкий напев патриотов. Я оценивал это расстройство восприятия вполне адекватно, понимая, что истинная причина в крайнем физичес-ком переутомлении и, возможно, в интоксикации организма. Реальность осмысливалась мною материалистически, спокойно.

Перехожу на правый берег и попадаю на тракторную колею. Колея основательно заросла, но всё-таки это не багульниковая целина: идти по ней гораздо легче. Из зарослей «облаял» дикий козёл. Это было удивительно после стольких дней молчания тайги, когда в основном слышен только унылый крик желны.

Тракторная колея оканчивается на берегу безымянного ключа. Дальше проложен зимний волок. Лес еще не брали, видимо, это пока только разведка. Зимник здесь «развора-чивается» - может быть, работали таксаторы? На повороте следы табора: места, где стояли палатка и печка,  валяются несколько жестяных банок из-под мясных консервов. В стороне, у ключа, в укромном месте - кострище. Ночевали двое охот-ников. Конечно, этот зимник сообщается с дорогой вдоль Джаура. Сбрасываю рюкзак. Сегодня я бы уже никуда не шёл. Завтра непременно надо устроить днёвку. Мои кеды почти развалились и не выдержат следующий переход по багульнику. Их надо бронировать со всех сторон заплатками, вырезанными из голенища кирзового сапога.

Прекрасный солнечный день. На горизонте, над сопками, плывут кучевые облака. Ещё только неделя пути, а каждый шаг почему-то даётся с большим трудом. Как медленно и тяжело я продвигаюсь. По грубым подсчётам пройдено более восьми-десяти километров.

Солнце как бы застыло в верхней точке и не спешит упасть к горизонту. Беру ружьё, фотоаппарат и направляюсь по зимнику в разведку: надо именно сегодня выяснить, что это за ключ. Мне нужен ключ Сохатиный, чтобы идти дальше к горе Бункса и обследовать обширное плато в истоках реки Голубой.

Медвежьих следов на зимнике нет, сохатиные и изюбриные встречаются часто. В мокрой низинке прямо на зимнике разбросаны курчавые шляпки строчков. Набрал почти котелок. Теперь с ужином! Обратный путь от ключа Сохатиного - один километр - преодолеваю за полтора часа, на полчаса быстрее. Рядом кричит желна. Вот она села на ближайшую лиственницу, что-то выдалбливает, ищет муравьиных самок и вытаскивает их своим круглым языком-пилой.

Долго прицеливаюсь, сдерживая дыхание. Выстрел -  птица с криком падает вниз, пытаясь ускользнуть под валежник. Хватаю ветку, но пальцы не в силах удержать её, руки испещрены кровоточащими ссадинами. В это время желна прыгает на ствол и удирает вверх. Сбиваю её и прижимаю веткой. Движения мои неуклюжи. Смертельная усталость и слабость. Наконец мне удаётся справиться с желной. Этот экземпляр большого чёрного дятла-желны величиной с рябчика. Завтра могу спокойно оставаться на месте: пищей обеспечен.

В изнеможении опускаюсь на землю. К счастью, табор в нескольких шагах. Кое-как добрёл до кострища и почти мгновенно уснул, закутавшись в накомарник.

Проснулся на закате. Кисти рук и пальцы обмотал бинтами, заниматься лечебными ваннами не было времени, надо было готовить ужин. Как известно, строчки перед употреблением нужно обдать кипятком или прокипятить, чтобы избавиться от токсичной гелвелловой кислоты. Я старательно прокипятил грибы, добросовестно слил отвар через пучок травы. Объём их сократился сразу раз в десять, однако суп на мясном бульоне птицы с добавлением трав и листьев деревьев получился на славу. Между тем меня мучили угрызения совести. Убийство дятла даже в такой экстремальной ситуации казалось мне излишеством. Днём на привалах я ловил больших чёрных муравьёв и высасывал из них кисловатые внутренности. Для поддержания сил в тяжёлых переходах этого было, конечно, недостаточно.

Позже, в Хабаровске, анализируя причины быстрого истощения и потери сил, я вспомнил о грибах и просмотрел соответствующую литературу. Оказалось, уже около тридцати лет учёному миру известно, что гелвелловой кислоты, давшей второе название семейству лопастниковых, к которому относятся и строчки, не существует. За неё принимали смесь различных органических кислот. Зато был обнаружен другой токсин - гирометрин, такой же опасный, как токсин бледной поганки. Кипячением гирометрин  не обезвреживается. Наличием именно этого токсина в грибах строчках  объясняются случаи отравления с летальным исходом, как следовало из текста. Но я, к счастью, не знал об этом в июне 1995-го и с аппетитом поглощал строчки, запивая бульоном из дятла. Богу было угодно, чтобы я вернулся из этого путешествия.

Тучи кружили над сопками и прятали свои темнеющие бока за горизонтом. Ничто не предвещало дождя, поэтому для меня было полной неожиданностью, когда послышались раскаты грома и вскоре на землю обрушился поток воды. Большая туча предательски незаметно зашла по высоким стволам с тыла и затянула всё небо. К этому времени мой костёр горел высоким, жарким пламенем и загасить его было не так уж просто даже ливню. Срочно пришлось укреплять тент. Покончив с установкой навеса, я счастливо развалился на лапнике. Брызги освежали лицо, и казалось, не будет конца этому долгожданному, заслуженному отдыху. Случайно я поднял глаза к небу и обомлел. Надо мной, распластав в стороны корявые руки-сучья, угрожающе раскачиваясь и поскрипывая, нависло сухостойное дерево. Неизвестно, в какой момент рухнет напитанный водой ствол. В следующий миг я схватил ножовку и отпрянул в сторону. Пилить надо было немедленно. Несколько подпилов – и, разваливаясь на куски, дерево повалилось на табор в полуметре от кострища. В устойчивом положении ствол находился благодаря куче ила и дёрна, служившей подпоркой, - здесь разворачивался бульдозер. Когда корневая система подгнила, достаточно было несколько сильных ливней, чтобы размыть подпирающую почву. Наблюдаемый ливень оказался для дерева последним. Я не заметил, как оно наклонилось, готовое в любой момент переломиться.

- Впрочем, почему оно должно было именно переломиться? - размышлял я.

- А что, если бы дерево не зацепилось комлем и продолжало падать? За шумом дождя я бы не услышал падения. Никогда не знаешь точно, откуда приходит, где подстерегает беда...

Допущенная оплошность, между тем, не вызывала каких-либо особенных переживаний, но была мной отмечена на будущее. Во мне жила безграничная уверенность в собственной силе и ловкости, в том, что в критический момент я сумею сконцентрироваться и выстоять. Может быть, мне это только казалось, но даже на пределе сил я чувствовал скрытые резервы организма и надеялся на них. Надежда перерастала в уверен-ность, от этого становилось ещё спокойнее. Без такой уверен-ности, видимо, невозможно длительно путешествовать в одиночку.

На какое-то время ливень прекратился. Лучами заходящего солнца осветило противоположную сопку, похожую на сказоч-ную рыбу-кита, застывшую в ожидании  определённого часа. Засверкала радуга. Омытая дождём природа, казалось, вышла из русской сказки. Наступит заветный час, и встрепенётся рыба-кит, сбросит щетину деревьев, ударит хвостом, поплывёт, и что-то ещё произойдёт с природой, что-то изменится в мире. Может быть, наступит новая эпоха?..

 

3 июня, суббота.

 

Сижу на бивуаке, бронирую кед, т.е. нашиваю кирзовые заплатки на особенно обветшалые места. Солнечно. Поют птицы на разные голоса. Рядом летает интересная птичка величиной с воробья. Головка чёрная, под горлышком рыжеватое пятно, края крыльев чёрные, а на спинке чёрный треугольник вершиной к хвосту. Хвостик короткий. Наблюдаю за ней в бинокль.

Растрескавшимися пальцами невозможно удерживать иглу - выскальзывает. Сделал затёс на ели и выступившим соком, содержащим смолистое вещество, смазал руки. Боль как будто уменьшилась, и игла перестала выскальзывать. Процесс бронирования кеда медленно, но неуклонно близился к завершению. Вечерело. Заквакали лягушки, возбуждая мой голодный интерес. Я сделал снасть для ловли квакуш, пред-ставляющую собой тройной крючок на короткой леске. Пока искал вчерашнее грибное место, на котором оказалось всего четыре маленьких строчка, солнце склонилось к горизонту. Ля-гушки попрятались, и мне не удалось испытать снасть в дейст-вии. Пришлось довольствоваться остатками вчерашнего супа.

Вглядываясь в безлюдные дали, я знал, что обитатели тайги замечают меня на значительном расстоянии и не рискуют приближаться к человеку. Если в этих краях скрытно обитает гоминид, то увидеть его практически невозможно. С другой стороны, это всё равно, что искать иголку в стоге сена. Важно пока принципиально установить возможность такого обитания в отдалённых урочищах, не посещаемых человеком. Для этого мой маршрут проходит вблизи от центрального хребта с нес-колькими перевалами по обширным скалистым плато.

       

4.   В  АДУ  ТАЁЖНОГО  БЕЗДОРОЖЬЯ.

 

4 июня, воскресенье.

 

Ночь прошла тихо. Во всяком случае, если и были какие звуки, то недостаточной силы, чтобы разбудить меня. Утром сделал разминку, включающую элементы растяжки связок, выполняемые каратистами. В сплошных зарослях багульника ноги должны подниматься легко, без дополнительных усилий. Чувствую себя прекрасно.

Довольно быстро подхожу к Сохатиному. Зимник уходит вдоль Глубокой. Хотелось бы пройти по нему для уточнения общей картины освоения ресурсов местности, но у меня другая задача.

В сторону от направления маршрута, по ключу Сохатиному, примерно на полкилометра прослеживается колея вездехода. Возможно, сюда приезжали на рыбалку, жгли костёр, выпи-вали... А дальше начинался сплошной ад. Распадок завален стволами деревьев. Корни чернеют косматыми, сучковатыми, фантастическими истуканами. Путь очень тяжёлый. Еле плетусь, часто перебираясь с одного берега на другой. Распадок не Соха-тиный, а распадок «Гниения». Здесь нет звериных троп. Охотни-ки сюда никогда не заходят, потому что даже зимой на лыжах этот ветровал непреодолим.

В одном месте на слабой тропе отчётливый странный след. Если к медвежьему следу приложить два раздвоенных копытца спереди и крючковатый палец-шип сбоку, получится пятипалый след, не принадлежащий ни одному из известных животных. Осматривая отпечаток, я решил, что этот «след» образовался  композицией или аппликацией  нескольких отпечатков копыт и лап известных животных, и не стал его  фотографировать, чтобы не вводить в заблуждение исследователей.

В шесть часов вечера останавливаюсь у последней развилки ключа перед перевалом. Слава богу, сегодняшний трудовой день окончен. Удивительно, как я дополз сюда: колодина на колодине. Здесь обитают одни медведи, сохатые и огромные изюбры.

Не успел поставить тент, как загремел гром и пошёл корот-кий, очень плотный дождь. Ночью дождь накрапывал, редкие капли забрасывало под тент, на одежду, но рядом с костром не ощущалось дискомфорта.

 

5 июня, понедельник.

 

С утра накрапывает дождь. Осматриваю свою обувь. Правый кед не выдержит сегодняшнего перехода. Вновь вооружаюсь иглой. Армированная нитка часто рвётся, но к десяти часам полностью пришиваю боковину с внутренней стороны ступни. К этому времени небо прояснилось, защебетали птицы. Оказа-лось, почти на полкилометра тянется плоская площадка, слегка наклоненная к стоку. Идти по ней легко, нет валежника. Удиви-тельно красивый парковый микроландшафт. Осенью сюда пробираются изюбри, ревут, ломая рогами молодые берёзки, поджидают соперников. По склонам стоит здоровый промыш-ленный лес. Ветровала почти нет. Действительно, стоило пройти ад, чтобы оказаться в этом раю. Ключ Сохатиный журчит скромным ручейком.

На перевале тоже хороший, чистый еловый лес. Было приятно шагать вдоль склона. Я изредка поглядывал на компас, раза два сверился с картой, больше полагаясь на собственное чутьё. Оно меня и подвело.

Выйдя на перевал, вместо того, чтобы резко повернуть на юг, ещё некоторое время по инерции продвигался вперёд. Этого оказалось достаточно, чтобы запутаться в изгибах рельефа и перевалить короткой седловинкой в истоки Глубокой, т.е. назад, вместо Левой Голубой, впадающей в Хуту ниже по течению. Когда в очередной раз взглянул на компас, мой путь совпал с направлением на север, а я почти час следовал в этом направ-лении! Возвращаться назад сегодня тоже нет ни смысла, ни сил. Распадок мало отличается по проходимости от вчерашнего Сохатиного – распадка «Гниения». Остаётся  сбросить рюкзак и устраивать ночлег. В расстройстве я сел доштопывать правый кед. Не иначе, человек придумал чёрта, чтобы было кого вспоминать недобрым словом в подходящей ситуации! Тысячник с курьёзным для этой местности названием – «Истоки Гобилли» - оказался слева, хотя согласно всем моим планам этого перехода он должен был остаться далеко справа. До Гобилли, по скромным подсчётам, ещё дня четыре пути. Правильнее этот тысячник следовало бы назвать «Истоки Голубой» или «Истоки Глубокой». Именно эти две реки проте-кают в непосредственной близости от высоты 987 – «Истоки Гобилли».  Может быть, уставший картограф перепутал назва-ния, и теперь ошибочное «Истоки Гобилли» прочно закрепилось за высотой 987?

Уточняю своё местоположение по карте. Вырисовывается чёткий «крюк», остриём направленный к вершине высоты 987. Со стороны это выглядело так: шёл, шёл человек прямо и вдруг без видимой причины повернул вправо, сделал большой крюк и, как бы одумавшись, вернулся на свой прежний след. И что меня потянуло к этой «Истоки Гобилли»? Может быть, следует повнимательнее ознакомиться с окрестностями этой злополучной сопки?  Солнце ещё высоко...

Мной овладели мистические предчувствия, сменившиеся азартом охотника за чудесами. Мысли о странных случай-ностях, о непознанных законах бытия, возможно, направ-ляющих деятельность мыслящей материи на уровне подсоз-нания, подняли меня на ноги. В этом что-то есть! В порыве любознательности я готов был немедленно облететь вокруг высоты 987, сделал несколько шагов и... вернулся. Усталость безмерная. Обидно, что потерян целый день пути. Надо же так бездарно заблудиться! Если прогуливаться в Центральном Сихотэ-Алине, как в центральном парке Хабаровска, то ничего хорошего не произойдёт. Надо было почаще смотреть на компас, а не по сторонам.

Сварил крапиву, поужинал. Завтра чуть свет пойду исправ-лять ошибку. А сейчас спокойно произвожу записи в дневнике, прислонившись спиной к толстой ели. И вдруг в поле моего сознания попадает металлический  наконечник авторучки. Закралось смутное подозрение. Я с ненавистью взглянул на предательски желтеющий металл, напоминающий немагнит-ную латунь. Медленно достаю компас, зловеще поглядывая на авторучку, готовый перекусить её зубами пополам. Так и есть! Обыкновенное железо!

Теперь мне стало понятно, почему оказался «на севере» вместо «на юге». Китайскую авторучку всегда прятал в нагруд-ный кармашек, а компас подносил близко к груди. Стрелка при этом немного отклонялась к северо-востоку, а «юг» оказывался смещённым к северу. Что сказать по этому поводу? И на старуху бывает проруха!

На Хабаровском предприятии «Лихнис» мне сшили по спецзаказу прекрасный, удобный противоэнцефалитный костюм таёжника. Между двумя большими карманами на груди имелись два клапана под запасные патроны, а ниже распола-гался кармашек для компаса.  Так было задумано, чтобы компас был всегда под рукой - он крепился к петельке при помощи верёвочки. Топографическая карта и часы лежали в правом кармане, в левом - бинокль и злополучная авторучка. Однако вместо компаса в кармашке часто хранились бечёвки, прово-лочки и прочая мелочь. Теперь-то компас перекочевал на своё законное место. В одиночном маршруте не должно быть «мелочей». Как тяжело достаются эти маленькие, банальные, «пустяковые» знания!

Сухих дров хватило на всю ночь, но, как обычно, часто просыпался от холода и вставал подбрасывать дрова в костёр.

Ночью видел сны. Некоторые из них запомнил. Снился милиционер, обнаруживший у меня на бедре охотничий нож и, невзирая на объяснения, требовавший идти с ним в участок выяснять, есть ли у меня разрешение. Снились незнакомые строения и плодовый сад из детства. Снился родной отец Анатолий Васильевич Суханов - дизайнер, художник, изобре-татель, писатель, - с которым впервые встретились через полве-ка после моего рождения. Как будто бы мы просматривали фильм, о его жизни. Было горько на душе от потерянного общения.

 

06 июня, вторник.

 

 В начале десятого выхожу в обратный путь. Восхождение осложняют многочисленные колодины, ветровальные стволы. Ущелье сужается. Ручья здесь уже нет: вода по каплям стекает в небольшие «копытца», но в недрах, под камнями, слышно слабое журчание. Пью чистейшую воду из «копытца» - по эту сторону водораздела воды больше не будет.

Не прошло и часа, как в ущелье посветлело, склон стал пологим и чистым - восхождение окончилось. Смотрю на стрелку компаса и недоумеваю: где были мои глаза вчера? Не пойму, каким образом меня занесло в эту расщелину, по какой причине - происки чертей или магнитоактивная авторучка?

Моросит дождь, видимости, практически, никакой. Вся надежда на карту и компас. Солнце хоть и проглядывает иногда сквозь пелену тумана, не может служить ориентиром в этой ситуации. «Ныряю» в распадок попутного направления. Судя по карте, он сухой. На самом же деле по дну распадка струится полноводный ключ. Русло завалено колодником, по берегам нерастаявшие наледи. Необозначенный на карте  ключ назвал для себя ключом Сомнения - Левая Голубая не имеет притоков слева, а здесь какой-то ключ… Откуда он взялся?

Замечаю низко срубленное молодое деревце ели. Следы порубки старые. Кому и для чего понадобилось его рубить? Срубили для тагана? Следов кострища нет, значит, для какой-то другой цели. Может быть, для посоха? Вполне реально. Судя по расположению скола на пеньке, рубивший поднимался вверх по ключу. Это мог быть геолог или лесник, но не охотник.

Сопки расходятся, образуя небольшой просвет. Вот и Левая Голубая. Как медведь, вываливаюсь из зарослей, но вместо ожидаемого потока ступаю на каменистое, сухое русло. Высох-шее русло тянется на несколько километров до слияния с Правой Голубой, представляющей вопреки ожиданию мало-водную речку, которую можно перейти вброд. Зеркало воды опустилось ниже поверхности русла - под камнями слышно журчание. Иногда слабенький поток вырывается на поверх-ность, широко растекаясь по камням. В русле встречаются глубокие ямы, заполненные водой. По следам, оставленным ею на берегах, подмытым гигантам, преграждающим путь, можно представить, какой грозный поток бушует здесь в весеннее половодье. Высохшее русло, заваленное разно-цветной крупной галькой и валунами, представляет удиви-тельное, необычное зрелище. Человек, безусловно, побывал и в этих местах, исследуя промышленные возможности региона. Вдоль Левой Голубой на заросшем травой берегу еле заметен исчезающий в русле след вездехода. Ниже он совсем потерялся.

Заночевал на речной косе, что, вообще говоря, не рекомен-дуется на горных реках. Разжёг костёр из плавника и сразу же подпалил костюм. Пришлось срочно штопать, потому что мокрец пролезал во все щели и грыз немилосердно.

Снилось, будто в незнакомом саду сооружал тент. Был сильный ветер, и конструкцию вместе со мной подняло в воздух. Успел спрыгнуть. По второй версии сна, меня подняло вместе с конструкцией; было много приключений; работали спасатели; кто-то при этом отличился и был награждён.

В одном из снотолкователей присутствие ветра во сне связывают с какой-то неожиданностью.

 

07 июня, среда. 

 

Утро очень холодное. Жмусь к костру, дожидаясь восхода солнца. Лёжа у костра, размышляю над загадками сновидений. Далеко ли продвинулась наука в понимании проблемы после известной работы госпожи Ленорман, опубликованной около века назад? «...Если сон произвёл на вас сильное впечатление, если указания души глубоко отозвались в вашем существе, то не подлежит ни малейшему сомнению, что это впечатление есть намеренная деятельность души, желавшей и считавшей нужным обратить внимание человека на то, что она узнала или открыла».

Следуя мудрому совету профессора Микова, стараюсь заме-чать, что происходит не только вокруг меня, но и во мне самом. Всё ещё остаётся неразгаданной связь между природой и чело-веком, между его духом и телом, сознанием и подсознанием.

Иду вверх по Правой Голубой. Иду очень тяжело. Какая-то непонятная слабость, быстрая утомляемость. Тропа еле замет-на. Интуиция подсказывает, что по ней очень давно ходили люди. Наконец замечаю тонкое деревце, срубленное наискось, а через километр - очень старый затёс с сохранившимися следами топора. А вот и ещё одно свидетельство промыслового значения тропы: отогнутая в сторону стальная петля на крупного зверя. Вокруг хороший, здоровый лиственничный лес. Сопки по правому берегу круто обрываются в низину, слева узкий пологий склон, образующий высокое плато - скорее всего, древняя терраса. С этого плато или террасы открывается вид на уходящую вдаль гряду сопок правого берега и струящуюся вниз в белых бурунах Правую Голубую. Тёмно-синее небо, яркое солнце, целебный аромат хвойного леса и легко бегущая вдоль перекатистой речки тропа вызывают ощущение блаженного покоя, близости цивилизации, будто бы это не дикая тропа Центрального Сихотэ-Алиня, а терренкур в окрестностях дальневосточного курорта.

Сходство усиливается, когда подхожу к устью реки Плато. Правая Голубая как бы раздваивается, потому что её приток Плато ничем не уступает: ни протяжённостью, ни полно-водностью. Долина расширяется; на крутом склоне тысячника - горы Голубой - далеко виден одиночный величественный утёс. Тропа уходит в верховья Плато.

Плюхаюсь в реку прямо в обуви и обливаюсь холодной водой, пригоршнями черпая из реки. Благодать! Какое прекрас-ное место! Развожу маленький костерок на берегу, обедаю, отдыхаю. После обеда расстилаю на камнях карту, сверяю маршрут.

С юго-запада почти перпендикулярно к Сихотэ-Алиню примыкает высокий хребет - водораздел бассейна Гобилли и Джаура, протянувшийся более чем на шестьдесят километров. Эту горную систему венчает гора Голая в истоках Малого Эртукули высотой около тысячи восьмисот метров над уровнем моря. Поднявшись по притокам Плато, я мог бы обследовать всю эту горную страну и выйти к истокам Большого Эртукули, откуда «рукой подать» до проходимых участков - речки Богбасу, о которой упоминал в разговоре Григорий Григорьевич. Однако путь этот кажется мне немыслимо трудным. Что я буду там есть? В моей памяти ещё живы воспоминания о нескончаемых, изматывающих подъёмах и спусках по сопкам вдоль Сукпая. Где-то на дне души шевелится червячок сомнения. На пределе сознания, на какую-то малую долю мгновения зародилась тучка растерянности и паники: похоже, я направляюсь прямо в ад, к чёрту на рога. Не повернуть ли назад? Но, пробежавши холод-ком по спине, эти чувства исчезли под натиском прагматичной действительности и больше не появлялись.

Перебираюсь вброд через Правую Голубую на правый берег. Тропа появляется не сразу, но постепенно приобретает «циви-лизованный», хоженый вид. Невдалеке, среди отлогих склонов, красуется похожая на вулкан коническая сопка. Штурмую очередной «терренкур». Вместо беседок над тропой справа подвешен изрядно проржавевший и забытый когда-то охот-никами капкан для ловли соболя, а через полкилометра ещё один такой же. Охотников сюда могли забрасывать вертолётом в более стабильные времена государственного планового регу-лирования экономики. Вполне возможно, где-то рядом есть зимовьё, но искать его нет необходимости - сегодня надо поста-раться дойти до границы воды, чтобы завтра начать штурм перевала.

Природа, однако, распорядилась по-своему: внезапно началась гроза. Вначале на меня посыпался крупный град, затем грянул сильный ливень. Как-то слабо сверкали молнии, и гром гремел приглушённо, но дождь долго не переставал. Одежда на мне вымокла. Вода струйками стекала по спине и ногам. Нечего было и думать, чтобы идти дальше. Воспользовавшись кратковременным затишьем, продвигаюсь вперёд в поисках подходящего места для ночлега. Вот - невысокая терраса, кажется, пригодна для этого, поросла багульником и мхом, который как губка вобрал в себя воду. Справа грохочет, беснуясь в заваленном камнями русле, Правая Голубая. Глинисто-серый поток страшен в своей необузданной силе. Выбираюсь на небольшой каменистый островок. Вода в реке заметно прибывает. Несмотря на это, решаюсь заночевать здесь, заранее намечая пути к отступлению на более высокое место террасы в случае внезапного, катастрофического затопления. Спиливаю несколько сухостойных лиственниц, часть стволов переношу к табору. Дождь продолжается, но не льёт, а сыплет ровной моросью. Раскалываю несколько чурок. Сухая сердце-вина быстро воспламеняется, пламя взлетает вверх, разрас-тается вширь, и не страшен ему уже никакой ливень.

Поздно вечером дождь прекратился. В сгущающихся сумер-ках вышел на берег. Зрелище страшное: у ног мечется тёмный поток, издающий шум проносящегося рядом железнодо-рожного состава.

 

08 июня, четверг.

 

Растрескавшиеся пальцы заживают плохо. Всякий раз, когда нужно сделать запись в дневнике, приходится прибегать к различным ухищрениям.

Вчерашнее беспокойство оказалось напрасным: к утру река вошла в своё русло, хотя вода всё ещё оставалась мутной. Ливень наделал дел! Всюду на крутых склонах следы оползней, по берегам свежие обвалы. Теперь понятно, почему стоял такой грохот: поток захватывал валуны и бросал их вдоль русла на заломы, наращивая водопады. Из казённой части моего ружья полилась вода, когда я решил проверить стволы; пришлось срочно заняться его чисткой.

Вышел поздно. Увидел ещё две ловушки на соболя. С последней капкан снят. Местность чистая, завалов почти нет. Очень красивые верховья этой реки.

В одном месте спугнул самца кабарги. Животное отдыхало у ключа и рысью унеслось при моём приближении, быстро исчезнув из поля зрения на фоне серых замшелых камней. В небе опять начало громыхать. Над сопками заклубились осле-пительно белые облака, как отражение в густой синеве неба снежников, не растаявших по осыпям. Закаркала одинокая ворона, каким-то чудом заброшенная на вершину высохшей лиственницы среди пустынных каменных развалов: «Кар-р-р, кар-р-р»,- предупреждала кого-то вещунья на своём языке.

Надевая рюкзак после очередного кратковременного отдыха, чуть было не лишился фотоаппарата. Фотоаппарат упал на камни с трёхметровой высоты и покатился к воде. Когда я подбежал, крышка частично погрузилась в воду, плёнка могла подмокнуть и склеиться. Ругая себя за такую оплошность, поклялся никогда не оставлять аппаратуру и снаряжение близко от берега. Это должно быть записано в моих правилах безопас-ного поведения в тайге. Многие туристы, вырвавшись на сво-боду из пыльных лап города, начинают вести себя,  как молодые козлята: прыгают на деревья, кувыркаются, бросаются вниз головой в незнакомый омут - резвятся безудержно, в результате чего получают травмы, иногда смертельные, портят и теряют собственное снаряжение и инвентарь. Конечно, моя оплош-ность, рассеянность - результат крайней усталости, а не легко-мыслия. Но невольно вспоминаются несколько случаев, когда серьёзные, с седеющими бородами туристы, расшалившись, как дети, теряли топоры, спальные мешки, палатки и вынуждены были возвращаться в город обозлённые и недовольные.

Сегодня не дошёл до границы воды, заночевал в узком распадке, склоны которого покрыты осыпями. Между замшелых камней вытянулись стрелки бадана тихоокеанского. Всю ночь умеренно шумит ключ, потрескивают дрова в костре и не слышно других звуков.

 

09 июня, пятница.

 

Нога срывается с замшелого камня, и я на мгновение пови-саю на руках. Внизу мрачное ущелье, заваленное глыбами камня. Выбираюсь на крохотную площадку. Тишину нарушают  только слабое дуновение ветра да шелест молодых листьев. Река осталась далеко внизу, здесь уже нет воды. С радостью оглядываю открывающуюся передо мной всё шире, залитую солнцем страну гор. Большего удивления и восторга я не ощу-щал даже на горе Быгда, когда минуя небольшой участок преда-тельского багульника и тонкоствольные стланиковые заросли, вышел на склон полуторатысячника невдалеке от горы Бункса.

Передо мной расстилалось обширное плато, поросшее ягелем, мхами, низкорослым брусничником. Как трава-мурава, покрывали камни кустики ещё какого-то незнакомого мне растения и карликовые «ёлочки» багульника болотного. Среди всего этого многообразия рядом с редкими кустиками молодо-го кедрового стланика, красовались великолепные жёлтые цветы рододендрона золотистого, а между камней розовели стрелки бадана тихоокеанского. Зелёный покров чередуется с обширными участками, заваленными камнями. Вершины хол-мов на плато украшены разнообразными останцами в виде гигантских каменных глыб. Гранитные плиты останцов постав-лены вертикально, отчего напоминают очертаниями панцири доисторических ящеров. Иные казались сложенными руками людей в доисторическую эпоху. Это было так неожиданно и невероятно, что я решил запечатлеть на фотопленку причуд-ливые скалы.  

«Марсианский» пейзаж дополняется выбеленными на солнце, причудливо искорёженными стволиками отмерших елей, поднимающих из камней эфемерные щупальца-антенны. Как скелеты невиданных «пришельцев»  из неведомых миров, молчаливо ждут они своего часа, чтобы вновь обрести плоть и навсегда покинуть чуждый им земной мир. В этой гармоничной картине недоставало какого-то звена. Земному «марсианскому пейзажу» не хватало «земного марсианина». Именно сейчас из-за гребенчатых глыб осторожно, бесшумно мог бы появиться хозяин высокогорной тундры и стланиковых зарослей - релик-товый гоминид, так легкомысленно истреблённый нашими суровыми предками.

Обширное безлесное пространство протянулось почти на восемь километров к востоку, постепенно снижаясь. С южных склонов высокого плато стекают многочисленные притоки Гобилли - здесь истоки этой коварной реки. На самом высоком месте плато сохранилось деревянное устройство для теодолит-ной съёмки местности; внизу на камнях сгнившие остатки жердей, из которых был сколочен триангуляционный знак. В расщелине между камнями нахожу остатки гвоздей, которыми скреплялось это устройство. Гвозди легко вынимаются из трухлявой древесины. Беру себе на память два больших гвоздя из разрушенного стихией знака и несколько маленьких из расщелины для устройства бивуака.

На склоне между останцами два низкорослых деревца, лиственница и ель, их стволы и кроны искорёжены леденящими ветрами. И сейчас ветер очень сильный. Надеваю на себя всё, что имею, но и после этого не становится теплее. Рюкзак сбросил сразу, как поднялся на перевал, и хожу налегке с фотоаппаратом и ружьём. Вдоль брусничника на мху угадываются медвежьи следы. Попадаются необычные отпечатки, еле различимые на мягком покрове. Решаю, что они тоже медвежьи: кому же ещё здесь бродить, как не медведю?

Из зарослей низкорослого стланика выскакивает любозна-тельный бурундук. Он удивлённо свистит и, отбежав немного, замирает на камне. На горе Быгда меня тоже приветствовал один бурундучок. Стланиковых шишек в этом году уродилось мало: кое-где висят по две-три; у зверьков будет не много пищи; всё лето пройдёт в трудах и заботах о достаточном запасе на зиму.

Взлетает крупная птичка, рядом садится ещё одна. Вероятно, это самец и самка. Выстрела почти не слышно, так глухо и коротко прозвучал он в разряжённой дали. У одной из птичек оперение розовое, как будто кто её сверху  кисточкой обмахал; у другой – жёлтое; носы, как у дубоносов; питаются прошло-годней брусникой.

Сопки сопки, сопки… Как застывшие гигантские волны океана, до самого горизонта. На юго-востоке – Судулюнэ, приток Хуту, на юг уходят складки обширного пространства истоков Гобилли. Слева от меня виден острый гребень сопки, напоми-нающей притаившегося динозавра. Сверху сопка кажется совсем маленькой, но спуск занял полдня. Позади остались гранитные глыбы развалов, стланиковые заросли и замшелый лес. Наконец, пологий спуск в светлом ельнике с примесью берёз. По всему видно, здесь хозяйничают медведи. Самих зверей мне так и не удалось обнаружить.

Тайга вновь наполняется шумом ключа. Я в истоках Гобилли! Настроение, как после удачно проведённой боевой операции. Теперь - вниз по Гобилли к самому Анюю.

Для меня становится обычным явлением то, что в этих местах случаются вечерние грозы. Весь день стоит прекрасный, солнечный, но к вечеру непременно загремит, засверкает и польёт. Вот и сейчас приходится располагаться на ночлег под шум дождя. Из берёзовой коры устраиваю себе логово, развожу большой костёр. До сих пор меня ни капли не тяготит одино-чество: я научился молча радоваться, восторгаясь окружающей природой, довольствоваться самым малым. Но иногда, пытаясь на что-нибудь посмотреть глазами стороннего наблюдателя, с сожалением обнаруживаю, что такового нет, есть только прямые участники процесса - одинокий путешественник и окружающая его природа. А хотелось бы, чтобы ещё кто-то посмотрел со стороны и оценил, как удобно лежит это упавшее дерево, под которым устроено нехитрое логово для ночёвки, как близко вода и дрова, какой прекрасный распадок - утренним лучам солнца не придётся блуждать по склонам, с рассветом они согреют таёжника и путь его будет лёгким.  

 

5.    ПУТЬ  К   АНЮЮ.   НА  ГРАНИ  ЖИЗНИ.

 

10 июня, суббота.

 

Рассвет застал меня за починкой кед. Время от времени приходится вновь пришивать отстающие «бронированные» заплаты, прочная армированная нить не выдерживает и двух переходов по стланиковым и багульниковым джунглям. Солнце уже поднялось над деревьями и осветило самые мрачные, серые уголки распадка. Взору открылась бесконечная багульниковая целина, берега, заросшие колючим шиповником, клокочущий в камнях ручей. Троп нет.

День, между тем, обещает быть солнечным и жарким; по ярко-синему небу плывут несколько лёгких облачков. Продвига-юсь вперёд медленно - по такой местности идти очень тяжело. Редко встречаются слабые звериные тропки, уводящие в распадки. Вот у тропы белеют кости сохатого. Медведь под-караулил его на тропе. В одном из ключей вспугнул уток. Одна забилась под крутой, нависающий берег, и я добыл её себе на пропитание.

Обедать расположился на берегу Гобилли. Оказалось, по рассеянности забыл на предыдущей ночёвке съёмную дужку от котелка. Это осложняет задачу приготовления обеда: прихо-дится искать плоские камни, на них устраивать котелок, и обкладывать его со всех сторон дровами, чтобы не опрокинулся. Камни постепенно раскаляются, и обед готовится, как на печи. Утку разделил на три части и сварил бульон.

Не перестаю восхищаться своим маршрутом. Каждый поворот реки уникален, каждый прижим или утёс, нависающий над рекой, неповторимо красивы. Впереди, по правому берегу, открылся пологий склон в виде обширного плато, заросшего мхом, багульником и молодым березняком. Сквозь него протоптана тропа - этой тропой звери переходят из верхнего ключа в нижний; здесь же, на плато, жировки изюбров и сохатых. За безымянной речкой ещё одно горелое плато, также поросшее молодыми деревьями и кустарником. Под ногами сплошной ковёр из брусничника, значит, и кормовая стация медведей. Отсюда начинаются живописные скалистые прижи-мы. Плато прорезает безымянная речка, под прямым углом впадающая в Гобилли. Открывается грандиозная панорама: склон сопки, круто обрывающейся к Гобилли, испещрён утёсами, отстоями и прижимами - места уникальные для обитания горалов. Конечно, самих зверей здесь нет и в помине.

С «горелого плато» попадаю в безымянный ключик, русло которого завалено глыбами голубоватого льда мощностью до полутора метров. Удивительный контраст с окружающей зеленью, тёмно-синим небом без единого облачка и в то же время поразительная гармония природы.

В устье ключа, у кромки льда, замечаю таган, головёшки костра. Сюда каким-то образом «забирались» люди, жгли на берегу маленький костерок, чтобы вскипятить чай и на оструганном прутике подкоптить рыбёшку. Перехожу Гобилли вброд и останавливаюсь на узкой косе левого берега. За ней высокие прижимы, но обойти их можно, поднявшись повыше. Распиливаю несколько сухих стволов и переношу к кострищу через неглубокую проточку. На галечной косе тоже много подсохшего плавника. К вечеру на месте кострища устраиваю постель из лапок лиственницы, рядом развожу большой огонь. Ночь обещает быть холодной.

Днём добыл двух рябчиков-самцов и теперь варю из них бульон. Тушки подкоптил над костром впрок - завтра может не повезти с добычей. Сегодня вспугнул на тропах четырёх рябчи-ков. Если есть рябчики, значит, нет охотников. Один из рябчиков очень близко сел на ветку, красиво вытягивая шейку. «Такой кадр должен быть запечатлён для истории», - решил я и стал готовить фотоаппарат, изредка посвистывая. Рябчик не улетал. «Подожди, дорогой, - сказал я негромко, - сейчас будем фотографироваться на память». Но в это время мошка залетела мне в рот, и я стал отчаянно кашлять. Рябчик вертелся, вертелся на ветке, косясь в мою сторону, потом перелетел на более безопасное расстояние и замаскировался. Как я ни старался, разглядеть его так и не удалось. Какой кадр потерян из-за предательской мошки!

 

11 июня, воскресенье.

 

Ночью проснулся от запаха гари. Тлел накомарник, которым я укрывался. В нескольких местах одновременно тлела на мне энцефалитка: выгорел клапан нагрудного кармана, часть рукава. Выгорел и низ накомарника - теперь он уже не спасет от мокреца и комаров.

Ночь выдалась очень холодная: рюкзак покрылся инеем, вода в котелке промёрзла до дна. Под утро ударили заморозки. Кто бы мог предположить, что в середине июня грянет мороз? Однако я должен был это предвидеть, помятуя об опыте, полу-ченном в отрогах хребта Станового. Тогда так же, в середине июня, ударили заморозки, уничтожившие цветущие побеги, и воцарился голод. Звери, основной корм которых составляют ягоды, потянулись в низовья рек.

С вечера я сильно пропотел в своей духовитой ванне, укрытый полиэтиленовым пологом, а к утру, продрогнув, подвинулся ближе к костру и спал прямо на голых камнях. От костра шёл жар, от камней приятно освежало, но приходилось крутиться всю ночь, подставляя огню то один, то другой бок. Беспокойство приглушалось обманчивым чувством, что моя внутренняя энергия пересилит холодную ненасытность камня.

За ночь вода в Гобилли упала ещё сантиметров на десять. Утро ясное, но где-то ниже по течению кричат вороны, а вчера вечером с криком летала желна, предвещая ненастье. Сегодня её не слышно. Небо удивительно синее, ни одного облачка.

Быстро собираюсь в путь и некоторое время иду левым бере-гом. Возможно, в большую воду сюда забирались на лодках охотники либо на вертолётах забрасывали геологов? Рядом с еле заметной тропкой вижу характерные следы топора - рубили две жерди. Следы очень старые, им много лет. Других следов нет.

Пойма более или менее однообразная, на возвышенных местах попадаются звериные тропы, но рябчиков на них сегодня не встречаю. Поймал лягушку и приберёг её на ужин, посадив в мешочек с травой. В экстремальной ситуации лягушки являются наиболее доступной пищей, могут составить довольно питательный стол для ослабевшего путешественника. Мясо у лягушки нежное, напоминает мясо речного гальяна. Шкурка и внутренности отделяются легко, стоит лишь забросить её в кипящую воду на одну-две минуты.

Днём появляются комары. Срываю набухшие бутоны багульника вместе с листьями и, растерев в ладонях, провожу ими по лицу, шее. Кровососы летают рядом, но после этой процедуры уже не отваживаются кусать - запах багульника их отпугивает. Солнце палит, постоянно пересыхает во рту, прихо-дится часто спускаться к воде. Ключевая вода ледяная и прес-ная, плохо утоляет жажду. Хорошо бы иметь на этот случай флягу с крепким чаем, но это лишние полкилограмма веса - и без того рюкзак кажется неимоверно тяжёлым.Некоторые ключи перехо-жу вброд. Иногда, чтобы не попасть на прижимы, вброд перехо-жу Гобилли. Река течёт широкой лентой, не образуя глубоких ям. Пока можно переходить вброд, но поглядывая на карту, я понимаю, что через пару дней об этом не придется и мечтать.

Впереди открывается широкая и глубокая старица. Снова на правый берег. Здесь сразу попадаю на звериную тропу, но не надолго - слева высятся сопки, вплотную примыкающие к реке. Стараюсь идти по краю поймы, чтобы не попасть в багуль-ник, но и здесь частые старицы, заросли черёмухи и валёжины, скрытые прошлогодней травой. В половине седьмого еле выбираюсь вновь на берег Гобилли. Это предел! Непонятная быстрая утомляемость, странная слабость... Обувь пришла в негодность. Из трёх сапожных иголок для штопки осталась одна, две другие сломаны. Мучают постоянная жажда и неприятные ощущения в области селезёнки. Это, наверное, от однооб-разного питания крапивой. Хотя мой рацион составляют и другие травы, крапива - основная пища. При всём кажущемся многообразии дичи редко кого встречаю. Сегодня не вспорхнул ни один рябчик. Время голодное. Впервые сегодня ощутил не тревогу, а именно опасность своего положения. Надо отбросить сантименты и стрелять дичь, которая попадается на пути, делая запас хотя бы дня на два-три. Путь неимоверно тяжёлый; если не охотиться, отсюда можно не выбраться вообще. В то же вре-мя я достаточно ослабел, чтобы останавливаться специально для охоты, нужно хоть понемногу, но идти.

Разворачиваю карту, чтобы оценить свои возможности, а может быть, узнать судьбу. На моей военной карте ближайшее зимовьё обозначено в устье Студёного. Это не меньше двух дневных переходов. Зимовья этого может и не быть, как в устье Глубокой. Дальнейший путь представлялся мне в таком виде: два дня пути до устья Студёного, затем подъём по ключу, четы-рёх-пятидневный переход по обширному скалистому плато до истоков реки Богбасу через верховья Большого Эртукули. Эта часть плана показалась мне с горы Бункса невыполнимой. Сейчас же гольцы представлялись более надёжными, чем дальнейший путь вдоль Гобилли с внезапно возникающими непроходимыми прижимами-непропусками. Ниже по течению обойти их вброд будет уже невозможно. Не слишком ли далеко зашёл я в своём эксперименте? Не перешагнул ли через ту грань, за которой открывается единственная дорога - в небытиё? Все, завтра остаюсь на месте: необходимо подремонтироваться и отдохнуть.

 

12 июня, понедельник.

 

Вот так рождаются суеверия! Стоило мне в прошлый поне-дельник испытать чувства неприятности и досады из-за необъ-яснимого блуждания в окрестностях тысячника с непонятно откуда взявшимся названием «Истоки Гобилли», как сразу возникло недоверие и неприязнь к понедельникам вообще. Вероятно, и можно объяснить эту неприязнь жизненными ритмами, но сейчас надёжнее воспринять эти ассоциации как данность, и по понедельникам никуда не идти, чтобы не испытывать судьбу.

Днёвка! Вместо зарядки спилил сухую чозению, зацепив-шуюся за ёлку и опасно нависающую над табором. С утра щебе-чут птицы. Ветер вовремя сменил направление - день обещает быть хорошим, солнечным. На утреннем небе ни единого облачка.

«Бронирую» кеды. Как бы не сломать последнюю иголку. Увлечённый работой, не замечаю, что потемнело и ветер стал порывистым. Наконец обращаю внимание на притухший костёр и белые барашки облаков, закрывшие полнеба. Опять собирается гроза, надо укрепить тент и напилить дров. Может быть, начнётся затяжной дождь? Кто знает?..

Один кед полностью отремонтирован, надо подниматься. Попробовал встать на ноги, но безволие сковало тело и слабость разлилась по суставам; навстречу солнечному теплу изнутри моего тела как бы пробивался холодок. Подвинувшись ближе к кострищу, уснул и проспал час. Ожидаемой свежести не было, стало ещё хуже. Внезапно появились неприятные ощущения в лёгких и сухость дыхания, ноги не повиновались. «Отдыхать, отдыхать... Ещё часик или два»,- требовало измож-дённое тело. Было ясно, что я заболеваю. Как зверь, «нутром» я почувствовал смертельную опасность: «Надо немедленно вставать. Если не поднимусь сейчас, если поддамся собствен-ной слабости и промешкаю минуту, будет поздно и уже никогда не выберусь отсюда». От этой мысли кровь прилила к голове, лоб покрылся испариной: «Немедленно вставать!»

Я поднялся на колени и пополз к зарослям ивняка. Каких-то особенных мыслей уже не было - я начал действовать. Первым делом настругал коры ивы и поставил в кружке на огонь. После нескольких глотков горячего отвара, пошатываясь, а где ползком на четвереньках, вновь набрал ивовой коры, корней красной смородины, луба берёзы, поставил на огонь котелок. Когда вода вскипела, в отвар добавил листьев бадана. Теперь пилить дрова, их должно хватить на всю ночь. Распилив две жерди пополам, сделал нары, чтобы не лежать на голой земле, одновременно укрепил тент. Вспотевший после работы, на ветру я мог простыть ещё сильнее. Содрав с ёлки кору, разделся по пояс и натёрся выступившим на стволе смолистым бальзамом спиной и грудью. Теперь тепло укутаться во что возможно - и к костру.

Стволы сухих чозений жарко пылали. Изрядно пропотев, я уже более надёжно стоял на ногах и мог подумать о пище. В нескольких метрах от табора обнаружил заросли борщевика. Кое-где прошёлся медведь, выедая дудки до основания. Я с жадностью набросился на стебли, очищая сладковатую «пучку». Корни всех дудников и в некоторой степени стебли обладают потогонным эффектом, кроме этого, дудки молодого борщевика съедобны в сыром виде, а нераспустившиеся бутоны соцветий - в отваренном. Ужин был мне обеспечен. Всю ночь я пил отвар, ел суп из дудника с добавлением чёрного перца и прогревался у костра.

Мне вспомнился вынужденный семидесятишестидневный дрейф Стивена Коллахэна в Атлантическом океане. Сложно оценить чужие трудности. Мне казалось, что ему было легче - рядом плавала пища,- а здесь приходится уповать на случай. Где труднее, в просторах безбрежного океана или в безбрежном океане тайги? Во всяком случае, мысли мои до сих пор не путаются, и голова работает без сбоев, несмотря на крайнее измождение. Надо верить Стивену, он действительно увидел и почувствовал дыхание ада.

 

13 июня, вторник.

 

Вчерашнее врачевание имело прекрасный результат: утром я был на ногах и шёл вдоль Гобилли своим обычным шагом. Тайга изменилась, еле заметная тропка часто терялась в густых тёмных еловниках. Справа, вдоль террасы древнего русла реки, рос захламлённый высокоствольный лиственный лес с приме-сью раскидистых низкорослых черёмух. Перейдя вброд неглу-бокий ключ Шумный, вступил в высокий девственный лес; дальше тропка разделилась. Поддавшись какому-то невнятному чувству сомнения, немного вернулся назад и пошёл вдоль Шумного по еле-еле заметной тропке. Никак нельзя было сказать или предположить, что по ней когда-то ходили люди, но, между тем, было какое-то неясное предчувствие челове-ческого жилья.

Тропка привела к зарослям шиповника и совсем потерялась. Мне ничего не оставалось, как продолжать двигаться в том же направлении. Продираясь сквозь колючие кусты, вдруг заметил впереди силуэт непонятного строения. А может быть, это возвышаются среди зарослей корни вывороченного ветром гиганта? Несколько шагов вперёд - и всё разъясняется. «Строе-ние» оказалось поленницей, сложенной под навесом, сколо-ченным из жердей и крытым щепой. За поленницей откры-валось крохотное пространство, свободное от леса, и прос-торное зимовьё. По бокам сруба две конуры для собак, рядом с дверью лабаз на сваях, предназначенный  для хранения запасов продуктов. Сваи обиты тонкой жестью, чтобы не залезли грызуны. До реки полсотни шагов. Зимовья  от реки не видно, но по ступенькам, вырубленным в дёрне и спуска-ющимся  к самой  воде, не трудно догадаться, что они - творение рук человеческих.

В зимовье обычная обстановка: двое нар, стол, маленькая железная печка, быстро отдающая жар, на полках склянки с солью, сахаром, заваркой для чая, две керосиновые лампы. Потолок в зимовье сделан из листов фанеры, а пол - из толстых плах. Не иначе, охотники добирались к своему зимовью верто-лётом, материалы и снаряжение тоже доставлялись по воздуху.

В лабазе оказались остатки продуктов: крупа, рожки,  растительное масло в полиэтиленовой упаковке. На ближайшее время я взял по горсти каждого припаса и в маленькую бутылочку из-под парфюмерии отлил немного масла. Охот-никам написал записку и оставил двадцать тысяч рублей в знак благодарности. Возможно, мне и нужно было задержаться здесь на пару дней, но казалось неловко проедать чужие про-дукты, оставленные в лабазе, видимо, с определённым расчётом.

В зимовье провёл часа три, но это были три часа настоящего курорта. Впервые за много дней я сел за стол как цивилизо-ванный человек. В печке гудел огонь, варилась каша, вскипел чайник. В крохотном оконце отражалось жаркое солнце. Волшебством веяло от окружающего потому, что пристанище возникло внезапно и в сотнях километров от ближайшего населённого пункта, в глухой тайге. Однако не стоило злоупотреблять благосклонностью случая. Ночная терапия вернула мне жизнь, а значит, любознательность; пора было заканчивать обеденный перерыв и приступать к делу.

Обсушившись у печки, я собрался в дорогу и сразу же попал в такие колодины, какие могут привидеться только в аду. Здесь царствуют гигантские чозении, высокие ели смыкаются кро-нами, не пропуская солнечные лучи. Молодая поросль гибнет, будучи не в силах дотянуться к свету, образуя сплошные завалы вперемешку с отжившими свой век великанами. В зарослях встретил несколько кустиков элеутерококка, что должно свиде-тельствовать о смягчении климата.

В полном изнеможении выбрался к Гобилли, надеясь, что вдоль берега ещё как-то можно пройти по косам и отмелям. Мне представилась удивительная картина: среди обширных галечных отмелей шумела широкая река, в прозрачных водах отражалось ярко-синее небо. Пойма в этом месте шириной  метров пятьдесят. На мокром песке отпечатки лапок норки.

Раскладываю карту. По скромным подсчётам пройдено сто шестьдесят километров. На самом деле гораздо больше, так как продвигаюсь в основном вдоль русел извилистых рек, обходя лишь очень выраженные меандры. Ветер, между тем, усилился, на небе появились перистые облака. К вечеру надо ждать дождь с грозой. Может быть, я поспешил уйти из зимовья? Мелькнула мысль вернуться, но ситуация напоминала восхождение на гору Быгда: вновь испытать несколько часов ада - это немыслимо. Только вперёд!

Прижимаюсь к самому руслу или бреду по мелководью. В одной из стариц взлетают рябчики. Стреляю. Рябчик падает в воду, приходится здесь же ощипывать. Я не снимаю шкурки с птицы, как это обычно делают охотники, так как осмоленная на огне дичь вкуснее. Становится комфортнее при мысли о достаточном ужине. В самые критические моменты, когда, казалось бы, все ресурсы исчерпаны, вдруг природа одаривает пищей и вновь крепнет уверенность. Может быть, это ангел-хранитель протягивает спасительную руку помощи? Следующая старица широким протоком упирается в русло. Попытался обойти по залому, но гнилой ствол ломается, нога полностью проваливается и я, держась одной рукой за ивовый стволик, повисаю над клокочущим водоворотом, способным затянуть оленя. Выкарабкался! Снова в обход.

Чем дальше ухожу от русла, тем ужаснее завалы, непри-ступнее заросли девственной тайги. Поставленная на ствол нога вдруг проваливается в трухлявую сердцевину - бреду, как по насту, почти по пояс в гниющей древесине. Практически никакой видимости: сплошная зелень молодого подлеска.

В это время года гадюки и щитомордники - близкие родственники гремучих змей - выползают на трухлявые пни греться под лучами солнца. Я неоднократно наблюдал ядовитых пресмыкающихся за этим занятием, путешествуя в южных районах Хабаровского края. Мысли о пресмыкающихся, которые могут скрываться в трухлявых пнях, вызывают чувство брезгливости при соприкосновении с влажноватой, прохлад-ной трухой. Кажется, вот-вот свирепые зубы вопьются в ногу. О! Как грубо я заблуждался в оценке пройденного ранее пути! То не был ад, а всего лишь прихожая или учебно-тренировочная площадка для чертей. Настоящий ад здесь, и даже не просто ад, а один из его завершающих кругов!

У берега картина не изменилась. Каким-то чудом над обры-вом примостилась одинокая ловушка на соболя, и непонятно было, как охотник мог её сооружать и осматривать, разве только летал по воздуху. Очевидно, когда-то, несколько лет назад, тропа проходила по кромке берега, теперь этот участок берега подмыт, тропа утонула.

Уже вечерело, а конца ада не предвиделось. В голове была только одна мысль: побыстрее выбраться из этих джунглей. Я бы не сказал, что положение моё было слишком отчаянным. В крайнем случае для меня не составило бы труда заночевать под любым деревом. В то же время усталость и кусающие крово-пийцы в буквальном смысле слова сводили с ума. Сумерки опускались на землю и надо было срочно найти хоть какое-то мало-мальски пригодное для ночлега местечко. Я не пред-ставлял, как далеко от берега увели меня попутные тропки и желание обойти заросли. В конце концов, я пусть не взмолился, но, по крайней мере, подумал: «Если есть Бог, пусть он мне поможет. Он должен мне помочь!»

Если считать пределом момент, когда человек падает без сил, то до предела было не так уж долго. К берегу мне надо было выбраться раньше. Вскоре появилась низинка с редколесьем из чозений, берёз и елей, с полоской ив вдоль берега. Место казалось неуютным, с обрывистым подходом к воде, причём совершенно не за что ухватиться, когда пытаешься зачерпнуть котелком. Выбирать, однако, не приходилось, особенно по сравнению с тем, что я прошёл несколько минут назад. Это было место для ночёвки. Я смотрел на такое «чудо», внутренне недоумевая, отказываясь верить в иную цепь логических связей природы, кроме той, усвоенной с детства под влиянием  материалистического воспитания. «Слава богу, -  сказал я по обиходной привычке так выражать удовлетворение. - Выбрался!»

Сгущались сумерки. Комары и мошка тучей висели над головой и кусали безбожно - вечер выдался тёплым, и кровососы спешили воспользоваться редким случаем. Вопреки моим ожиданиям дождя не было, к полуночи похолодало и кровососы исчезли. Луна висела над самым горизонтом, от реки доносилось низкое рычание - то вода шумела в перекатах. Вдруг из ночной темноты от дальних сопок послышался крик, похожий на лай или уханье: «Ву-у». Затем сдвоенное: «Ву-у, ву-у». И так несколько раз. Крики удалялись, перешли в рулады из пяти быстро чередующихся уханий или тявканья: «Ву-у, ву-у, ву-у, ву-у, ву-у». Я отошёл в темноту подальше от берега, чтобы лучше расслышать, но звуки быстро удалились, перейдя в далёкие «тявканья», и исчезли на пределе слышимости.

 

14 июня, среда.

   

Утро началось с «купанья». Зачерпывая котелком воду, ухватился за пенёк, оказавшийся гнилым. Правая нога была уже в воде, я неуклонно скользил. В буквальном смысле вгрызаясь в землю, весь в грязи, выкарабкался на берег. Хорошо, костёр ещё горел. Обсохнув, стал пробираться вдоль берега. Пройти бы сегодня до зимовья в Студёном...

Берег непроходим: троп нет, вплотную к берегу подступает густой, захламлённый лес. Широкой лентой стремительно мчится Гобилли. Здесь можно попытаться перебраться на другой берег, но вид его вызывает сомнения - по-видимому, такая же захламлённая терраса, вдобавок поросшая густым багульни-ком. Настроение совсем ухудшилось, когда русло вдруг разде-лось и путь мне преградил мутный поток, недавно прорезавший целину в месте ледяного затора. Вода течёт прямо сквозь заросли: то, что называется руслом, завалено сотнями упавших деревьев, а по берегам-склонам сплошной стеной стоит молодая поросль. В довершение этих адских обстоятельств по пояс утопаю в густых сплетениях багульника. Если так будет продолжаться, мне понадобится не два, а четыре или пять переходов к ключу Студёному.

Визир, прорубленный лесоустроителями два или три года назад, уходит под воду - рубили по сухому, когда воды ещё не промыли на этом месте новое русло. Пробираюсь краем заболоченной низинки, продираясь сквозь немыслимые зарос-ли. По таким дебрям ещё не приходилось ходить, через каждые несколько шагов подолгу отдыхаю: что-то надо придумать, иначе этот ад сведёт с ума.

Впереди просвет. Неужели дорога? Нет, не похоже. За мшис-той низинкой вздымаются вверх стволы деревьев, встают стеной к Гобилли. Ещё двадцать или тридцать мучительных ша-гов. Надо беречь силы. Нервы напряжены, как стальные пружи-ны, посторонние мысли отскакивают от них - ничего не должно теперь мешать движению вперёд. Только вперёд, в этом спасение.

Вдруг резко обрываются заросли. О, чудо! Нога ступила на землю, развороченную бульдозером. Бульдозер дошёл до низинки и, развернувшись, ушёл назад. Невдалеке, на обочине, огромная металлическая ёмкость под горючее, укреплённая на санях (полозьях). Сбрасываю рюкзак и налегке прохожу вдоль тракторного пути. На грунте отпечатки лап огромного бурого медведя, ширина пальмарной мозоли задней лапы - семнад-цать с половиной сантиметров. Зверь прохаживался по дороге несколько раз. Вероятно, это территория его постоянного обитания, т.е. то, что косолапый считает своей собственностью. «Строится новая дорога,- решил я,- именно сюда, в урочище ключа Студёного, дошёл на сегодняшний день лесопромыш-ленный комплекс. Но почему не видно людей?» Я строил различные предположения. «По-другому и быть не может: если строится дорога, значит, должны быть люди, техника». Однако я ошибся в оценке времени. Лесоустроители и строители дороги дошли сюда не сегодня, а много лет назад, в начале так называемой «перестройки», подорвавшей экономические возможности лесопромышленного комплекса, как и промыш-ленности в целом. С тех пор строители здесь не появлялись, внезапно прекратив отсыпку дороги. Дорога оказалась давно не езженой, между колеями уже поднялись веточки ивы и бузины. Цивилизация привнесла нехарактерные для этой местности виды растений: по обочинам цветёт чистотел, поднимаются ростки кипрея. На солнцепёках во всю силу зацвёл шиповник, а багульник-подбел раскрыл навстречу солнцу и теплу белые шаровидные соцветия, источая терпкий аромат.

Ещё вчера, обдирая в кровь руки, я продирался сквозь непро-ходимые заросли. Но сегодня тайга вдруг стала другой. Оказы-вается, достаточно пройти одному бульдозеру, и окружающее резко изменится. Изменится и статус пешехода: теперь я не путешественник, а турист, взирающий с дороги на красоты при-роды. Можно считать мой путь оконченным с момента вступле-ния на тропу, протоптанную цивилизацией, т.е. на проложенную бульдозером дорогу. Внутренне можно расслабиться - трудности позади - идти по дороге совсем не трудно.

Природа и здесь сопротивляется человеку как может. Ветровальные деревья нависают над проезжей частью, в любой момент готовые обломиться; со склонов смывает огромные камни, а корни лиственниц косматыми чудовищами преграж-дают путь транспорту. Дорога всё глубже вгрызается в крутые склоны, но это не спасёт её от уничтожения: пока бушует «перестройка», фактор времени на стороне природы.

Прямо от дороги вверх тянутся заросли бадана тихооке-анского. Значит, климат на этом взгорье суровый. Но сейчас нещадно палит солнце, иссушая склоны, в воздухе стоит терпкий аромат багульника.  Наступает очень опасное время лесных пожаров.

По характерному шуму горной реки я догадывался, что приближаюсь к ключу Студёному, обозначенному на карте слег-ка волнистой линией. Миновав полуразмытый бревенчатый мостик, увидел несколько строений впереди. Оказалось, это заброшенный вахтовый посёлок  лесорубов. Отсюда, из ключа Студёного, готовился очередной бросок на тайгу лесопромыш-ленного комплекса. Плацдарм не понадобился, наступление захлебнулось, волна «интервенции» откатилась. Что-то поме-шало вывезти вагончики и некоторый скарб. Посёлок, как обычно: несколько вагончиков-общежитий, банька, две пере-движные ремонтные будки, полуразобранный дизель для выработки электроэнергии. Все строения полуразрушены и ободраны - какие-то «гоминиды» оставили явные следы своего пребывания. Бесспорно, можно было бы назвать их реликто-выми, если бы не образцы современной письменности. На стенке одного из вагончиков начертана дата: «1988 год!»  Семь лет назад дорога ещё действовала.

Хотелось заночевать здесь, осмотреть устье ключа. Судя по карте, зимовьё должно было бы находиться в устье. Но неизведанное не давало мне покоя: «Что впереди?»

Во второй половине дня зимник вывел на хорошо отсыпан-ную грунтовую дорогу. Она тоже оказалась заросшей. Вывод ясен: где-то размыло мосты, и автотранспорт не может пробиться. Не было следов и зимнего движения. Года два или три по ней никто не проезжал.  В какую же сторону направиться? Дорога могла идти к верхним делянам в верховья Эртукули и там внезапно окончиться. В любом случае технику сюда завозили не по воздуху, дорогу начинали строить вдоль Анюя. Григорий Григорьевич говорил, что дорога проложена вдоль Анюя до самых «Эртукулей». Поколебавшись и многократно взвесив свои возможности, решил идти вдоль Гобилли.

Вокруг прекрасные горы. Каждый километр пути открывает в их очертаниях что-нибудь новое. Неповторимая красота тайги радует глаз путника.

На дороге волчий помёт. Серые хищники и здесь промыш-ляют, составляя медведю серьёзную конкуренцию. Тигриных следов нет. Дорога привела к мосту через Гобилли. Кое-как по нему ещё можно было перебраться на левый берег. Дорога за мостом оказалась полуразрушенной. Мост выглядел неуклю-жим, бессмысленным строением. Сверху его подпирали огромные стволы чозений. Было ясно, что следующий паводок станет для этого моста последним.

Когда начались прижимы по левому берегу, дорога вновь привела к мосту. Это был уже не мост в обычном понимании, а широкий залом на месте бывшего моста. С большой осторож-ностью мне удалось преодолеть эту преграду. Становилась понятной близорукая стратегия строителей дороги: путь был проложен вдоль русла, и когда скалы вплотную подступали к воде, он продолжался на противоположном берегу, до следу-ющих прижимов. Богатому леспромхозу проще было ежегодно ремонтировать ненадёжные мосты, чем один раз  возвести прочные, железобетонные по всей трассе.

Через два километра начнутся сплошные прижимы, смогу ли я пройти? Моста может уже не быть. Что приготовила мне судьба на этот раз?  Дорога резко поворачивает влево и вниз к Гобилли. Через маленький безымянный ключик на месте размытого мостика переброшен настил из жердей - зимой ехали на «Буране». Мелькнула надежда: «Неужели мост целый?!» Рядом с переездом через ключик гниёт  каркас  огромного «быка» из мощных брёвен. Каркас не достроен, как будто внезапно обрушившийся катаклизм разом прекратил всякую деятельность людей в этом регионе, они забрали инструмент и покинули район бедствия.

Каких-то двести шагов...  Вот он, мост! Сбрасываю рюкзак, бегу на берег. Каркас моста цел, вода промыла себе дорогу перед  «быком», но огромные чозении и лиственницы не смогли пройти в промоину и на берегу  образовался высокий залом. По нему можно взобраться на мост. Ружьё ставлю рядом с рюкзаком: «Ох, как надоело!»  В то же время возникает смутное чувство опасности на уровне инстинкта. Без защиты оружия непривычно и неуютно. Нарушил какое-то правило, какой-то закон... Медвежий след недельной давности - вот что застряло в подсознании! Быстро возвращаюсь к оставленному ружью и забрасываю его на плечо. Опасность может быть внезапной, поэтому нельзя так бесшабашно игнорировать правила безопасного поведения в тайге - это законы, под-сказанные нам самой природой. Снова карабкаюсь на мост. Противоположный край резко обрывается, открывая широкую вымоину в несколько метров глубиной. Похоже, я в ловушке. Остаётся только один путь, через сопки, если завтра не удастся перейти реку вброд выше или ниже моста. Вода здесь проз-рачна и легка только в стакане, а в русле она тяжела, как свинец: если глубина превышает сорок сантиметров, можно не перейти вброд - сбивает с ног течением.

Под заломом устраиваю постель из веток черёмухи и ивы, рядом развожу костёр. Дров здесь много, но они либо сырые, либо наполовину замыты в песок. Пришлось вооружиться ножовкой и подпиливать стволы, перекатывая их к кострищу.

Солнце клонилось к закату, и деревья на склоне ближней сопки стали терять очертания. Вдруг послышался треск лома-емого ствола. Это не был звук естественно падающего дерева, какой-то грузный зверь неосмотрительно попал в ветровальный завал или наоборот, выбирается из-под завала. Скорее всего, медведь. Я не придал этому большого значения (если это медведь, то обойдёт, когда учует здесь человека) и продолжал заготовку дров. Однако через некоторое время вновь раздался треск, на этот раз слабый. Кто-то неосторожно наступил на ветку, приглушённо треснувшую под мягкой лапой. «Что он, чёрт, не слышит, как я хозяйничаю возле костра?» Я прислушался. Тайга не издавала ни звука; дым столбом уходил в небо; не чувствовалось даже слабого движения воздуха; только от реки исходил ровный, низкий шум. Медведь мог и не учуять (теперь я не сомневался, что рядом ходит медведь). Он обязательно услышит шум у костра и обойдёт стороной. Может, это мой «знакомый» мишка, чьи следы я видел днём? Почему так бес-страшно он полез к табору? Не шатун ли это, проведший зиму в постоянных блужданиях?

Представился неплохой шанс добыть зверя. В случае удачи можно было бы задержаться в этом месте на неделю и осно-вательно подкрепить силы. Повторно сучёк треснул совсем рядом. Я тихо переобулся, взял четыре пули и медленно направился к каркасу недостроенного «быка». Смеркалось. Комары овладели мной не на шутку, убедившись, что гора пищи совсем безопасная, даже не пошевелится. По моим предположениям, медведь, обойдя табор, должен выйти за поворотом дороги прямо на меня.

Шло время, совсем стемнело. Терпению моему пришёл конец. Разметав безжалостных кровопийц, я, не таясьЮ направился к костру. Куда подевался мишка? Не залёг же он рядом с костром? В это с трудом верилось.

Комары бесчинствовали почти до полуночи, «пела» вода в заломе, потрескивали валёжины в костре. В этом шуме терялись посторонние звуки, не было слышно шуршания прошлогодней травы под мягкой лапой зверя, треска неосторожно обломлен-ной им ветки.

 

15 июня, четверг.

 

 Утром просыпаюсь с мыслью попытаться форсировать Гобилли. Может быть, впереди, по левому берегу, встретится селение? Конечно, оно заброшено. Вспоминаю увиденные мной заброшенные деревни в южных районах. На глаза наворачиваются слёзы. Впечатление гнетущее. Невозможно без слёз смотреть, как весной прилетают скворцы и селятся в покосившиеся и перевёрнутые скворечники на родных берёзах, вьют там гнёзда, выводят птенцов, верные зову инстинкта. А человек? Он тоже тянется душой к своей родине, но его покинутая, разрушенная родина поросла травой и кустарником, нет больше домов и улиц, зарастает память. Это самое чудо-вищное преступление - сгонять людей с насиженных мест, лишать их памяти о своей маленькой родине, откуда тянутся корни их родов, где воспитывалась их личность. Очень печаль-ное зрелище - оставленное село.

Пора собираться на штурм Гобилли. Холодные, свинцовые воды её неумолимы. На всякий случай не гашу костёр: вдруг неудача. Беру котелок и направляюсь к воде. Надо сварить  целебный чай из листьев элеутерококка и малины, чтобы твёрдо стоять на ногах. Уровень воды в реке не изменился. Из зарослей к костру тянется цепочка следов. Пробегаю мимо, не глядя: «Это я ночью тащил валёжину к костру... Но где след самой валёжины? Что за чертовщина?» - мгновенно пронеслось в голове и тут же исчезло в ворохе других мыслей. Глаза заметили и мозг зафиксировал что-то необычное, невозможное, но до сознания не донёс. Я выпил чай, и внимание моё, блуждая по берегу, вновь вернулось к цепочке следов: «След-то совсем в стороне, и нет рядом следа валёжины... Да и не мой это след!»

- Неужели мишка? Так и есть! Ну и лапища! - разговаривал я сам с собой вслух, разглядывая следы.

- Теперь понятно, почему не дождался его вчера. Медведь, наверное, залёг недалеко, а ночью наведался в гости. И как это я не заметил такую тушу?! Вот так засоня!

Насколько близко зверь подходил к моему логову, невоз-можно было определить: метрах в четырёх-пяти от костра начинался галечник, и след терялся. Это был след моего «знакомого» медведя. Ночью, когда костёр погас, он подошёл поинтересоваться гостем, а может быть, имел на мой счёт некоторые гастрономические соображения. Стреляное, нечи-щеное ружьё стояло рядом, и, возможно, поэтому «добыча», попахивающая сомнительным результатом, не показалась медведю внушительной.

Медведь пришёл не берегом, а с сопки. Значит, берег действительно непроходим. Всё же попытаюсь перейти реку вброд. В заломе вырубаю толстую подсохшую жердь и устремляюсь в путь. Перед мостом река разделяется островом на два рукава. Правый - более мелкий и широкий рукав - легко преодолеваю, хотя вода и хлещет по коленям. Левый - более быстрый и глубокий. Он-то и образует широкую вымоину перед мостом. С трудом сдерживаю напор воды. Шест с силой упирается в дно, камни вымывает из-под ног течением. Пройдено меньше четверти расстояния. Чувствую, ещё нес-колько сантиметров вглубь - и шест не выдержит, тогда неми-нуемая гибель. Ещё медленнее и осторожнее возвращаюсь. Отступать тяжело, ноги уже задеревенели от ледяной воды. Пытаюсь пройти ещё раз, повыше, где русло шире и течение кажется слабее. Результат не меняется.

Возвращаюсь к костру, сушу одежду. Надо пройти по мед-вежьим следам, посмотреть, где он коротал ночь. Оказалось, хищник спустился с сопки и, почуяв человека, не убежал, а залёг метрах в двадцати от моего табора мордой к тропе, шагах в пяти от неё. Можно предположить, как мучился зверь ожиданием: ночью он сменил лёжку, подобрался ближе и лёг на саму тропу. Это была единственная тропа, по которой я мог пойти. Не осталось сомнения, что медведь пытался меня скрадывать. Он, несомненно, чувствовал, что идёт очень ослабленный человек, и в то же время что-то его остановило, отпугнуло. Может быть, по каким-то только ему, зверю, известным признакам он почувствовал силу духа и решимости, исходящую от человека, и ушёл. Или бродит поблизости, выжидая удобный момент для нападения? Трава в пойме поднялась выше пояса, идти становится всё тяжелее. В такое время трудно заметить засаду зверя издали, поэтому оружие должно быть в постоянной готовности. Моими неразлучными спутниками стали внимание и хладнокровие.

Я намеренно пошёл берегом, по пути высматривая грибы. Сделав круг к прижимам, нашёл несколько ивняков и вернулся на медвежий след, убедившись в неприступности скал. След привёл в узкий, крутой распадок, на дне которого журчит ручеёк. Нещадно едят комары и мошка. Дайте добраться до вершины, изверги, там вас быстро ветром сдует!

Подъём длился очень долго. В русле обнаружил несколько отличных строчков. Мысли о пище неотступно следуют за каждым моим шагом, и удачная находка снимает часть напряжения.

С крутого склона виден участок пройденного пути: дорога, уходящая к Гобилли и скрытые дымкой сопки вдоль ключа Обходного. Поднявшись в верховья этого ключа, можно попасть на обширное плато, изобилующее скалистыми останцами, увенчанное сопкой Голой, высотой более тысячи семисот метров. Мои намерения сейчас скромнее: обойти прижимы, перейдя по Обходному Ключу кратчайшим путём в Малый Эртукули.

Миновав гарь, поросшую редким березняком, переваливаю через вершинку и попадаю в редкий еловник. Подлеска почти нет, ноги мягко ступают по мшанику. Вдруг, ломая сучья, к ногам без видимой причины падает толстая ветка, способная пробить череп, - пришло время обломиться. Спустя некоторое время снизу донёсся приглушённый треск валежника. Похоже, медведь сопровождает меня на безопасном для него расстоянии. Чем-то я ему приглянулся, или решил убедиться, что я на самом деле покидаю его владения?

Дымка всё сильнее окутывает окрестности. После несколь-ких дней нестерпимой жары, где-то воспламенилась тайга, и в долину Гобилли понесло дым. Коротким был мой путь по заброшенной дороге, но какой это прекрасный путь! Какие удивительные картины открывались взору с каждой возвышен-ности!

В небе появились тучи, загремел гром, посыпались редкие капли дождя. Они почти полностью поглощались иссушенными за день кронами. Я спешил пройти как можно дальше и уже не поднимался на сопки, а скользил вдоль горизонталей. Между тем, природа как бы замерла. Не шелохнутся ветки. Небо затянуло сплошной пеленой облачности. Гроза прогромыхала в стороне, по Гобилли, но я опасался, что непогода застанет меня в этом безводном, неуютном месте, и стал круто спус-каться в мрачную щель, заваленную полусгнившими стволами. В сумерках добрался до границы воды, спилил две сухостойные ели и заночевал. Дождя больше не было, ночь прошла спокойно. Только изредка верещали невидимые птички.

 

16 июня, пятница.

 

Полутора часов хватило, чтобы выйти к Обходному Ключу. Это крупная речка, по берегам которой когда-то велась рубка леса. Тракторные волоки начинались высоко в истоках, а заканчивались на верхних складах, откуда древесина выво-зилась по ныне бездействующей главной дороге. В распадок, по которому я пришёл сюда, мало кто из людей наведывался ввиду его непроходимости. Таких распадков в Сихотэ-Алине великое множество.

Зимники в эту пору уже заросли высокой травой, представ-ляющей изрядную преграду. Трава поднялась выше пояса, скрывая многочисленные валежины, пеньки, стволы невыве-зенного леса. В одном месте обнаружил залежи гниющей, когда-то деловой древесины, примерно сто пятьдесят куби-ческих метров. На «складе» стоял скрип и треск - обрадованные такой расточительностью древоточцы спешили насладиться  внезапным счастьем. На мшаниках во всю силу цветёт брусника, там, где зимник пересекает ключ, поднимаются ивы. Русло забросано огромными валунами, кое-где белеющими и на зимнике. Зимник старательно обходит глыбы, но местами только обнажает плоские вершины ещё не вымытых из почвы каменных исполинов. Чем выше поднимаюсь, тем внушитель-нее открывающаяся панорама гор. Восхищённый взгляд скользит по горизонту и, возвращаясь навевает новые впечат-ления и мысли.

Обгоревшие пни и выворотни причудливыми очертаниями напоминают то  бабу-Ягу, притихшую в ступе, то сказочного змея-Горыныча, скорбно опустившего свои головы перед царящим вокруг разорением. Часто в очертаниях обгоревших валёжин угадывается силуэт медведя или сохатого. Но вот распадок сужается, склоны вплотную подступают к ключу - правому истоку Обходного. Именно по этому притоку мне предстоит идти к перевалу.

Ключ облюбовали несколько уточек. Они всякий раз с криком взлетали при моём приближении и уносились далеко вперёд, скользя над поверхностью воды, затем куда-то исчезли. Мне не удалось добыть ни одной. По пути собираю дудки и нераспустившиеся бутоны борщевика. Иду вверх по очень захламлённому волоку. Справа и слева  на крохотных террасах из травы выглядывают пеньки. Но и они вскоре исчезают. Еле угадывается след тропинки по краю русла.

Ощущение первозданности, девственности природы заме-щается осознанием деловитого присутствия человека на этих рубежах. По каждому ключику вдоль дороги проложены зимни-ки и волоки, уходящие в самые верховья. Всюду следы старых вырубок. На берёзе, наклонившейся к ручью, замечаю жестяную табличку с выбитыми на ней цифрами единицей, двумя нулями, единицей. В то же время вид огромных пустынных пространств заброшенного края даёт пищу всякого рода фантастическим предположениям.

Когда в воздухе стали сгущаться сумерки, я начал поду-мывать о ночлеге и подыскивать место для табора. Распадок был очень неудобный и не годился для этих целей, он мне не нравился, хотелось более комфортного и красивого приста-нища. Но времени на поиски уже не оставалось. Пришлось подняться на высокую крохотную террасу и расположиться рядом с огромным стволом упавшей ели. Не было сил пилить сухостойный лес. Ограничился сбором валежника и натаскал к костру огромную кучу берёзовых и еловых стволиков и веток. Вместо подстилки использовал толстую берёзовую кору.

Прямо предо мной растёт крупная ель, ограничивающая видимость вверх по распадку. Прислоняю ружьё к стволу ели, укрываюсь накомарником от донимающих кровососов и блаженно растягиваюсь рядом с жарким костром. Трудно назвать сном это состояние. Не спишь, а именно дремлешь, изредка погружаясь в забытьё. Часто приходится вставать и подбрасывать в костёр новую охапку валежника. Эта вынужденная процедура выматывает сама по себе и даже ёжась от холода, стараешься продлить миг забытья ещё хоть на десять минут.

Глубокая чёрная ночь сомкнулась над угасающим костром. Пламя уже не било столбом кверху. От раскалённых углей ещё исходил жар и, повернувшись спиной к кострищу, натянув на голову накомарник, я подумал, что не встану больше до утра, хоть гром разразись, надо только удобнее свернуться кала-чиком.

- Ни за что не встану, иначе вообще не отдохну, - подтвердил я мысленно намерение, укрепляясь в нём окончательно; моё уставшее тело безвольно предалось предвкушению отдыха.

В это мгновение я ощутил, как кто-то потряс меня за плечо. Тело ещё по инерции продолжало «проваливаться» в отдых, засыпающее сознание сопротивлялось: «Не дают отдохнуть!»  Меня вновь так же осторожно потрясли за плечо. В следующее мгновение до моего сознания наконец дошло, что я здесь один, кто бы мог меня будить?! Нужно было действовать решительно, немедленно. За какую-то долю секунды я сосредоточился, затем резко попытался сбросить с головы накомарник, одновременно левой рукой схватил ружьё и снял с предохранителя, развер-нувшись к предполагаемому незнакомцу или врагу. Накомар-ник всё же запутался оттяжками, и я не мог некоторое время освободить голову. Пока барахтался, освобождаясь от нако-марника, мелькнула мысль, придавшая ещё больше спокойствия и хладнокровия: «Если бы это был зверь, он уже двадцать раз мог бы мной закусить, пока я здесь барахтался». Наконец мне удалось сбросить накомарник. Посветил фонариком вниз и вверх по распадку. Вокруг ни звука, тишину нарушает лёгкое журчание ключа. Костра почти не видно, угли подёрнулись пеплом.

Поскольку я был разбужен, пришлось встать и подбросить в костёр оставшиеся дрова. Что же это было? Во всяком случае, спасибо, что разбудили. Ветки уже пылали, и от них распро-странялось живительное тепло. Можно было спать, вытянув-шись во весь рост.

- Спасибо, лесовичок! - произнёс я и спокойно уснул.

Когда в Хабаровске рассказал об этом случае моей верующей приятельнице, она возмутилась:

- Как это можно было чёрта спутать с ангелом?! Не «лесовичок», а ангел-хранитель твой поднял тебя. Значит, была какая-то опасность. Он всегда шёл рядом с тобой, а ты не замечал этого!

 

17 июня, суббота.

 

В пятницу, вчера, мне так и не удалось подняться на Лысую гору, к которой пролегает мой маршрут. И вот уже два с половиной часа карабкаюсь по камням и колодинам, но перевала не достиг. Он виден. Кажется, рукой подать, стоит только перейти каменистую осыпь, но метры подъёма даются с большим напряжением. У истоков ключа, где журчащий ручеёк ещё пробивается временами на поверхность, меня ожидал сюрприз - высокий и широкий альпийский луг, поросший редкими, корявыми берёзками. Под ними цвели незабудки, синели гроздья синюхи синей, желтели лютики, набрала цвет роскошная чемерица, сверкающая обманчивой зеленью. На стволе упавшей лиственницы обнаруживаю съедобный труто-вик. Мякоть его желтоватая и с приятным запахом (трутовик серно-жёлтый). По лугу недавно бродил медведь и лакомился дудками борщевика. Я тоже насобирал этих дудок, нераспус-тившихся бутонов и папоротника-орляка, растущего небольшой куртинкой.

За альпийским лугом  зловеще зеленел кедровый стланик, неприступной стеной уходящий к северо-востоку. Прохода здесь не просматривалось. Я примостился на небольшой каменистой осыпи с крохотным ледничком в центре, среди цветущего бадана. Кровососы не отступали. К ним присоеди-нились назойливые мухи и оводы. На камнях угадывалась тропа, идущая в обход стланиковых зарослей.

Вспомнив о ночном происшествии, я задумался. Что же всё-таки разбудило меня? Галлюцинация или факт? Была ли внешняя причина моим впечатлениям? Будучи в абсолютно здравом уме, я ясно ощущал прикосновения: меня легонько тормошили. Однако вокруг никого не было. Значит, разбудил меня мой собственный мозг, моё подсознание. Да и не спал я, а только собирался задремать! Возможно, на уровне подсоз-нания чувствительный организм вычислил угрозу опасности: может быть, поднимался следом за мной голодный медведь? С другой стороны, погас костёр, что уже само по себе, без всякой угрозы опасности, могло быть условным сигналом организму, «знавшему» о необходимости проснуться в таком случае. Я засыпал, сознание отключилось, но подсознание, связанное с окружающим пространством непознанными связями, прика-зало мозгу отдать импульс - сигнал мышцам. Реализовалась часть рефлекторной дуги, результатом чего стало потрясывание мышц нервными импульсами. Удивительно, что это был очень сложный сигнал, моделирующий лёгкое прикосновение и потрясывание человеческой рукой.

Слабонервный и мнительный такого не переживёт. Непод-готовленный, взвинченный собственными страхами человек вполне может погибнуть от страха, случись с ним такое.

- Вот вам, господа, ещё одна причина, которая может привести к гибели заблудившегося человека, - рассуждал я вслух. - Кто бы мог предположить, что умирают без причины, при полном отсутствии внешней опасности?!

 Только здесь я обратил внимание на забавное совпадение: странное ночное происшествие случилось в пятницу и на подходе к вершине Лысой горы. И как тут не вспомнить народные поверья о шабаше ведьм… Вот так гора!

Стланиковые заросли широкой лентой опоясывают сопку. Пробиться сквозь это препятствие всё-таки легче, чем на горе Быгда. Заросли здесь не такие сплошные и имеют гораздо меньший возраст. Вынырнув из зарослей, я увидел грибо-видную вершину сопки, сложенную  гранитными глыбами различной величины. Впоследствии выяснилось, что это уступ - склон одной из нескольких террас, огромными ступенями поднимающихся к вершине этого полуторатысячника. Очертания вершины казалось необычным, а именно: широкие ступени, по которым могла бы проехать повозка, казались выдолбленными в скале какими-то древнейшими зодчими. В совокупности с замеченными мной странными развалами на горе Бункса возникало предположение о том, что это следы неизвестной древней цивилизации. Это предположение никак не соответствовало известному мне из учебников истории происхождению современной цивилизации, и я перестал размышлять о нем. 

Наверху дул холодный, пронизывающий ветер, пришлось быстро натянуть шерстяной свитер поверх энцефалитки. К счастью, мошка и комары остались у границы последней терра-сы. Можно спокойно отдохнуть и оглядеться, куда идти дальше.

Слева и справа пролегли глубокие складки гор, на дне которых проложили путь притоки Малого Эртукули. Прямо, на северо-западе, километрах в двадцати по лучу зрения, в сгущающейся дымке угадывался след грунтовой дороги, но видимая почти вблизи, в каких-то двух днях пути, дорога была далёкой мечтой, путь к которой казался непреодолимо труд-ным. В бинокль точно было видно, как уверенно дорога спускается с крутой сопки в пойму Большого Эртукули. Может быть, она проложена к верховьям речки Богбасу? Это ещё два дня пути для обессилевшего человека. Я понимал, что сил моих осталось не много, и поэтому должен был выбрать оптимальный маршрут именно сейчас. Есть ли дорога по Анюю ниже Большого Эртукули? Мне это не было известно, на моей старой карте здесь не обозначено никаких дорог, однако я видел: ниже устья начинаются сплошные прижимы, и решил, что видимая вдалеке дорога и есть главная. А может быть, это вовсе не дорога? Иногда осыпи на гребнях издалека кажутся дорогами. Исходных данных у меня почти нет - сплошные догадки, предпо-ложения, а в основном, интуиция.

В какой-то момент я подумал подняться вверх по Малому Эртукули, затем руслом ключа Контурного пройти в Дымный - приток Большого Эртукули - перевалив тысячник - гору Загадка. Тем самым я мог бы пересечь дорогу, виднеющуюся на гори-зонте. Однако моё самочувствие становилось всё хуже, теперь приходилось отдыхать через каждые пять-десять шагов. Я понимал, что пути к речке Богбасу мне не осилить без дли-тельного, многодневного отдыха: странная болезнь не отпускала меня.

И здесь я совершил роковую ошибку, которую совершают все без исключения заблудившиеся в тайге и ослабленные люди независимо от их опыта (неопытные - по неопытности, а бывалые, как ни странно, в результате самоуверенного игнорирования собственного опыта), ошибку, стоившую жизни многим геологам и путешественникам. Вместо того, чтобы остановиться в русле ближайшей речки, соизмеряя свои силы, и заняться лечением, рыбалкой, охотой для восстановления сил, - хоть неделю, хоть месяц(!), - я решил идти на резервах организма, чего бы мне это ни стоило. Такая практика мало чем отличается от бегства обезумевшего человека, хотя внешне она и выглядит пристойно. Это был вызов, брошенный собственным возможностям. Обманчивость ситуации в том, что это решение не кажется безрассудным никогда - надежда, вера и опреде-лённые обязанности, сроки возвращения не дают объективно оценить положение в конкретном случае. Многие и заплатили жизнью, необдуманно доверившись кажущейся лёгкости маршрутов: «Подумаешь, трудности! Два или три дня пути... Их можно пройти на одном дыхании». Нет, уважаемые господа, вы не правы, как не прав оказался тот геолог, труп которого обнаружили ванинские охотоведы из госпромхоза. Среди нескольких версий его смерти в тайге наиболее правдопо-добная - истощение сил.

Гора Лысая представляет каменистое плато, снижающееся уступами к северо-востоку. Ширина его около километра, длина более двух километров. Отсюда рукой подать до истоков Джаура. На самой верхней точке сопки разрушенный временем геодезический знак. Вероятно, геодезическая съёмка велась широким фронтом в тридцатых годах. С тех пор на скалистые вершины Сихотэ-Алиня мало кто поднимался - смысла не было восстанавливать обветшалые знаки. Изменилась методика съёмки. Сегодня с этим легко справляется авиация.

В долину Гобилли несло дым. Вершины дальних сопок, как призраки висели в сгущающейся дымке. Вскоре и дорогаисчезла за дымкой. Напрасно я напрягал зрение, пытаясь разглядеть неразличимое. У меня не было полной уверенности, что это дорога. В то же время я и планировал, и размышлял, имея её в виду как бы сверхчувственно.

С вершины путь к дороге не казался трудным, наоборот, двигаться по азимуту к намеченному пункту напрямик казалось проще, стоит только перевалить ближайшую сопку. Но за ней откроются невидимые отсюда вершины с такими же осыпями на крутых склонах, зарослями стланика, буреломом. Поколе-бавшись, обошёл вершинку и, не найдя ничего сенсационного, начал спуск к Малому Эртукули. Если вдоль реки будет волок, пойду волоком к Анюю. Я помнил, что Григорий Григорьевич упоминал  о дороге вдоль Эртукули, и в душе надеялся на неё.

Спуск занял более двух часов. Не зря придумано семь кругов ада. Слово ад само по себе не казалось достаточным, чтобы объяснить условия спуска. «Это даже не ад в квадрате или в кубе, - думал я, - это ад в седьмой степени! Сплошной бурелом и ветровал.» На крутом склоне, заваленном глыбами камня, не осталось стоять ни одного дерева более десяти сантиметров в диаметре у комля. Когда-то здесь прошёл сильный тайфун, смешались камень и дерево. Иногда я проваливался  по пояс, барахтаясь в подвешенном состоянии на высоте двух - двух с половиной метров, не находя опоры. Огромные выворотни вздымались к небу корявыми корнями, в которых застряли внушительных размеров камни. При сильном ветре или ливне они вполне могут упасть на голову. Под корнями вдруг открывались глубокие ямы - следствие творческого содружества воды и ветра.  Весь спуск я шёл по стволам. Во второй половине дня достиг русла ключа, который сам представляет собой не меньшую степень ада. К моему удивлению, дым рассеялся, вокруг посветлело. Теперь я готов был видеть в этом чьи-то происки: как специально нагнали дыма, чтобы мне невозможно было разглядеть окрестности с вершины сопки и пойти в обход, к речке Богбасу. Судьба гнала меня именно этим путём. Что было в её замыслах: спасти или уничтожить - предугадать невозможно.

Я задумал прикоснуться к тайне века, надеясь в одиночку подглядеть таинственную жизнь северных джунглей. Без осо-бого напряжения, затаившись, увидеть нечто, скрывающееся или скрываемое. Но в итоге вынужден выбираться, ежеминутно преодолевая себя.

Безымянный приток Малого Эртукули удивил меня своей силой. Русло загромождено гигантскими глыбами и заломами высотой около двух метров. Шёл до изнеможения по этим глы-бам и заломам, перелезая, переползая, перепрыгивая или обхо-дя эти препятствия, где как можно. Опять на тропе, пробитой зверями, срубленное под корень тонкое деревце. В этот ад можно лезть со свежими силами, но по своей воле - никогда.

Впереди прошёлся медведь, выедая дудки борщевика. Кое-что осталось и мне на ужин. На ночёвку остановился перед большим заломом. Дров было достаточно, однако пришлось выпиливать стволы в заломе. Костёр развёл в небольшом углублении между камнями, так что таган с котелком свободно размещались над костром. Рядом из жердей устроил ложе, на котором можно было с комфортом сидеть, как на диване.

В этом месте судьба уготовила мне «развлечение» - предоставила возможность сыграть с ней в «русскую рулетку». Как всегда, судьба действует крайне навязчиво, но в данном случае мне был предоставлен шанс  отказаться от игры, спрятаться за камни.

Когда погас костёр, я проснулся, чтобы подложить дров, и не заметил, как из «аварийного» кармашка на груди выпал патрон, заряженный пулей. Подсвечивая фонариком, напрасно осматривал камни: патрона нигде не было видно, значит, он точно в костре. Пламя уже охватило крайние брёвна и оставаться  рядом с костром было опасно, патрон мог в любое мгновение взорваться, а в какую сторону отбросит пулю - известно только Богу. Надёжного укрытия вблизи не было. «Будь что будет, - решил я, - все направления полёта пули, опасные для меня, равновероятны, а вероятность попадания в меня очень мала». Лёг на своё место спиной к огню и стал засыпать. Эхо выстрела прокатилось вверх и вниз по распадку. Пуля пролетела мимо. Порывшись утром в золе, я ничего не нашёл. При выстреле пулю и гильзу разбросало в разные стороны.

 

18 июня, воскресенье.

 

Почти на ощупь вылез из распадка к Малому Эртукули - такие здесь завалы. По распадку вдоль реки проложен волок, переходящий ниже в лесовозную дорогу, имеющую бесчислен-ное количество бродов. Река широкими меандрами мечется в распадке, скалы то слева, то справа подступают к самому руслу, образуя непроходимые прижимы. Судя по оставленным на месте бродов тросам и сломанным частям тракторов, гружёные лесом автомобили перетаскивали через некоторые броды тракторами - по реке нет ни одного моста.

Вокруг удивительные по красоте сопки, а теперь вот нача-лись скалистые прижимы, сказочными башнями и уступами спускающиеся к воде. Производить фотосъёмку мешает дым, снова заполнивший распадок. По берегам встречаются огромные чозении, но здесь их кроны разветвляются ниже, как у обычных деревьев, отчего они больше похожи на  тополя или ивы, хотя бывают гигантские экземпляры, не уступающие сукпайским.

Иду по дороге, господа! Пусть временами меня покусывают клещи, а следом рой летающих кровососов, какое удивительное наслаждение - дорога! Преимущества дороги очевидны, но чтобы почувствовать их, надо пройти дебри Сихотэ-Алиня. Вокруг растёт много борщевика. Собираю для супа и без меры объедаю «дудки» в сыром виде, счищая твёрдую кожуру. Вот куртинка клевера, он тоже годится для супа; на заправку - листья подорожника и кислицы. Снова появляется кустарник элеутеро-кокка, цветёт малина и шиповник. В середине дня выпил целеб-ный отвар из трав, разведя костёр прямо на заброшенной дороге. Небо сплошь затянуто тучами, каркают вороны. Они как бы сопровождают меня, перелетая на ближние деревья. О чём-то догадываются эти посланцы судьбы, им доступно большее. Я прилёг у костра прямо на тёплые камни, притянув поближе ружьё. Вороны явно заинтересовались, но ни одна из вещуний не соблазнилась видом «умирающего в пустыне» и не подле-тела на выстрел.

«Останцевая» сопка имеет протяжённость почти четыре километра. Южная её оконечность увенчана тысячником - горой Амба, что означает «тигр» по-удэгейски. Слева почти такая же по высоте сопка - Медвежья. Две эти сопки, как два гиганта Амуро-Уссурийской тайги, - удэгейский амба и русский медведь - открывают путь водам Малого Эртукули к реке Гобилли.

На обочине дороги след кострища. Жгли костёр в этом году, весной. Значит, дорога проходима! Около кострища медведь оставил кучу, тем самым как бы утверждая право на территорию и давая этим понять существам из многочисленного рода гомо сапиенс, что их время прошло. Дорога часто теряется в зарослях ивы, трава здесь поднялась выше пояса, скрывая ночные лёжки медведя. Сами звери очень осторожны и стараются не попа-даться навстречу человеку.

К вечеру одиннадцатый раз перебрёл Эртукули. Дорога вывела к заброшенной стоянке лесозаготовителей. От вахто-вого посёлка ничего не осталось, только мелкий хлам да напи-ленные дрова. В целом место убрано чисто. Завтра весь день буду отдыхать, потому что лучшего места для отдыха не приду-маешь. Я не отступаю от своей традиции отдыхать по поне-дельникам.

Вечером опять каркали вороны и летали вокруг моего табора. Одна примостилась на верхушке сухостойной чозении. Выстрелил, но очень далеко. Вороны с карканьем улетели в сторону горы Медвежьей.

Обосновался я в центре полянки. Вещи сложил под большим бревном и сверху раскинул тент от дождя. Дров вполне могло хватить на три или четыре ночи. Было ещё светло, и, забросив за спину ружьё, я направился вниз. Оказалось, главная дорога совсем рядом, в каких-то трёхстах-четырёхстах метрах. Пройдя по ней сотню шагов, за поворотом увидел Гобилли во всём её величии. На обоих берегах ещё сохранились береговые опоры моста, но самого моста не было и следа. Жалкие его остатки вместе с центральной опорой - много-тонным быком - были сдвинуты к левому берегу и смяты исполинской силой воды. В угоду чьим амбициям пытаются навязать дальневосточникам проект атомной электростанции, когда остаётся невостребованной дешёвая, экологически чистая энергия? Какие могут быть ещё аргументы времен-щикам? Вот он, главный аргумент, передо мной, и ещё сотни аргументов помельче, но обладающие не меньшей силой и достоинством.

На берегу остатки сетей, кострище. Кто-то очень давно перебирался на вездеходе, когда предыдущий участок дороги был проходим. Стихия с каждым годом всё сильнее разрушает мосты, и дорога естественным образом перекрылась. Вероятно, сюда, на нерестовую реку, пробирались рыбаки, гонимые госу-дарственными службами, находили пристанище браконьеры, невидимые с воздуха в  прибрежных зарослях.

 

19 июня, понедельник.

 

 Весь день в ногах слабость, еле двигаюсь, как старик. Сделал удочку и пошёл к реке. Один раз клюнуло, и всё на этом. На ватных ногах еле добрался до табора. Солнце постепенно скрылось в дымке и тучах. В отдалении громыхал гром. Я лёг под тент и задремал. Оводы полчищами устремились следом, но выпуклый тент стал для них своего рода ловушкой. Насе-комые отчаянно бились спинками о полупрозрачный экран и не могли вылететь. Я переловил их на наживку и сложил в спичечные коробки.

Гроза налетела внезапно. В тайге загудело. Облака клубами пошли с востока. «Уж не тайга ли горит, - пронеслось в голове, - бежать к воде или оставаться на месте?»

Шквальный ветер вырвался из распадка, послышался оглу-шительный треск переламываемых пополам деревьев. Мгнове-ние я размышлял, ожидая результата; впечатление было такое, как будто по распадку, ещё невидимый, движется вал огня. Но засверкали молнии, из мрачной пучины обрушился ливень.

Почти час бушевала стихия. Гроза очистила воздух, посве-жело. Улучшилось и моё самочувствие. Доремонтировал левый кед. При этом сломал ушко последней сапожной иголки. Оставались две тонкие, швейные. Ими тоже можно восполь-зоваться в крайнем случае. На таборе нашёл обрывок стальной проволоки, отжёг её и сделал дужки для котелков. Тонкую стальную проволоку, позаимствованную в зимовье, употребил по назначению - для ремонта кед (армированная нить не выдерживает натиска в багульниковых зарослях).

Гроза приутихла, но дождь ещё долго моросил, временами усиливаясь. Завтра надо отправляться в путь, а сейчас предстоит военный совет с самим собой. Вопрос один: какой маршрут выбрать дальше? Как и подобает на военном совете, под навесом разложены карты, компас, небольшая линейка с сантиметровыми делениями. Вместо стола и кресла - отпиленные чурки, карты придавлены камушками. Принимаю решение: Гобилли больше не пытаться форсировать, оставить даже мысли об этом. Перейти Гобилли вброд с шестом для меня уже невозможно. Даже сегодня, в малую воду, такое мероприятие очень опасно. До Большого Эртукули надо следовать правым берегом. По левому берегу длина широкого участка поймы не более километра, дорога обязательно вернётся на правый берег. До Большого Эртукули по прямой десять километров, а вдоль поймы в два раза больше. Если будет дорога, я пройду это расстояние за день или полтора, но силы нужно рассчитать дня на три - вдруг дороги нет.

Вопрос о пище не стоит остро, кое-что перепадает мне из природной кладовой. Вчера вечером и сегодня днём, отво-рачивая валежины, как медведь, лакомился личинками (кукол-ками) муравьёв. Насекомые спешили спрятать своё потомство, и перед каждой отвороченной валежиной с муравьиным гнездом разворачивалось в некотором роде социалистическое (коммунистическое) соревнование: с одной стороны, кто быстрее и больше унесёт в свою норку, с другой стороны, кто больше съест. Мудрое сообщество, лишённое природой права спасаться поодиночке, неизбежно погибало.

Днём прямо к костру прискакала крупная лягушка, а поздно вечером, когда я решил пройтись вдоль главной дороги назад до прижимов, обнаружил на пересечении крестцовую кость изюбря. Вчера её не было. Кость изрядно обглодана, но я разрубил её и всю ночь вываривал, затем добавил перец, лавровый лист. Получился неплохой отвар. У реки обнаружил заросли красной смородины. Ягоды были ещё зелёные, дере-вянистые, но я объел почти весь куст, а листья собрал для заварки. Гораздо вкуснее в это время чёрная смородина. Она растёт по возвышенностям, на склонах сопок.

Поздно вечером дождь прекратился. Обрывки облаков белели на тёмном фоне сопок. На тайгу опустились сумерки. В заломе потрескивали сучья. Это медведь перебирался на левый берег. Затем послышалось приглушённое рычание - мой табор преградил зверю путь к дороге, и он был недоволен.

Ночью порывами дул ветер. Тент трепало, он громко хлопал, будто вот-вот сорвётся с оттяжек и улетит. Чудилось, кто-то огром-ный, дикий, но беспомощный раскачивает хлипкие опоры, пытаясь таким способом добраться до меня. Яркие блики от костра скачут по ближним деревьям, и чёрные тени то ясно выступают из мрака, то наоборот, стремятся укрыться, растворившись в нём. При желании можно вообразить сцены нашествия фантастических существ на одинокий табор, светящиеся во мраке глаза зверей  или другие ужасы. Ночь в тайге имеет свои особые прелести для привычного человека, она как бы вся сплетена из сказки. Я улыбался, засыпая, мне было уютно и спокойно. В то же время нельзя легкомысленно предаваться чувству безопасности. Пора голодная, и медведь может залечь невдалеке, подкараулить на подходе к реке. Водой лучше запастись с вечера, если до реки более ста метров. Ночью зверь недовольно рычал метрах в восьмидесяти от костра.

 

20 июня, вторник.

 

Утро пасмурное. Не чувствуется бодрости после вчерашнего отдыха, наоборот, слабость и болезненное состояние. Голено-стопные суставы опухли. С трудом поднялся и с большой раскач-кой собрал рюкзак. В путь. Теперь задерживаться нельзя, я упустил время, благоприятное для восстановления сил, теперь время работает против меня.

Симпатичный куличок величиной с трясогузку  вылетел поч-ти из-под ног; отлетев недалеко, бегал вдоль берега и пищал.

- Наконец, хоть какая-то пища!

Я поднял ружьё. В прицел мне было видно, как самозабвенно птаха роется в отмели. Как грациозна и мала!

- День только начался. Может быть, до вечера встретится более внушительная пища?

Перейдя в двенадцатый и последний раз  вброд Малый Эртукули, сразу же набрёл на куртинку черемши. Она переросла и выпустила стрелку, но всё же это более ценный продукт, чем крохотный куличок. Черемша! Черемша! Как награда за терпе-ние и спасение жизни куличку. Я так сжился с природой, что воспринимаю её в одухотворённом виде, как внешнюю силу, наказывающую или поощряющую, и мне самому теперь радостно от мысли, что куличок остался жив.

Невдалеке заметил два ивняка. Лягушка, очень большая и аппетитная, ускакала, когда я попытался поймать её, бросив-шись сверху, как ястреб на добычу, но бросок получился очень неуклюжим, как у древнего старика. Плохи дела... Я чувствую, что мне не осилить стопятидесятикилометровый путь до села Лидоги без длительного отдыха. В то же время я был уверен, что мне не придётся идти пешком все сто пятьдесят километров. Ниже дорога должна быть проходима для транспорта.

Сразу за рекой путь преградили скалы. Почти отвесно они нависали и над старицей вдоль сопки. Обойти по берегу невоз-можно. Этот подъём на невысокую, метров триста, сопку длился два часа. Камни, не успевшие зарасти мхом, осыпались под ногами. Приходилось по-пластунски  проползать под упавшими стволами, сливаясь с камнем. Я лез на сопку, как ленивец лезет на дерево, останавливаясь после каждого шажка. При этом ни на секунду обо мне не забывал мокрец. По склону густо растёт чёрная смородина. В этом году кустарник обильно плодоносит. Я пригоршнями ел зелёные кисловатые плоды.

Наверху оказалась плоская скала - отстой метра два в высоту. Ветер кажется мне холодным, но кровососов он не отгоняет. Трава в пойме достигает мне до плеч - весь вымок. Одеваю свитер.

Сопки противоположного берега реки закрывают почти весь горизонт. Внизу виден разрушенный мост и участок дороги по правому берегу. Следующий прижим будет километров через семь-восемь. Многие деревья наверху обуглены, весь склон утыкан сухостоем с обломленными вершинами. Спуск более пологий, но не менее грозный для ослабевшего человека. Он был для меня следующим кругом ада.

Наконец выхожу в высохшую старицу, кое-как набираю ва-лежника. Пламя медленно, а затем всё веселее поднимается вверх. Срочно завариваю чай. На обед черемша с солью. Ни стоять, ни сидеть, ни записывать в дневник я уже не могу. Отдых!

Старица вывела меня вновь на дорогу. Места удивительные. Вокруг высокие сопки с многочисленными скалистыми выступами - отстоями. На дороге не видно признаков недавнего движения транспортных средств, значит, впереди новые непро-ходимые прижимы и снесённые мосты. Поперёк проезжей части лежит чурка, а сбоку на срезе красуются молоденькие свежие ильмаки. Получилось горсти две отличных грибов. Просто невозможно остаться голодным в тайге, всегда попадётся что-нибудь съедобное!

Вскоре за поворотом дороги увидел будку, издали похожую на диспетчерский пункт милиции, пожарной охраны или госавтоинспекции.

- Если это строение необитаемо, в нём можно будет остановиться на отдых, - решил я.

Вблизи оказалось, что это вовсе не будка, а одна-един-ственная стенка от будки. Хозяин не успел вовремя вывезти будку, и она оказалась разграбленной и разбитой людьми, живущими одним днём.

День стоит солнечный, жаркий. Через ключи построены мосты. Вот уже пройден третий ключ. Дорога уходит куда-то вниз, слева и справа непроходимой стеной встают горы. Кажется, что нет там прохода, река уходит как бы под сопки. Вновь вглядываюсь в карту. Река здесь под прямым углом бьёт в скалы и, отражаясь от них, течёт почти в обратном направ-лении, образуя широкий меандр. Внутренне сосредотачиваюсь на мысли, что мне сейчас опять предстоит штурмовать сопку в обход прижимов. Уже слышится близкий гул могучей горной реки. Из-за поворота мне видно, что дорога подходит к берегу и над ней нависают скалы. Нет повода даже для слабой надежды. Всё, конец, дорога обрывается. Сбрасываю рюкзак и направляюсь к берегу. Чудес на свете не бывает, мне придётся идти на штурм этого прижима. Я уже примериваюсь, откуда начать подъём, осознавая между тем, что сил больше нет.

- Пройди немного вперёд, - подсказывает что-то в душе, - вдруг там есть проход?

- Хоть бы он был, - молит сознание, - хоть бы он был!

- Если здесь обнаружится проход, это может сравниться с чудом. Значит, есть Бог или что-то такое в природе. Тогда я прихожу в Хабаровск и принимаю православное крещение, - так я размышлял, имея слабую надежду (надежда умирает последней) и в то же время не веря в возможность здесь какого-либо прохода.  Вряд ли что-нибудь изменилось бы сейчас в окружающем мире, думай я по-другому. Но думать иначе я не мог. Неужели дела мои настолько плохи, что я почти всерьёз, без иронии думаю о фантастическом образе спасителя - абсо-лютного разума, справедливого и всесильного?

Скалы слева от меня нависают над дорогой. После недав-них дождей произошёл обвал и дорогу завалило, но у самой кромки был проход! Проход открылся на короткое время - нижние глыбы обрушились в реку. Может быть, завтра следу-ющий ливень обрушит новые глыбы сверху и дорога снова станет непроходимой даже для человека? За обвалом дорога продолжалась по этому берегу - хорошее предзнаменование. Участок дороги вырублен в скалах, значит, ниже мостов тоже нет, их не строили.

Невдалеке свежее кострище и след протекторов. Можно сказать, выбрался! Природа вдруг предстала передо мной как бы в одухотворённом виде. Каким-то неясным образом я почувствовал за её сокрушительной мощью отеческую забот-ливость, бережливость и благосклонность. Этот проход обра-зовался после вчерашнего тайфуна, позавчера его ещё не было. Какое счастливое совпадение! Казалось бы, какое дело стихии до переживаний человеческой букашки, выбирающейся в одиночку из таёжных дебрей? И нужно ли искать объяснение какой-то взаимосвязи, так ясно ощущаемой сейчас сознанием? Может ли быть неуправляемая сила связана с сиюминутной потребностью отдельно взятого индивидуума? Скорее всего нет, но как разумно выглядит результат!

Вновь я почувствовал единость Мира и синхронность явлений природы. Приоткрыв двери в дикие, заповедные угодья, природа выпускает меня обратно, не уничтожив! Значит, я не нарушил её законов. Природа всегда благосклонна к тем, кто знает и умеет соблюдать её законы, терпелива к невеждам и беспощадна к отступникам, сознательно уничтожающим её сущность. Мудрый закон сохранения или охранения объемлет всё живое и неживое. Нет борьбы в этом единении, как нет и противоположностей. Всё пронизано единой сущностью и движется в едином ритме.

Мне открылся глубинный смысл предупреждения профес-сора Микова: «Надейся на разум!» Надейся на разум – силу, осознающую и планирующую результаты своего применения. Нельзя допустить на краю гибели, чтобы воля к жизни захле-стнула разум. Надо хладнокровно верить в успех, и он обяза-тельно придет.

Теперь - на отдых! Со склона на дорогу обрушилось много камней вперемешку с деревьями. Напилил стволов, прикатил баллон от грузовика «Урала», оказавшийся рядом на обочине, и расположился возле костра, свернувшись калачиком на баллоне. Всю ночь прогревался у жаркого огня, но результат слабый. Неужели опять простыл на прижиме? Дело, видимо, не в простуде. От перегрузки болят ноги, голеностопные суставы ещё больше распухли. Вороны неотступно преследуют меня. С вечера каркают рядом. Ошибаетесь, хитромудрые, здесь вам поживы не будет! Может быть, где-то невдалеке жильё? По-видимому, завтра последний бросок. Дальше идти нельзя. Что ожидает меня на Большом Эртукули? До него чуть больше километра. Утро вечера мудренее.

 

21 июня, среда.

 

Всю ночь не мог согреться даже у жаркого огня. Ослабел. Солнце уже осветило мой одинокий табор, пора собираться. День обещает быть солнечным.

Вновь иду по дороге, шаркая ногами. Часто отдыхаю. На привалах не сижу, а ложусь; голова работает ясно, но усталость непреодолимая. Прошёл почти километр. В стороне, под сопкой замечаю домик, рядом вырыт пруд. Домик без крыши, печки здесь тоже нет. Рядом с домиком заготовлены брёвна для сруба, за ними сараюшка и огород. Недавно начали починку домика… Но самое существенное для меня открытие - на грунте рядом с домиком отчётливые следы протекторов. Приезжали вчера вечером!

Я шёл по дороге из последних сил. Казалось, всё, наступил предел. Впереди, перед поворотом, виднелась большая бочка для горючего, а  за поворотом, на съезде с главной дороги, вдоль улицы выстроились несколько порушенных домиков вахтового посёлка Гобиллинского леспромхоза, как следовало из вывески на ближайшем домике. Некоторые домики были с печным отоплением и стояли под двускатными крышами. Над крышами возвышались кирпичные печные трубы. Улица встретила пустотой и заброшенностью.

Чутьё подсказало мне, что самый  последний из домишек обитаем.  Направился прямо к нему. Навстречу выскочила испуганная кошка. Домик был двухквартирный. Из коридора внутрь помещения открывались две двери. Сбросив на крыльцо рюкзак, решил начать обследование с левого входа. Внутри вся мебель оказалась побитой, но стёкла в окнах целы. Последнее обстоятельство является немаловажным свидетельством обитаемости. У российских граждан с некоторых пор возникла странная традиция бить окна в нежилых помещениях и поджигать оставленные строения в тайге («Не мне - так нико-му!») Во времена тотального «коммунистического воспитания» сжигались даже стожки сена, скошенного на таёжных полянах вблизи городов и посёлков «не по правилам», не в «отведённом месте». Это расценивалось руководящей мыслью, как посяга-тельство на «всенародную собственность». Термин, выдуман-ный, чтобы ограничить естественное право человека селиться на земле по своей воле, чтобы не дать ему возможности пользоваться дарами природы и плодами своего труда для неотложных нужд без уплаты  дани.

Вдруг входная дверь отворяется и в комнату входит седой крепкий старик с монголоидными чертами лица, обросший лохматой бородой. Он слегка сутулится и вопросительно смот-рит на меня. Старик казался мне в эту минуту самым родным человеком на свете. Я подошёл и обнял его:

- Родной мой! Ты не представляешь, какой ад я прошёл. Ты первый человек, встреченный мною за этот месяц в тайге!

Первая встреча с человеком означала, что моё путешествие окончено, я попал в населённую зону.

- Саша, - коротко представился старик, - сторож.

- Что здесь сторожить? - удивился я, - половина уже разграблено.

- Как что? Другую половину. Основной фонд и некоторое имущество в домиках.

- Давно вы здесь живёте?

- Три года уже исполнилось.

- Чем же вы питаетесь?

- В основном рыбой. В прошлом году здесь ещё можно было проехать, приезжали рыбаки, менял у них рыбу на продукты. Я в прошлом году много всякой рыбы заготовил. В этом году сюда уже не всякий автомобиль пройдёт. Вчера начальник кое-как пробился, привёз пятнадцать буханок хлеба, а остальное, гово-рит, выживай, как знаешь. Обещал немного заплатить в августе.  Может быть, в последний раз пробился - дороги размывает с каждым днём всё сильнее. Видел, наверное, какие дожди льют? Ремонтировать некому, леспромхоз совсем разорился.

- А что это за строения невдалеке? Зимовьё - не зимовьё, видно, что люди жили, даже собирались расширить апарта-менты. Теперь и крыши нет.

- Что, уже и крышу разобрали? - удивился Саша. - Вот народ! Когда только успевают? Там было подсобное хозяйство дорожных строителей. Дорогу построили и необходимость в нём отпала. Строители ушли - стало ничейное.

-Да что же мы здесь стоим? - спохватился он, - пойдём в мою половину. Поешь немного. Сейчас чай поставим и суп подогреем. Не очень, конечно, лакомо. Через речку - здесь метров триста-четыреста - пасечники живут из Троицкого, пасеку вывезли. У них подлечишься. А там, глядишь, с рыбаками воротишься в Лидогу. Рыбаки здесь часто бывают.

На маленьком костерке во дворе старик подогрел пищу. Из коридора послышался топот, отчаянная ругань. Мявкнула кошка, и слышно было, как она пулей выскочила за дверь.

- Вот тварь! - ругался Саша, - мерзкое животное. Уж и луплю её, всё равно приходит гадить в коридор. Какой пакостный был человек, душа которого вселилась в эту кошку! Есть же такие пакостные люди на свете!

- Кому что на роду написано, - пытаюсь успокоить старика, - гены!

- Тяжело жить одному, - признаётся он, - но эту жизнь ни на какую не променяю.

- Ты бы хоть куриц завёл.

- Бывает самому есть нечего…

Уха с черемшой была без соли. Отшельник экономил соль для заготовки рыбы впрок.

- Охотники помогают?

- Охотники? Здесь промышляет один... Я у него ничего не прошу. Как-то заговорил с ним: зверя бьёт, мог бы хоть кило-грамм мяса принести, я бы рыбой откупился. А он забес-покоился, засмущался, глаза забегали... После этого не стал ко мне заходить. Боится, как бы чего не попросил.

Отшельнику за шестьдесят, но выглядит крепким. Судя по внешнему виду, отшельническая жизнь для него не в тягость. Рядом с домом, на солнечной стороне, он ежегодно высажи-вает рассаду помидоров. Плоды срывает зелёными и раскладывает дозревать на подоконнике. Особого пристрастия к земледелию дед Саша не имеет, картофель не разводит.  Основной рацион его составляет рыба. Рыбу он ест в варёном, жареном-пареном и сыром виде. Целыми днями ходит с удочкой вдоль Гобилли, а когда начинается осенний ход кеты, использует другие снасти. А кроме того, по склонам сопок полно малины, брусники, жимолости. В конце весны появляется медвежий лук - черемша.

Отблагодарив отшельника десятью тысячами рублей, которые он ни в какую не хотел брать, тяжело взвалил рюкзак на спину. Надо было собрать силы и пройти последние четы-реста шагов к спасению.

Через реку перекинуто два бревна - всё, что осталось от моста. С одной стороны на уровне пояса укреплена длинная жердь - перила. На брёвнах сидел мальчик с удочкой. Трое взрослых, тоже с удочками, стояли на противоположном берегу и молча наблюдали, как от заброшенного вахтового посёлка к ним ковыляет нечто или некто, а именно: скелет, обтянутый кожей, с ружьём в руках, фотоаппаратом и биноклем на шее, в противоэнцефалитном костюме, с явными следами тления. Зрелище, вероятно, было настолько необычным, что мужчины на берегу в первый момент как бы окаменели.

- Здравствуйте, люди! - приветствовал я мужчин осипшим, могильным голосом.

- К вам, прямо из ада.

На берегу почувствовалось некоторое замешательство. Спохватившись, я как можно короче объяснил, что иду из Кеная, четыре раза пересёк Сихотэ-Алинь и вот только сегодня вышел к Анюю, пройдя более трёхсот километров, поэтому такой внешний вид.

- А я думаю, кто это идёт?.. Охотник - не охотник..., - первым робко заговорил хозяин пасеки Николай Степанович Ерёменко.

Его сын легко, одной рукой взял мой рюкзак, внук Вася - ружьё и фотоаппарат. Мужчины пошли вперёд, а я поплёлся вслед. Это означало, что мои приключения закончились. Окружающее сделалось будничным, ружьё оказалось вдруг совершенно неуместным предметом реквизита, а я сам для этих людей - пришельцем из другого мира.

Сразу же мне дали горячего чая с мёдом, но меня морозило. Сын Николая Степановича порылся в аптечке и, высыпав в ладонь несколько таблеток, предложил всё запить чаем.

Стоит прекрасный солнечный день. Жужжат пчёлы, занятые благотворным трудом. Мысли о непознанном источнике мудрости природы прерываются шумом двигателя. Подъехал пасечник Анатолий Иванович Дудко. Его пасека в пяти километрах ниже, в устье Гобилли.

- Приехал столбов напилить, Степаныч, ближе не нашёл.

Мне стало ясно, что Анатолий Иванович прибыл к соседу со своей командой просто пообщаться - деревьев для столбов хватает везде. Он один имел на поясе охотничий нож, двое его молодых помощников были без оружия.

Пасечники выпили чаю, обменялись мнениями по поводу сегодняшнего дня. Оба уверены в большом взятке: малина цветёт, дни стоят солнечные, пчела начала работать.

- Ходил сегодня малинник смотреть по зимнику, что за этой сопкой. Сел отдохнуть на пень. Только закурил, смотрю, мимо молодой медведь идёт. Что делать? Я без ружья, только нож... Сижу спокойно, а он глянул в мою сторону и морду отвернул.

- Покурить хотел с тобой, Иваныч, да пенёк тесный, разду-мал, - смеётся компаньон Николая Степановича.

Через полчаса подкатили трое молодых коммерсантов из Комсомольска-на-Амуре. Еле пробились! Друзья поставили на стол бутылку русской водки. Николай Степанович подлил свежего мёда в банку и подвесил над огнём чайник, на столе появилась закуска.

Солнце зависло над краем сопки. Трудовой день окончился. Все сели за стол, откупорили водку и каждый выпил за удачное завершение моего путешествия. Молодёжь собиралась в обратный путь дня через два-три и обещали на обратном пути доставить меня в Лидогу.

На ночь мне предложили расположиться в будке для откачки мёда. Вечером сходил к деду Саше и позаимствовал матрац. Отшельник долго убеждал меня взять также подушку и одеяло:

- Назад нести не надо, заберу сам, - уговаривал он, видя, как меня покачивает под этой ношей. - Надо бы и баньку истопить, да уж поздно. Завтра к обеду натопим. Дров я сам натаскаю.

 

22 июня, четверг.

 

 Пробуждение не было радостным, хотя безоблачное утро обещало жаркий день. Сил во мне не прибавилось. Дыхание было слабым и болезненным. Вставать не хотелось, но надо было освобождать место пасечникам для работы. Облив лицо холодной водой из реки, направился к баньке, по пути собирая дрова.

- Сегодня клёва нет, - сообщил отшельник, - я уже и вверх сходил, и вниз, так что будем париться.

Крупные оводы мгновенно слетелись к баньке, пришлось скрываться от них в половине деда Саши. Мы по очереди ходили к баньке подбрасывать дрова в металлическую печь с простра-нством между стенками, заполненным галькой и валунами.

- Что-то вороны раскаркались?

- Раньше они часто меня сопровождали - выбрасывал им рыбьи внутренности. Я на рыбалку - они следом летят: «Кар-р-р, кар-р-р!» - Умная птица... Сейчас близко не подлетают, отвыкли за зиму.

Дед Саша поведал мне о своих свиданиях с «духами». Он беседует с ними. Появление «духа» он ощущает по изменив-шемуся внутреннему состоянию организма (это состояние могло быть вызвано одной из разновидностей эпилепсии). Живёт отшельник здесь по глубокому убеждению. Когда-то давно пере-брался из Хабаровска в Лидогу, но и здесь показалось ему слиш-ком людно. Ушёл сторожить вахтовый посёлок да здесь и остал-ся. Ему радостно и спокойно, несмотря на постоянные хлопоты занятость о пропитании. Берёт он у природы столько, сколько нужно ему для существования. Бездельники сюда не добира-ются, всё больше рыбаки и таёжники - бродячий народ. В после-днее время в связи с разрушением дороги их стало меньше.

С годами отшельник понял, что высшее назначение человека - духовное развитие, самодостаточное потребление, не наносящее вреда окружающему. Самоограничение его состоит в отказе от «цивилизованной» жизни, это выраженный протест против порабощения личности монстром технополиса. Очень мало людей, единицы, решаются на такой подвиг, противопо-ставив обществу свою независимость.

Сидя с удочкой на берегу или собирая ягоду по склонам, отшельник размышляет о проблемах жизни и смерти, встре-чается с «духами» и подолгу беседует с ними.

- Я бы никогда не согласился стать президентом. Он всё имеет, но как в клетке живёт. Даже в туалет под охраной ходит. А здесь... Оглядись, какая красота, свобода! Река рядом, только не ленись - и будешь сыт.

После бани отшельник постелил для меня на полу матрац.

- Вот смотри, Михалыч, мы с тобой попарились, выпили крепкого чаю и ничего больше нам не надо. Ничего у нас нет, никто нас не ограбит. Мы выше и богаче всех!

Наверное, с таких людей, ведущих одинокую, высокоду-ховную жизнь, полную философских размышлений, начинались древние монастыри, - подумал я, покидая отшельника. Несмотря на то, что после бани я немного отдохнул, мне сделалось ещё хуже. Я часто ложился на землю. Мне было видно, как с северной стороны, выше вахтового посёлка, по Эртукули вдруг появился столб дыма. Дым клубился, подни-маясь над сопками, и разра-стался вширь. Сомнений не было: за сопкой вспыхнул пожар. Дым и огонь несёт ветром в сторону пасеки, вниз по Большому Эртукули.

Как мог, поспешил к пасечникам. Занятые работой, они ещё не обратили внимания на опасность. К вечеру дымом заволокло окрестности. Николай Степанович с компаньоном несколько раз ходили смотреть пал. Огонь распространялся по правому берегу реки и приближался к пасеке. Фермеры с беспокойством следили за полётом пчёл. Откуда летят?

- Ох, сгорит пчела!

Мне казалось, неизбежно переселение, но пасечники мед-лили. Вечером на МАЗе пробились к очагу. Случилось самово-згорание валежника. Гореть начало на заброшенном верхнем складе древесины, затем огонь распространился по мшанику и быстро двинулся редколесьем. Над маленьким табором нависла смертельная опасность. Под угрозой уничтожения оказались имущество, техника, труд людей. По мере того, как сгущались сумерки, тревога людей усиливалась. Надеялись на чудо. Думали, к ночи похолодает и огонь утихнет. Эта надежда большинству, в том числе мне, не казалась обоснованной. Но чудо всё-таки свершилось.

Вороны ещё утром чувствовали непогоду и каркали, сооб-щая всему живому о надвигающейся стихии. Древняя птица каким-то непостижимым образом реагирует на изменения погоды. Ночью разразилась страшная гроза с ливнем. Казалось, небо раскололось и в образовавшийся пролом устремились потоки воды. Это был реванш за несколько дней пекла. Я поду-мал, что сегодня ночью произошло ещё одно событие: природа наглухо закрыла тот проход в скалах, который фактически спас меня позавчера.

 

23 июня, пятница.

 

В прозрачном утреннем воздухе не ощущалось и следа вчерашней тревоги. Уровень воды в Большом Эртукули под-нялся, но МАЗ ещё в состоянии пробиться на левый берег. Пасечники предусмотрительно не стали  устраиваться на левом, более «цивилизованном» берегу, чтобы не подвергать себя опасности быть отрезанными от основной дороги подняв-шимися внезапно водами горной реки.

К полудню ветер раскидал облака, выглянуло жаркое солнце. Пчела начала работать, и, отложив удочки, фермеры принялись за свою основную работу - откачку мёда. Вокруг по сопкам тянутся обширные гари, заросшие малинником, брус-ничником, жимолостью. Сейчас время цветения малины, вот и кочуют старожилы, знающие эти места, со своими пасеками.

После ночного ливня самочувствие улучшилось настолько, что с Васей вдвоём мы приступили к разминке каратэ и я раз пятнадцать поднял на руках от пола своё иссохшее, но такое тяжёлое сейчас тело. Днём прошёл  вдоль Гобилли к табору рыбаков. Они как-то ухитрились перебраться на противопо-ложный берег. Вести с ними диалог через широкий проток было не очень удобно и, в целом, бессмысленно.

Вдоль кромки берега, на отвоёванном у сопок пространстве, проложена дорога. Над ней нависают прижимы. Опасно зависли обломки скал и подгнившие деревья, готовые рухнуть на прохожего или проезжего в любую минуту. Убежать или спрятаться здесь некуда.

Береговые обнажения сложены песчаниками и слюдяными сланцами. В осыпях попадается окаменелое дерево. Песчаники и андезиты пронизывают кварцевые жилы и прослойки. По берегу среди окатанных галек нередко встречаются зеленоватая и сургучная яшмы, крупнозернистые граниты, кварциты и поро-ды, включающие роговую обманку. Всё это многообразие составило бы неплохую минералогическую коллекцию.

Пока светит солнце - жарко. Лишь только светило опускается за сопку, сразу холодает. Пасечники оставляют свою работу и собираются у стола. Одиннадцатилетний Вася помогает взрос-лым в откачке мёда, проявляя знание дела и инициативу. На вечер он очистил рыбу и мастерски поджарил на сковороде. Беседуем с Николаем Степановичем  о пчёлах. Когда-то он оста-вил службу  в войсках МВД и занялся любимым делом. Окончил курсы. Природная смекалка, немалый опыт и хозяйская основательность в любом деле, за которое брался, снискали ему славу одного из лучших пчеловодов региона. Его дело поставлено по всем правилам науки пчеловодства и привлекает внимание некоторых хабаровских учёных возможностью исследовательской работы на базе его хозяйства.

В одиннадцатом часу послышался шум двигателя. Подъехали рыбаки. Они взяли мой рюкзак, ружьё, фотоаппарат и всё это уложили в кузов. Я поблагодарил своих спасителей, обнял Николая Степановича и машина направилась по размытой дороге к Комсомольску-на-Амуре. В лучах гаснущего солнца подъехали к устью Гобилли. Навстречу, теснимый сопками, приближался Анюй. Вот он предстал во всей своей мощи, отливая сталью. Дорога местами размыта полностью, а кое-где воды Анюя вплотную подступают к скалам. Становится понятно: дни дороги сочтены.

По пути рыбаки несколько раз выходили из машины попытать рыбацкого счастья в ловле «на мыша». Немедленно на нас набрасывались полчища неистово жалящих тварей.

В высоком чёрном небе ярко светили звёзды, на фоне Млечного Пути бороздили небо крупные метеоры. Фары высвечивали из темноты то молодого изюбра, грациозно пересекающего дорогу, то зайчат, сидящих втроём на обочине, и убегающую зайчиху, то выводок каких-то крупных птиц. Водитель гасил свет, и животные исчезали в придорожной траве. Навстречу проехали несколько автомобилей с рыбаками. Завтра суббота.

Наш УАЗ въехал в Лидогу во втором часу ночи. Ни огонька не было видно в посёлке, и не ясно было, здесь ли сам посёлок. Проехали вперёд, вглядываясь в темноту, снова вернулись. Недалеко от заправочной станции обнаружили запертые ворота. Залаяли собаки. Я крикнул, призывая сторожа.

Послышался стук  двери и скрипучий старческий голос: в свете луча фонарика приближалась сутулая фигура инвалида.

- Не бойтесь! Мы с Анюя. Можно ли у вас переночевать и дождаться автобуса на Хабаровск?

- У меня ночуют женщины, а вот у соседа через дорогу...

- Не пойду же я ночью искать вашего соседа! Где он, кто он? Вы бы проводили...

В разговор вмешался один из Рыбаков - Игорь:

- В общем, дед, перестань чудить. Ты должен его устроить. Нам поручили его довезти - мы довезли и должны быть уверены, что он доберётся до Хабаровска. Мы довезли, а вы устраивайте. Нам уже некогда, до Комсомольска едем.

- Устрою, устрою, - быстро пообещал инвалид. Мы дружески распрощались с ребятами, и УАЗ скрылся в темноте.

Инвалид повёл меня к воротам напротив, кое-как открыл запор. Мы подошли к строению, о размерах которого невозможно было судить. В темноте оно показалось каким-то необъятным.

- Семён! Пусти переночевать человека!

Скрипнула дверь, пахнуло теплом, на кровати кто-то зашевелился.

- Пусти человека, Семён, ему нужно дождаться автобуса на Хабаровск, - обратился к кому-то инвалид. Я объяснил коротко, что в Лидоге у меня нет знакомых.

- Пусть располагается, - послышался сонный голос, - вон на том столе.

Отодвинув на край стола трёхлитровую банку с кислым молоком, которую жена сторожа принесла днём, попытался уснуть. В комнате было тепло, сторож спал на кровати в одной рубашке, а меня морозило. В наступающем рассвете грезилась тропа в тайге, ведущая к зимовью. Я шёл берегом реки и никак не мог добраться, хотя окна зимовья и виднелись за деревьями. Это были странные окна: без стёкол, навевающее тревожное чувство места, давно брошенного людьми.

24 июня, суббота.

 

По мере того, как ночь, крадучись, оставляла свои позиции, растекаясь по тёмным распадкам и щелям, ко мне возвра-щалось чувство реальности происходящего. Первый луч упал на струганый пол диспетчерской леспромхоза. В розовеющем свете прохладного летнего утра за окнами виднелись силуэты лесовозов. В выходные дни, по субботам и воскресеньям, лес в Хабаровск не возят, водители отдыхают. В эти дни здесь скучает сторож, коротая время за чтением детектива. В комнате ни одного стула, только кровать и стол.

Расспросив сторожа о сложившихся традициях пассажир-ских перевозок на местной линии, последовал его совету поджидать автобус напротив ворот леспромхозовского гаража. Именно здесь, по его словам, останавливается автобус, следующий в Хабаровск из села Джонки.

Моё терпение вскоре было вознаграждено: из-за поворота на большой скорости приближался ПАЗик красного цвета. Туча мокреца, как бы  разгадавшего мои намерения скрыться, притянутая волной радости, исходившей от меня, с особой жестокостью и проворством набросилась на добычу, забираясь в уши и разъедая глаза. Я замахал руками, подпрыгивая, изо всех сил пытаясь обратить на себя внимание водителя. Судя по скорости, водитель не имел намерения останавливаться в этом месте. Как я понял позже, живётся ему и так неплохо. С тяжёлым рюкзаком побежал следом за автобусом. Трудно нам, пешехо-дам, понять причины, побуждающие  водителей пассажирского государственного транспорта проезжать мимо мест остановки. Психология этого явления покрыта мраком, сквозь который иногда отчётливо, иногда не очень проступает образ хапуги, хама или лентяя. Не берусь также объяснить причину, по которой, проехав добрую сотню метров мимо стенающих пассажиров, водитель вдруг останавливается, как бы вспомнив что-то или наоборот, позабыв. Так случилось и на этот раз.

- До Хабаровска... Местных остановок не знаю... Приезжий, - запыхавшись, прокричал я в открывшуюся дверь, опасаясь, как бы она тут же не закрылась. Водитель зло промолчал, на что-то сильно обидевшись.

Лидога оказалась очень большим селом с огромной котель-ной, школой и клубом, чему я был немало удивлён, помня о ночных блужданиях. Следующая остановка была совмещена с местом жительства родственников водителя. Пассажиры долго и терпеливо ждали. Наконец рандеву окончилось. По всему было видно, встреча с родственниками и терпеливое поведение пассажиров благотворно отразились на настроении водителя. Автобус проехал и остановился у диспетчерской. Вошла мале-нькая, пожилая диспетчер с путевым листом и несколько пасса-жиров, следующих в районный центр - село Троицкое. Водитель взял у пассажиров деньги и выдал билеты.

- А с вами на Маяке разберёмся, - сказал он мне уже не так зло, но с нотками презрения и ожидаемого подвоха в голосе.

Я согласно кивнул.

 

После стланиковых джунглей путь по гладко асфальтиро-ванной дороге казался фантастикой. Казалось невероятным, что несколько дней назад вопрос выживания и вообще моего существования был спорным. Вокруг расстилались прекрасные ландшафты Амурской низменности, в окне мелькали заливные луга, лесные рёлки, заливы и старицы. Наступило время сено-коса: часто на лугах белели рубахи косарей, вручную, косой скашивающих траву для своих крохотных хозяйств.

Сидя в автобусе, обнаружил на теле несколько впившихся клещей. Пользуясь моим попустительством, членистоногие твари раздулись до величины булавочной головки. Дыхание тайги настигло меня на пути к дому. Оказывается, моя болезнь - не последняя из опасностей, способных надломить волю и закрыть путь к спасению. Один из клещей оказался заражённым вирусом, началась аллергическая реакция. Всё тело неимо-верно чесалось, расчёсанные руки и ноги кровоточили. Таёж-ный ад всё ещё не отпускал меня. Между тем, я старался меньше обращать внимание на личные неудобства, а больше смотреть по сторонам, наблюдая окружающее.

Недалеко от национального села Найхин жалась к обочине семья нанайцев. Сигнал рукой подавала женщина с двумя ребятишками лет семи, а мужчина стоял рядом. Нанайцы ехали в соседнее село Даду на похороны. Все очень бедно и грязно одетые. Убогий вид молодых людей в наше время может свидетельствовать только об одном: они не умеют или не хотят работать, крепко пьют или психически больны. Молодой нанаец, наверное, глава семьи, с деформированными ушными раковинами без мочек, попросил водителя подвезти их бесплатно. Во всём его поведении ощущалась внутренняя борьба и оскорблённое самолюбие. Водитель промолчал, но молчание это воспринималось как разрешение. Лица пассажиров, в напряжённом молчании наблюдавших эту сцену, как бы потеплели, автобус помчался веселее.

Между тем, тщедушный нанаец обратил на себя моё внима-ние подчёркнуто пренебрежительным  взглядом на пассажиров, как будто бы все мы были ему обязаны и виноваты в чём-то. Он сидел спиной к водителю, расставив ноги, упёршись кулач-ками в колени, как бы вжившись в роль супермена перед экра-ном телевизора. Когда его жена задремала, он наотмашь с разворотом корпуса  ударил её в лицо ребром ладони. Женщина покачнулась и уже не закрывала глаз, а герой продолжал восседать петухом на насесте. Что гнездилось в этом убогом сознании физически и нравственно дефективного человека? Никто из пассажиров не вмешивался. Их лица окаменели.

В селе Маяк водитель разъяснил мне систему оплаты: он предложил взять билет до Хабаровска от посёлка Маяк, а двадцать тысяч рублей за проезд до Маяка отдать ему лично. Так я и поступил. Увидев в моих руках немалые деньги, когда я отсчитывал тысячи, водитель растаял, глаза его потеплели. Вероятно, вначале он принял меня за безденежного бомжа, с которого нечего взять.

Случай продолжал благоприятствовать. На автовокзале в Хабаровске случайно оказался мой дальний родственник с машиной. Тем самым напряжение и беспокойство по поводу переезда в городском транспорте было снято. Мои родные и знакомые ужаснулись, когда скелет, обтянутый кожей, в прого-ревшем противоэнцефалитном костюме предстал перед ними и сиплым, еле слышным  голосом возвестил в притихшей аудитории:

- Путешествие окончено, господа! Выбрался благополучно, как и предполагалось.

 

6.    ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ  И  НОВЫЕ  ЗАМЫСЛЫ.

 

Преодолён самый страшный участок пути от Большого Эртукули до Хабаровска, когда я был лишён контакта с тайгой. Теперь я был спасён - дома хранилась частичка тайги: в баночках и пакетиках были собраны лекарственные травы и снадобья. Жена плакала, растирая меня, не веря в исцеление, и грозилась никогда больше не отпускать одного в тайгу. Вызванный утром врач констатировала лишь крайнюю степень истощения и полную чистоту в лёгких. Температура снизилась с тридцати девяти градусов по Цельсию до нормальной.

За время путешествия мой вес уменьшился почти на десять килограммов. Предстояло усиленным питанием и физическими упражнениями вернуть мои семьдесят четыре килограмма.

Труднее психологически. Как только закрываю глаза и погружаюсь в сон, стены комнаты растворяются. Тайга подсту-пает вплотную, заполняя собой всё видимое пространство. Анюй протекает через девятый этаж моей комнаты в Хабаровске, и всякий раз, просыпаясь, я вижу галечную косу, гигантские стволы чозений и лиственниц, исчезающих в белых бурунах стремительного потока, который мне нужно преодолеть, потому что на том берегу спасение.

 

25 июня, воскресенье.

 

Сегодня я уже не путешественник, а выздоравливающий больной. Тайга рядом, стоит лишь закрыть глаза. В памяти воз-никают ландшафты гор и распадков, проигрываются непрой-денные маршруты. Вспоминаю и анализирую малейшие подробности пути. Почему я не полез в берлогу на Быгде? Как жаль. Надо бы сфотографировать следы в «распадке Гниения»...  Кто же разбудил меня на склоне Лысой горы? И так до самых сумерек, пока ночь не опустится на сверкающий огнями город. Но она уже не застаёт меня здесь. Я в глубоком распадке на склоне Лысой горы.

Спиной чувствую опору. Это ствол ели, под которым устроен мой ночлег. Костёр погас, не видно даже следа головёшек, но от кострища веет теплом. В нескольких шагах темнеет река, огибая сопку справа. Слышу, как слабо журчит вода на перекате.

Отчего-то неспокойно. Опираясь на локоть, всматриваюсь в таёжную даль. Появляется ощущение опасности, надвига-ющейся справа. Так и есть! За деревьями темнеет силуэт мед-ведя. Вот он встал на задние лапы и перебирается от одного дерева к другому всё ближе и ближе. Зверь заметил меня и скрадывает, надо что-то предпринимать. Где же ружьё? Помню, что поставил его в ногах, но не могу нащупать. Приподнимаюсь, чтобы дотянуться до ружья, пытаясь выкарабкаться из своего логова, но болезнь снова вдавливает непреодолимой тяже-стью. Ружья нигде нет, фонарик тоже куда-то запропастился. На поясе должен быть охотничий нож... Эх! Зачем я снял порту-пею!? Полная беззащитность!  Но растерянности нет, какой-то выход должен найтись. Зверь заходит справа и направляется к кострищу! Мелькнула мысль: «Надо покричать громко, смело и внушительно! Зверь остановится».

- О-го-го-о-о-о! - разнеслось по тайге. - О-го-го-о-о-о!

С противоположной стороны кто-то бежит к табору, как по полу, шлёпают босые ноги. Вот хлопнула дверь, неведомо как оказавшаяся в этом реальном мире. Что это!? Всё смешалось в сознании. Усилием воли, превозмогая оцепенение болезни,  кричу ещё громче и уверенней:

- О-го-го-о-о-о!

- Мама, вставай! Папа кричит! - послышался голос сынишки. - Папа, ты чего орёшь, как в лесу?!

Промелькнуло ощущение растерянности и незащищён-ности. За поваленной елью ещё раз хлопнули дверью! Вот и сама дверь, за ней лес. Топот ног слева усилился... Справа в чаще остановился и замер медведь.

- О-го-го-о-о-о, о-го-го-о-о-о! - раскатисто заревел я, осознавая свою полную победу и на этот раз услышав свой голос как бы из другого измерения.

- Папа! Ты не в лесу! Соседей разбудишь! - тормошит меня сынишка.

Тайга отодвигается в темноту, комната приобретает знако-мые очертания. Вспыхивает свет. Смущённый, сажусь на край дивана. Жена тоже прибежала в комнату, смеётся:

- Соседи сразу догадаются, что... путешественник вернулся.

 

Вот так сон! Конечно, это был сон, но какой реалистичный! Как натурально двигался зверь, журчала вода в ключе, от погасшего костра ощутимо веяло теплом. Видения выплес-нулись из подсознания, из глубин мозга, хранящего пережитые впечатления подсознания, потому что такого наяву никогда не было. Главное, привиделось то, о чём я меньше всего беспо-коился и, как мне казалось, меньше всего думал - нападение зверя.

Я адекватно воспринимал «окружающее», принимал решения и способен был разумно контролировать свои действия в изменённой реальности. Это напоминало состояние шамана, впадающего в транс, о чём я много читал раньше. Во сне мне привиделся тот распадок на склоне горы Лысой, в котором меня трясли за плечо, но стороны поменялись места-ми: север с югом, восток с западом. Пространство видения было странным образом вывернуто. Во сне я опирался спиной на бревно, как у берега Гобилли, где медведь подходил к костру. Два случая слились в один.

Вероятнее всего, в распадке ко мне тоже подходил медведь, и намерения его были агрессивны. Подсознание зафиксиро-вало, как он шёл, намереваясь обойти костёр, затем отступил назад и вновь пошёл к моей лежанке, решившись на атаку. Но он почему-то медлил, трусил. Дальше в подсознании пусто: меня потрясли за плечо, а медведь отступил, когда я резко зашевелился и щёлкнул предохранителем.

Тогда меня разбудило моё подсознание, а теперь, подойдя к критической точке, мозг нашёл новое решение - меня «осенило» отпугнуть зверя криком. «Записанное» в подсо-знании проигрывалось теперь в искажённом виде, как интер-ференция нескольких «записей». По «замыслу» подсознания, мой крик должен был разбудить меня и прекратить испытание. Вмешательство сынишки было неожиданным для подсознания и не повлияло на результат. А может быть наоборот, приблизило развязку? Мозг всё «знал» заранее?

Трудно судить, что происходит в организме обессилевшего человека. Обостряется чувствительность, или галлюцинации и видения связаны с болезненным состоянием нервной систе-мы? Может быть, в этом состоянии включаются какие-то неиз-вестные механизмы компенсации? Факты воспринимаются на грани субъективных ощущений. Они пульсируют между сном и бодрствованием, не имея однозначного истолкования при отсутствии стороннего наблюдателя.

С другой стороны, может ли он теоретически быть, этот сторонний наблюдатель? Не исказится ли при этом объек-тивная картина и субъективная оценка связи природы и конкретного индивидуума? Многие вопросы так и остались без ответа. Была надежда вернуться в эти места с серьёзной экспедицией, обследовать стланиковые заросли Быгды и перевалов восточнее. Следовало также более точно установить географическое положение  перевала, названного Хутинским в статье, открывшей мне маршрут в этом году. Несомненно, название перевала, упомянутое автором статьи, народное. На топографической карте такого названия нет. Остаётся лишь догадываться, что упомянутый перевал связан с рекой Хуту. Возможно, находится на водоразделе каких-то хутинских притоков.

 

***

Посторонним казалось, что дни мои сочтены, организм необратимо ослабел. Однако я знал, что терпение и система-тические упражнения вернут мне здоровье. Моя приятельница настаивала, чтобы я немедленно исполнил свой обет и принял крещение. В противном случае она предсказывала самые страшные последствия. Чтобы не обидеть свою бывшую однокурсницу, я даже встретился с отцом Сергием, служившим в ближайшей церкви. Однако я не мог точно сказать ему, крещён я или нет. Полвека назад в народе ещё живы были традиции православной России, несмотря на анахронизм этого пере-житка. Маленьких детей тайно крестили не мамы, так бабушки. И моя бабушка, хоть и не была глубоко верующей, соблюдала народные меры предосторожности: как бы чего не вышло. Крестили на всякий случай.

Тайга медленно отпускала меня. Через неделю пришёл в себя настолько, что сел за швейную машинку и сшил два длинных мешочка из прочной бязи. В мешочки положил кварцевую гальку. Получилось подобие гантелей, по полкило каждая. Ежедневно по утрам в мешочки добавлял по два-три камушка. Такие мешочки гораздо удобнее гантелей, поскольку обеспечивают почти непрерывный и в то же время незаметный прирост нагрузки. Через месяц вес моих «гантелей» превысил пять килограммов, а мой вес достиг отметки семьдесят два. Полное выздоровление пришло только осенью. Исчез очаг нечувствительности на бедре, восстановились вкусовые ощущения, очистился голос, цвет лица из жёлтого стал типичным, европейским.

Организм полностью восстановил утраченные силы, возвратились молодая осанка и потребность в деятельности. Предстояло до следующего сезона изучить опыт исследо-вателей проблемы существования реликтового гоминида. Проблемы криптозоологии захватили моё воображение. Мне было абсолютно ясно: следующая экспедиция неизбежна.

 

7.    РЕЛИКТОВЫЙ ГОМИНИД.  РЕАЛЬНОСТЬ ИЛИ ВЫМЫСЕЛ?

 

Учёный совет ДВ НАН, как всегда, собрал в зале заседаний Приамурского географического общества исследователей различных научных и духовных направлений. Обсуждалось участие общественных научных организаций вкупе с учёными институтов Российской Академии Наук в формировании программы жизни на Дальнем Востоке. Время ставит задачу найти выполнимое решение с учётом предложений хабаров-ского «Съезда сведущих людей».

Жаркие дискуссии ведут, в основном, экономисты и экологи. Как совместить необходимость широкого освоения природных богатств и сохранность природных комплексов во имя будущих поколений дальневосточников? Какими критериями руководст-воваться? Какие социальные идеи положить в основу концеп-ции неистощимого природопользования, чтобы она работала? Какие неотложные меры необходимы для сохранения видов, находящихся сегодня на грани вымирания?

«Вымерли»... «Вымирают»... «Вымрут»… Эти слова стали чуть ли не обязательными сегодня в лексиконе экологов. Что же станет с реликтовыми видами? Женьшень научились разводить в культурных условиях. Горала и зубра спасли на грани исчезновения. Не успели спасти стеллерову корову и многие другие виды; не работают законодательные меры сохранения амурского тигра - ареал распространения, кормовая база и численность этого животного катастрофически сокра-щаются. Согласно расчётам Брюса Уилкокса, биолога Кали-форнийского университета, сокращение до одной десятой пло-щади первоначального обитания крупных млекопитающихся приводит к вымиранию половины видов.

Смог ли в таких условиях сохраниться северный реликтовый гоминид? Слишком велик прессинг цивилизации. Многие исследователи уверены, что реликтовый гоминид вымер в конце прошлого века, если таковой вид вообще существовал. Существование этого вида до настоящего времени однозначно отрицается. Научные расчёты не подтверждают возможности скрытного существования гоминида.

- Для меня вопрос существования сегодня отдельных осо-бей этого вида давно решён, - с убеждённостью, свойственной высококвалифицированному специалисту, говорит известный учёный Владимир Маркиянович Сапаев, - я крайне отрица-тельно отношусь к идее его существования.

Владимир Маркиянович приводит множество убедительных аргументов:

- Тигр, которого мне не пришлось ни разу увидеть, хотя однажды он следил за мной, между прочим, оставляет следы; медведь - тоже. Сейчас нет места в тайге, где бы не ступала нога человека. Охотники спорят между собой из-за угодий: каждый распадок нарасхват. В то же время никто из них не встречал следов, логова, места кормёжки.

- Владимир Маркиянович, очевидцы всё-таки бывают. Вспомните свидетельство Тони Вулдриджа (он наблюдал йети, который чуть не погиб в лавине) или съёмки Р.Паттерсона и Р.Гимлина в районе Блафф-Крик, на севере Калифорнии - им посчастливилось сфотографировать самку сасквача-больше-нога. Свидетельств немало. Иногда охотники наблюдают отдельных особей.

- Я тоже слышал несколько рассказов охотников о встречах с неизвестными животными, по описанию похожими на то, о чём вы говорите. Однако мы с вами прекрасно знаем, что мир тайги полон акустических и оптических обманов.

С гольцов центрального Сихотэ-Алиня тайга казалась без-брежным океаном, затерянным миром, полным тайн. Теперь всё изменилось. Мир явился тесным, маленьким, хрупким, требующим защиты. Именно в этом разрушающемся мире девственной природы слова эколога обретали убедительность.

Предположим, реликтовый гоминид настолько умён, что не оставляет следов. Как переживает зиму? Возможно, зимой впадает в спячку. Для этого ему надо некоторое время непрерывно питаться, чтобы накопить достаточно жира. Если искомое существо - гоминид, его пища не должна отличаться от той, которая считается съедобной для человека. Человек всеяден, однако потребляет не всё. Некоторые продукты, например: ягель - пища северного оленя, кора и хвоя - пища сохатого и зайца, ядовитые растения, безобидно поедаемые птицами и мелкими грызунами – не воспринимаются органи-змом человека в качестве питания. Переход гоминида на несвойственные для него пищевые продукты приведёт к такой перестройке пищеварения и внутренних органов, что вряд ли мы сможем назвать его после этого гоминидом.

Все виды гомо сапиенс на Земле перешагнули рубеж дикого состояния. Современность демонстрирует, однако, широкий спектр уровней развития человеческих сообществ: от прими-тивных уровней достаточного потребления до сверхци-вили-зации. Кто же он, реликтовый гоминид? Отклонившийся от закономерного пути развития на ранних этапах эволюции гомо сапиенс или иной вид, обречённый на параллельное сущест-вование и вымирание?

Беседы с хабаровскими экологами несколько охладили мои представления: нужны продуманные методики поиска, упорный труд.

- Не огорчайтесь, - с улыбкой сказал мне на прощанье Влади-мир Маркиянович, - даже двигателю требуется охлаждение. Желаю вам успехов в работе.

                                                Хабаровск, 1996

 

Comments