Женские игры

Эту эротическую историю рассказал мне наш хабаровский поэт, сравнительно молодой, талантливый, но соображением этики, имени и фамилия просил не называть. Рассказ я решил записать от первого лица. Изменил также имена и фамилии женщин, хотя рассказчик был уверен, что они будут в восторге от написанного. Итак, слушаем поэта:

«Я не имею права вооружаться против женщины ее же оружием. Лицемерие – чисто женская игра ума, затемненная легким облачком себялюбия. Но сам того не замечая, я попал под влияние Елены Мельниковой, когда на вопрос: насколько я чист в своих чувствах к ней, ответил, что никогда прежде не испытывал столь сильного влечения к женщине. Роль влюбленного по уши мальчика, я играл отлично, но Елена находилась в том возрасте, когда опыт является надежным тормозом на резких поворотах, когда можно попасть в очередную душевную катастрофу. Подобных мне вздыхателей у нее за десять лет одиночества было немало. Прикованный к постели муж – слабое препятствие: случалось, Елена заводила по два-три романа одновременно. Меня с ней познакомил очередной ее любовник Василий Левин, мужчина видный, но, как стихотворец, на моя взгляд никудышный. Правда, на одной из открыток я прочел его посвящение Елене, которое меня порадовало.

Красотка, внешне глуповатая,

Как искрометна ты в постели.

Какой апломб, какая хватка,

Какие трели!

Способна штормом быть и штилем,

Способна выть и ворковать.

Но от меня ли только в мыле

Твоя кровать?

Вопрос поставлен в лоб, но я не осмелился спросить у Елены, как она ответила на него. Хотя именно эти стихи спровоцировали мою страсть к Елене. Правда, в присутствие Левина я старался вести себя благопристойно, чего не скажешь о самой Елене. Прочитав в книге несколько моих опусов, она позвонила мне:

- Ты вулкан, Александр, заказываю тебе поэзу о Елене!

- Но мне для этого… понимаете…

- Как не понять, в поэзии главное – детали.

Она пригласила меня на обед, и я пришел. Думал, встретит в халатике на босу ногу, но не тут-то было! Игра только затевалась. Мы сидели за столом рядом с постелью парализованного Вадима. Меня это нисколько не удивило, ведь, как рассказал Левин, муж Елены писал мемуары, причем в рифму, так что всем любовникам Елены приходилось кроме всего прочего упражняться перед Вадимом в красноречии. Читал и писал Вадим лежа, у него не двигалось все, что ниже пояса, но руками и особенно мимикой лица он владел превосходно. Я читал стихи на проходные темы, стараясь не вызвать у лежащего подозрения о сексуальном покушении на его жену. Жена помогала ему удобнее устроиться среди жестких подушек. Его вдохновенно взлохмаченные волосы тронула ранняя седина, лопнувшая губа то и дело кровоточила, и он вытирал кровь платочком. Это придавало особенный трагизм его стихотворным мемуарам. Некоторые отрывки из этой бесконечно льющейся поэмы я запомнил. А кое-что даже записал:

Я знал, что добром не кончится

Мое увлечение гонками,

Но человеку хочется

Быть первым в мире жестоком.

Благодаря этим строчкам я выяснил, что привело Вадима к инвалидности.

Воспользовавшись крылами,

Я забыл, что у меня есть ноги,

И это меня убило,

Сбросив в кювет с дороги.

Но Вадим, это только деталь в нашем романе с Еленой. А начинался он с кукольного театра, в котором она была кукловодом, а я куклой, с привязанными к рукам и ногам тесемочками. И чем сильнее разгорался пожар, тем больше дерзости было в поведении кукловода. Я не сразу осознал ее тактику и политику. Елена старалась как можно оригинальнее выстроить сюжет моей будущей поэзы. Таким образом, она могла закончиться самым неожиданным образом. Не случайно же карьера Вадима оборвалась на ощущении крыльев за спиной. После того как я не пришел на очередное свидание с ее мужем, Елена с недельку отмалчивалась. Потом позвонила, спросила, не захворал ли? Я сослался на занятость. Через пару дней позвонила еще, потом стала звонить ежедневно, и, наконец, заявилась сама. Глаза ее мерцали подобно звездам в бездонную зимнюю ночь.

- Объясни, что случилось?

- Я не сиделка и не консультант твоего мужа. Огонь теплится, пока в него подбрасывают дрова, - ухмылялся я, удерживаясь от соблазна припасть ртом к ее прекрасно оголенным плечам. – Поэтому я нашел более достойного истопника…

Это было не только ложью, но и наглостью с моей стороны.

- Ну и катись к своему истопнику, - воскликнула женщина, но влепить мне пощечину не решилась. Да и за что? У нее просто не было повода для этого. Ведь мы с ней за два месяца знакомства даже не поцеловались.

Елена выбежала за дверь, но тут же вернулась, разорвала на мне рубашку, облобызала с головы до ног, потом довела до истерики диван, а закончилась атака тем, что мне пришлось покупать новый диван и оправдываться перед соседями за устроенный в квартире скандал.

После каждого такого сеанса я не мог избавиться от зуммерящей в мозгах строки: «Играет, играет орган!». Елена действительно была музыкальным инструментом в моих руках. Стоило лишь прикоснуться к ней смычком, как все в ней начинало звучать, вибрировать, двигаться в направлениях, не предусмотренных самой природой человека. Не случайно. Ее предыдущий, а быть может, и смежный любовник, Василий Левин, написал в одном из своих стихов:

Ты что выделываешь, стерва!

Я не железный, у меня

Как бревна лопаются нервы

От сумасшедшего огня.

На первый взгляд выражение «сумасшедший огонь» - не совсем точное, но более подходящего, вроде искрометного, - я так и не придумал.

Очередным открытием в характере Елены оказалась для меня ее патологическая ревность. Однажды, застав у меня в квартире соседку, которая зашла позвонить, она упала в обморок, а едва пришла в себя, я еле отбился от ее работающих в автоматическом режиме рук.

- Ну, ты и дура, - заметил я, когда Елена немного успокоилась. – А если я стану ревновать тебя ко всем проходимцам, с кем ты спала и…

Она не дала мне договорить:

- Они не проходимцы, они любили меня.

- К счастью я тебе этого не говорил. Ты вулкан в постели, да и во всем другом, но у нас с тобой связь, как я понимаю, чисто практическая, ты попросила написать о тебе поэзу, и я ее напишу. Только давай без истерик.

Елена будто только что очнулась:

- Как… практическая? Но я ведь… я люблю тебя.

- Любишь, пока не подвернулся кто-нибудь другой. Скажи честно, сколько их у тебя было?

У Елены безнадежно погасли глаза. Опустив голову, сказала:

- Не помню… не помню что были. Дружила со многими, но в постели только с тобой и мужем.

- Врешь ведь. Не хочешь говорить, не говори, но помни, для меня ты натурщица и ничего больше.

В долю секунды Елена оборотилась комнатным цветком, который вовремя забыли полить. Создавалось впечатление, что у нее обвисли уши, и появился незаметный прежде второй подбородок. Сама мысль, что не она, а ее используют в качестве натурщицы, показалась ей дикой. Это подтолкнуло ее к решительным действиям.

- С меня хватит!

Теперь передо мной стояла гордая неприступная женщина. Вызывающе прекрасная и недоступная. Я еле удержался, чтобы не грохнуться перед нею на колени. Мое тело наполнилось ледяным дыханием ужаса. Возникла мысль: потеряв эту женщину, я превращусь в безвольно болтающуюся тряпичную куклу. Елена не могла не заметить моих переживаний. Подошла, прикоснулась ладонью к руке, чуть повыше локтя. На расстоянии полуметра взгляды наши встретились и… это было ужасно больно: электрический разряд, голубой дугообразный хлыст молнии и взрыв, опаливший веки.

- Ты понимаешь, что мы никогда больше не найдем друг друга?

Ее глаз, родивший молнию, превратился в белое пятно, слезы превратили его в мерцающий на солнце родничок.

Я все понял. Мы дополняли друг друга, да что там дополняли, мы были единым целым, - демафродитом, волею природы расторгнутым однажды на две ускользающие друг от друга половинки.

Но уступить я не мог. Не могла и она. И оба мы это прекрасно понимали. Никто из нас не мог первым сделать шаг к отступлению. Даже шевельнуть пальцем. Мы имели возможность сделать это одновременно, но ведь кто-то из нас должен был решиться на это первым.

Еще одна молния могла ослепить нас. Я испытывал мучительную боль в глазу, и знал, что с Еленой происходит нечто подобное.

- Это пройдет, - сказали мы одновременно.

Звонок в дверь напугал меня. Мне принесли заказную почту. Когда я расписывался в бланке, Елена бочком протиснулась между нами, и, не оглянувшись, вышла. Даже не попрощавшись. Я подошел к окну, но выглянуть не отважился. Я разорвал конверт, да так небрежно, что едва удержал в руке выскользнувшую из бумаг фотографию.

Через минуту, сидя на диване, я читал рукопись только что ушедшей от меня любовницы.

Достойно ли судить о людях,

Пока ты сам не сознаешь,

Что более всего подсуден

За то, что рядом не идешь.

Что ни заботы их, ни беды

Тебя не трогают в пути,

Что твоя цель – достичь победы –

Больных и нищих обойти.

Я воспринял это стихотворение, как пощечину. На первый взгляд – ничего особенного. Если я и высказываюсь порой о людях нелицеприятно, делаю это с тенью иронии к самому себе. А ирония это оборотная сторона любви. Единственное, в чем Елена могла меня упрекнуть – в ослином упрямстве, но ведь и сама она была такой же. Красивая – да, но это не значит, что я обязан терпеть ее выходки, которые зачастую допуская сам.

Из солнечных лучей пытаюсь

Сплести гнездо и сохранить семью,

Но так при этом глупо обжигаюсь,

Ломаю жизнь свою,

Что увлеклась плетением из лунных

Лучей ночного гнездышка в хлеву.

Уютно в нем и старикам и юным,

А я, как дура, по утрам реву.

Я отбрасывал рукопись, вскакивал, и начинал по памяти вслух читать Заболоцкого. Только бы отвязаться от эротических липучек, которые видел в каждом слове, в каждом намеке ее стихов. Елену начинало штормить сразу после того, как с мужчины спадали штаны. Независимо от того, старик перед нею или юноша. Разве не это имела она в виду, написав о гнездышке в хлеву? Я читал Заболоцкого, но это мне не помогало. Шторм набирал силу. Голова разламывалась от дребезжания школьного колокольчика. Время перерыва закончилось. В сплетенное из лунных лучей гнездышко уже устремились учителя и школьники. Я не знал, кого бегу спасать, себя, Елену или толпу, хлынувшую на зов звонка? Я бежал по полупустым улицам ночного города, ненавидя себя за проявленную днем слабость. Я убью Елену и себя, если застану в хлеву, кого-нибудь из ее прежних знакомых. Но пути сердца неисповедимы. Мы лоб в лоб столкнулись с Еленой, пересекая площадь Ленина, в двух шагах от мирно шуршащего фонтана. Женщина содрогалась от рыданий.

- Они пришли: нахальные, мерзкие, они требовали от меня того, чего я не могла им дать. Тогда они решили изнасиловать меня. Я вырвалась, заперлась в ванной комнате и позвонила жене одного из этих проходимцев. Пока они пытались выкурить меня из ванной, вдувая в замочную скважину черным молотый перец, прибежала Валентина Михайловна. Вот она, идет следом. Я рассказала Валентине, что у меня есть любимый человек, и я не могу перенести присутствия этих скотов. Тогда она попросила, чтобы я вас познакомила.

Глаза Елены в полумраке ночи фосфоресцировали.

- Здравствуйте, я жена ее любовника, - представилась мне Валентина Михайловна. – Я хочу сегодня же переспать с вами. Пусть эта стерва знает, как это больно, когда любимый человек спит с другой женщиной.

Валентина Михайловна благоухала ароматами хорошо обеспеченной дамы. К тому же она была красивой. Голубоглазая блондинка с выправкой древнегреческой богини.

- Я разделяю вашу боль, но не будет ли нам больнее, после проведенной вместе ночи?

Согласись я сразу, она бы не пошла со мной. Но я предоставил Валентине отказаться от своего весьма рискованного замысла. А для женщины с ее характером это было почти оскорблением. Она взяла меня под руку и повела в сторону Амурского бульвара. Я оглянулся, Елена шла следом.

- Мы идем на квартиру моей матери, - говорила между тем Валентина Михайловна. – Квартира записана на меня, а мать сейчас находится в санатории. Вы кто по профессии?

- Вам это необходимо знать?

- Извините… привычка. Последнее дело мы видим не человека, а его дело.

- В таком случае я бездельник, работаю много, а получаю шиш…

- Это уже кое-что.

Мы поднялись на третий этаж. На стенах еще виднелись незамысловатые комментарии к эпохе Бориса Ельцина. Ни музыки в квартирах, ни плача детей. Создавалось впечатление что жильцов из дома давно выселили.

- Все, - вздохнула Валентина Михайловна, когда мы вошли в заставленный книжными шкафами коридор.

Она присела на стоящий в шаге от двери пуфик, старчески сложив на коленях руки, с золотым обручальным кольцом на пальце. Когда она подняла на меня глаза, в них светилась вопросительная улыбка.

- Мне не просто сделать этот шаг, - сказала она.

- Я не знал, что она имела в виду, но, опустившись на колени, взял в рот палец с кольцом, и снял губами этот символ женской верности. Надеть его на палец правой руки я не решился.

Валентина Михайловна взяла кольцо и отбросила его в сторону.

- Я никогда не изменяла мужу. Но об этом потом. Пить что-нибудь будешь?

Вместо ответа я поцеловал ее в холодные жесткие губы. Поцеловал нежно. Слегка коснувшись языком краешка губ.

С переменным успехом мы покувыркались в постели почти до обеда. Валентина Михайловна была прекрасна, нежна и ароматна, как растертый в пальцах лепесток миртового дерева.

- Ты торопишься? – спросила, когда я потянулся за лежащими в кресле часами.

- Разрешишь, останусь, пока сама не выставишь. Мне никогда не было так хорошо и спокойно.

- Что ты предлагаешь?

Глаза у Валентины Михайловны были полны печали. Она улыбалась, когда я восхищался красотой ее тела, постанывала, когда проникал в него, а оргазм сопровождался потрясающими меня рыданиями.

За чашкой чая я предложил ей руку и сердце.

-- А как же Елена?

- Мне нужна жена, а не любовница.

- Я убедилась, что для мужиков жена только ширма, за которой легко удовлетворять аппетиты своих амбиций.

В диспутах Валентина Михайловна была настоящим философом. Но мне больше нравилась поэтическая чертовщина Елены.

Красотка, внешне глуповатая,

Как искрометна ты в постели.

Какой апломб, какая хватка,

Какие ласковые трели.

У Елены трели были «радужные», но мне в строфе больше нравилось слова «ласковые». У меня возникло желание прочесть несколько стишков Елены вслух. Было интересно, как отреагирует на это Валентина Михайловна. Самое разрушительное качество женщины в семье – это ревность. Она расправляется с любовью безжалостно, как кошка с мышкой. В этом я успел убедиться на собственном опыте.

Я поинтересовался, как Валентина Михайловна воспринимает поэзию Марины Цветаевой.

- Не знаю, не читала, - ответила она. – Однажды мне подарили сборник стихов Ахматовой, но я его так и не раскрыла. Говорят, одна из лучших. А ты к чему это… намекаешь на Елену? Я помню ее стишок, написанный к сорокалетию моего… - она запнулась на слове «моего», но тут же выкрутилась, – бывшего супруга. Стишок я запомнила, потому что именно с него все началось. До этого я была уверена, что Левин мне не изменяет.

Она прочла стихи, заикаясь, как плохо выучивший урок школьник.

Исчадье ада, разве в сорок можно

Заглядывать в развалы женских блузок.

Старайся делать это осторожно,

Чтоб дело не закончилось конфузом.

Но ты азартен, ты нетерпелив,

Возможно, чьи-то крепости сдаются

Когда берут их штурмом, но пойми

Я никогда не дам себе споткнуться.

Нагромождение слова, бессмыслица, но декольте у Елены было вызывающе откровенным, и гости мужского пола прикрывали скатертью вспухающие в штанах члены. Эта стерва обо всем догадывалась. Она излучала энергию готовой к оплодотворению самки. Я не сомневалась, что она это проделывала с мужиками на балконе.

Вместо ревности, рассказы Валентины Михайловны вызывали во мне жгучее желание узнать, как Елена умудрялась проделывать это на балконе. Еще один подобный эпизод из жизни Елены и я вылечу из квартиры, как пробка из шампанского. Во мне закипала страсть к ее эротическим фантазиям. Мне не хватало воздуха и я стал подкашливать как чахоточный.

- У тебя с легкими все в порядке?

- У меня больное воображение.

Валентина Михайловна вздохнула:

- Все-таки в постели эта стерва сильнее меня. Расскажи, как она это делает? Что в ней такого особенного, что мужики лезут на нее, как мухи на мед? Говорят, проститутки любят ртом.

- У тебя это не получится.

- Думаешь?

Не получилось. Стошнило. Долго чистила зубы, полоскала рот оставшимся от обеда чаем.

Где-то в полдень позвонил муж. Валентина Михайловна только что собралась проделать со мной то, что у нее не получилось.

- Я хочу знать, может ли женщина получить от этого удовольствие?

Я не слышал, о чем она говорила с мужем, но бойцовский дух сохранила.

- Я стану стервой, клянусь. И пока не обучусь ее трюкам, домой не вернусь. Если вернусь вообще. Знаешь, что я сказала мужу, когда он спросил, где я? Я так и сказала: у любовника, он это делает гораздо лучше тебя.

- А не заявится?

- Не думаю. К тому же не знает, где мы.

Со второго захода у Валентины Михайловны тоже ничего не получилось.

- Не беда, потренируюсь с бананом, и буду делать это не хуже твоей шлюхи.


К мужу она вернулась на следующий день. Я опасался что ее выходка закончится драмой, но как позже выяснилось, бизнес Левина строился на деньгах ее отца, в прошлом крупного чиновника. Так что вместе с Валентиной Михайловной Левин мог потерять все.

Ночью она мне позвонила:

- С Левиным мы договорились: звони, прибегу, но узнаю, что у тебя была эта шлюха – убью.

Я понимал: не такая она дура чтобы убивать. К тому же я был уверен, что Елена и впредь будет получать от Левина денежки за обслуживание его офиса. Она досконально изучила офисную технику, и особенно ее пользователя, для которого давно стала необходимым наркотическим средством. Впрочем, как и для меня. Поэтому нам ничего другого не оставалось, как найти себе укромный уголок в одном из частных домиков, хозяйка которого считала нас мужем и женой. Кроме денег хозяйка получала от нас нечто не менее ценное. Наши постельные сражения доводили ее до оргазма. Она готова была отказаться от денег, но от такого «потрясного» наркотика – никогда.

- С мужчинами у меня получалось хуже, - призналась она однажды и попросила разрешения иногда подсматривать в замочную скважину. Но мы пошли дальше, занимались любовью не запираясь, и, конечно, все это кончилось тем, что я несколько раз переспал с хозяйкой. А Валентина Михайловна до сих пор уверена в моей верности. Поскольку, прибегала ко мне чуть ли не каждую ночь. В сексе она добилась неплохих результатов, хотя до Елены не дотягивала по всем параметрам».

- И чем же все кончилось?

- Левин разбился, Валентина Михайловна – моя жена, Елена тоже вышла замуж, но хозяйка домика пару раз в неделю получает свою долю созерцательного наркотика, а иногда я охотно отзываюсь на ее предложение поваляться в ее постели. Она научилась это делать не хуже, чем Елена и уже подумывает о замужестве…»


Затаив дыхание, ветер слушает рассказ молодого поэта.. Он вышел из холодного распадка, недовольный проникшими туда лучами солнца. При передвижении ветра, ветки деревьев начали пересекаться и тихо позванивать. Сидящий на камне рассказчик ощутил опасность. Он оглянулся и на какое-то мгновение ветер с распадка превратился в нечто похожее на заросшего лишайником лесовика, и этого мгновения было достаточно, чтобы я его запомнил.

Однажды в заброшенном штреке угольной шахты, куда не поступал самотеком и не подавался по трубам воздух, я присел на обросшую плесенью шпалу и развернул газету, в которую был замотан «тормозок» - кусок хлеба с тремя колечками колбасы. Аромат еды быстро распространился по штреку, и, откуда ни возьмись, передо мною возник зверек, похожий на крысу, но величиной с породистого пса. Особенно мне не понравились глаза зверька. Они были будто скопированы с лица соседа, вечно ухмыляющегося, полупьяного и делающего вид, что знает обо мне нечто такое, что может доставить мне большие неприятности.

Зверек поднял лапу и я увидел, что он протягивает ко мне пятипалую человеческую ладонь. Ухмыльнувшись, зверек разгладил черные, похожие на мужские, усы и отчетливо произнес: «Дай!». Я разломил хлеб и чтобы не показаться жадным, протянул зверьку половинку с двумя колечками колбасы, оставив себе одно. Зверек взял в руку бутерброд и усевшись на противоположной стороне штрека, стал с аппетитом жевать. Я не торопился съесть свою долю, с надеждой, что говорящий зверек попросит вторую половинку. Но устремленный на меня взгляд выражал недоумение: почему я не ем? У меня тут же возникла мысль: не подозревает ли он меня в дурном замысле? От этой мысли меня тут же стошнило, и я почувствовал, что мне нечем дышать. Только тогда до меня дошло, что я забрел слишком далеко в штольню и, оказавшись без воздуха, испытываю галлюцинации. Что этот зверек с лицом соседа обыкновенная шахтная мышь. Обрызгивая желудочной слизью полусгнившие шпалы бывшей шахтной узкоколейки, я с трудом выбрался в откаточный штрек, и долго стоял в мощном потоке воздуха, нагнетаемого шахтными вентиляторами.

Больной мозг – великий сказочник, умирая, он рождает не только чудовищ, но и красавиц, которые способны свести человека с ума. В ту пору я почти ничего не знал о наркотиках. Разве что, раскуривающий гашиш граф Монтекристо. Но романы Дюма это тот же наркотик. Позже я несколько раз заходил в этот штрек, видел бегающих под ногами мышей, быстрых, юрких, как полевые ящерки, Но ни одна из них больше не просила у меня хлеба.

Было это в 1964 году, в ту пору я работал подземным дорожным мастером, почти всегда в ночную смену, с полуночи до шести утра. Я быстро проверял вверенный мне участок, подсыпал под просевшие шпалы скальную породу, проверял хорошо ли затянуты гайки на стыках рельс, вытаскивал из подземных стоков упавшие с вагонов куски угля. Их сбрасывали с вагонеток возвращающиеся с лавы ГРОЗы, чтобы было удобнее, а главное, безопасно ехать, лежа животом на вывозимых из забоя углях. Богу, конечно, пришлось здорово поработать, чтобы создать гигантские пласты глинистых или песчаных сланцев, расположив между ними пласты угля, да не забыть оставить на сланцах следы ископаемых жучков, паучков и прочей живности, не говоря уже растениях. Все э то добро я тщательно выковыривал из глыб сланца, вывозил на поверхность, показывал друзьям, сестрам, но разве кого-нибудь из донбассовцев удивишь подобными находками. Опытные проходчики подземных выработок встречали штучки посерьезней. «Если Бог и сотворил землю, было это задолго до сотворения человека, - рассуждали они, сидя в парке вокруг бочонка с пивом. – Такую махину за тысячелетие не слепишь. А вкрапления колчедана? Зачем он понатыкал их в сланцы? Знал, зверюга, что мы придем сюда с нашими бурильными установками, вот пакостил нам. Как когда-то сказал поэт:

Самому хочется сквозь колчедан пробиться

В грядущее, на праздник всей Земли.

Едва ли поэт держал в руках этот самый колчедан, но многие шахтеры видели в колчедане систему, которая мешала им спокойно жить и работать. Ведь натыкаясь на колчедан, крошились победитовые впайки бурильных коронок, а это приводило не только к невыполнению плана, но зачастую к авариям.

Comments