Стефаний

Степан Костолевский подолгу лечился в больницах для душевнобольных в Киеве, Львове, окреп, ходил по святым местам, скитался по миру, остужался, болел, наконец вернулся в Приречье, в опустевший, разграбленный родительский дом. С головой у Степана и сейчас не всё в порядке. Откровения его настораживают.

Богородица явилась ко мне, – сообщает, – нарекаю тебя, молвит, Стефанием. А следом дух святой на меня снизошёл и повелел: - На Земле будь, Стефаний, рабом божьим высшей категории. Исполняй волю Господа нашего. Забирай в свои руки богатства земные, распоряжайся имя в угоду Богу. Казни, наставляет, ослушников и нечистых без жалости к немощи, возрасту, числу, и милуй достойных по их заслугам.

Заслуживающих милости Степан ещё не разглядел, но и вреда пока не принёс никому.

Много лет ютится горе-наследник в родных пенатах. Сначала обустроился. Выбитые стекла в окнах заменил плёнкой, бывшей в употреблении. Не связывая раствором, уложил в печке развороченные кем-то кирпичи. Откопал в земле за полусгнившим сараем кусок чугунной плиты, вычистил его и водрузил на прежнее место, пустоту скрыл крышкой от картонной коробки. Топку и поддувало обрёк на безобразную наготу. Спасает раба божьего электро-плитка, потому что сооружённый им очаг никогда не сможет затеплиться. Люди не помнят, когда лёгкий дымок спешил смешаться с разгульным ветром, вырываясь из трубы над крышей подряхлевшей хибары.

Кой год Стёпка ( в Приречье Стефанием его не называют ) живёт в ледяном мешке, а не окоченел, – судачат бабы.

Пар изо рта в его избе клубом стоит, как на улице, когда ветра нет, – рассказывает Ульяна. – Почитай, с холодов и до лета ходит мужик по дому в шапке, перчатках, ватнике, поди, и спит так. Мой Василий в бане его ни разу не видел, поди уж завшивел…

Воду из колодца не берёт, – подхватывает проворная Дуняшка. – Летом спешит за проточной на речку или собирает дождевую. Я была у него зимой, горяченьких пирожков принесла. Бабоньки, ума не приложу, откуда в его коридоре-закутке пар, а иней лёг на дверях, как новёшенькая стриженая овчина. Стёпка иней собирает. Намедни, видать. набил им тазик до краёв, поставил его у холодной печки. Присмотрелась, топорщатся в посудине льдинки, тонюсенькие-тонюсенькие, да все чище чистого…

Разговоры о земляке со странностями, и не только о нём, чаще всего заходят у колодца. Воды в его глубине с гулькин нос, бадейка то и дело бьётся о грунт, поэтому около бревенчатого сруба возникает очередь и пересуды.

Летом он Петьке Мятому на глаза попал – тараторит Дуняшка – раным-ранёхонько на речке мылся. Петька в ту пору вешала проверял. Мыльная пена, говорит, так и растекается по воде, а мочалка всё елозит и елозит, то по бокам, то по животу, то по спине, а она у Стёпке, сказывает, как у скелета, только кожей обтянутая…

Блаженный он. Творец ему соломку стелет. А всё равно мёрзнет, живой ведь человек. Болеет, как и мы с тобой, а без таблеток и докторов обходится, другой раз и без еды, а вы – баня… – вступается за гонористого Стёпку соседка тётка Лукерья. Мальчишка, который вырос на её глазах, стал истым богомольцем, аскетом, за время внезапного исчезновения ожесточился, отошёл от мира, поссорился со своими родственниками, выбросил через забор их гостинца…

Наш людей ненавидит, – круглые глаза Дуняшки от удивления становятся огромными.

Кому юродивый нужен? Где его ждут? Разве что на том свете, тут не раз волка помянешь, – ворчит старожил, который знает законы, а Стёпку недолюбливает и поругивает.

Тот, у кого есть терпение слушать блаженного, – Стёпка с малолетства гнусавит, – старается списать на болезнь радость, распирающую всё Стёпкино существо при рассказе об очередной катастрофе, будь то цунами, извержение вулкана, землетрясение или крушение самолёта с многочисленными жертвами. По его словам, Бог внимает его молитвам, наказывает неверных, восстанавливает справедливость. Люди считают Стёпку юродивым, а ему всё кажется, что Господь недостаточно ненавидит тех, кто не видит в нём, Стефании, наместника Всевышнего не только в границах Приречья. Раб божий не устаёт отправлять письма в разные концы света. В Ватикан – с обвинением Папы римского в гордыне, в Европейском суде по защите прав человека ищет признания своей особой миссии на Земле, корит российского Президента за неисполнение божьих заповедей.

Так и живёт Костолевский на белом свете шестой десяток. Неизвестно, сколько лет у него кишка кишке протокол писала, потому как до поры до времени коротал он век без денег и гражданства. Приходилось ему обивать пороги в храмах, приходах, молельных домах, у руководителей местной власти, хотя подённая работа и зарплата его не интересовали. Признак ли это лени, апатии, нездоровья или больших амбиций трудно сказать. Просил раб божий высшей категории у малознакомых не подаяния, а в долг сотню другую не на хлеб-соль, а на бумагу, конверты, книги. Кто из здравомыслящих людей мог предположить, что их кровные вернуться когда-нибудь в кошелёк? Одни по этой причине грубо отгоняли просящего, если не замечали посторонних. Удивлялись потребностям нищего другие, но брезгливо от него отворачивались, сторонились. Третьи подавали милостыню в надежде на то, что она зачтётся им в качестве благодеяния на том и этом свете. Унижения, противные властной натуре Костолевского, озлобили его, но не сломили гордыню.

У Степана необычный внешний вид. Голова, облагороженная красивым высоким лбом, признаком редкого ума, держится на тонкой шее и вытянутом остове. Острый носик с поднятыми крылышками ноздрей будто случайно оказался между кустистыми бровями. Рассечённая тонкая верхняя губа, чуть обнажающая зубы, уродует лицо, её он прячет под жёсткими усами. Раб божий тщательно расчёсывает жидкую пегую бороду и такого же цвета длинные волосы, что сохранились на затылке.

Мудрецы полагали: сколько в человеке доброты, столько в нём и жизни. Доброжелатели в Приречье и в районе находятся. Одни помогли больному человеку оформить российское гражданство, привести в соответствие с законом документы для получения небольшой пенсии по инвалидности. Не было случая, чтобы Костолевский вовремя не получил деньги. Кто-то принёс Стёпке новёхонькие валенки: в холода от порога вдоль перегородки по линеечке красуются несколько серых и чёрных пар. На дедовской вешалке над ними висит приличный офицерский полушубок, сверху на полочке – меховая шапка. Вероятно, и крытые рукавицы из овчины добрая душа ему подарила, но ладошки блаженного при любой погоде пунцовые, а цепкие руки – холодные.

В свои апартаменты Степан пускает не каждого и не сразу, сначала рассмотрит через уцелевшее стекло в окне вошедшего во двор гостя – глаза у него мутные, внутренний огонь в них расплывается, но не угасает, – потом выйдет в коридор, выдернет крючок из петли.

Проходите, – пригласит в собственные покои, сообщит, - я с Господом общался.

Искренне удивится гостинцам:

Зачем?

Потом поблагодарит. Нынче и на заботу о себе отвечает по-другому: летом угощает тем, что без особых хлопот растёт и плодоносит в садике и на грядках перед домом. Для его души доброта, видать, что здоровье для тела. Он собирает вишню, малину, ими и питается в сезон созревания, сеет горох, начал выращивать картошку. Уже которое лето у Костолевского в огороде нет травы, а значит и сухостоя. Не так давно отцовские развалины он подарил племяннику, тот уже выправил на своё имя документы. На вопрос, куда же он теперь и где лучше, отвечает:

Не знаю, может, уйду в монастырь.

Да только едва ли он сможет вынести обязанности послушника и задержаться в келье.

Внезапно Степан открывает заглушки на своём суровом нраве, там, где глубоко спрятаны страдания и доброта, и рассказывает:

Родители мои из пятидесятников. Помню, на молитвенных собраниях в нашем доме молодые и старики молились, стонали, плакали, что-то кричали. Я в то время редко пропускал уроки, а после занятий обычно не спешил домой. В очередной раз сумку с учебниками и тетрадями положил на траву и сел рядом на краю глубокой канавы, что была прорыта вдоль дороги. Вода на её дне почти высохла, две лягушки высунули из тины спины и грелись на солнце. Я долго-долго смотрел на них. Потом в голове у меня что-то затрещало, загудело, заухало, виделись уже не лягушки, а мерзкие твари, чудовища. Страх сковал моё тело, глаза заметили на дороге старуху. Это был дьявол. Я закричал – ведьма, ведьма, ведьма… схватил палку, прыгнул на обочину и помчался домой. В избе только кошка сидела на табуретке. Я сбросил обутки и, не раздеваясь, кинулся на кровать, укрылся с головой одеялом, уснул, но и во сне покоя мне не было. За мной гнались упыри, те же мерзкие гады. Они опережали меня, останавливались, хватали за одежду, пытались душить. Я рыдал, просыпался, озирался по сторонам, в доме было тихо. Подушка отсырела от пота и слёз. Я снова засыпал. Ночью никто ко мне не подошёл, утром ни о чём не спросил. На другой день явилась к нам учительница. Меня ругали за то, что я не уважаю старших, живу без совести ( Тогда уже признаки серьёзного недуга были налицо. Если бы впечатлительного ребёнка любили и вовремя хватились! ) Я подрос, хотел учиться, а меня оставляли дома на очередные собрания. Позднее я проклял своих родителей. Сейчас вину отца и матери простил, потому что понял, я сам и мои близкие попали в лапы дьявола и чародеев, – он берёт с этажерки книгу, вынимает её из пакета, листает страницы – вот вам признаки колдовства… – Читает один за другим абзацы и при этом пытается разгадать впечатление, произведённое им на слушателей. Он с раздражением говорит о коммунистах, не в чести у него власть нынешняя, как светская, так и духовная.

Костолевский следит за своими вещами. Летом жалкое тряпьё жарит солнце. Так получилось, что для холода у него одежда новее, и по размеру хороша, а лёгкой мало и всё, на что ни глянь, хлам. Степан страдает недержанием, поэтому и в стужу ему приходится спать на клеёнке, обтягивающий матрац. В мороз и зной болтаются на проволоке не простыни, а выстиранное рваньё, но неприятного запаха в жилище нет. Пол летом хорошо промыт, а зимой подметён. Нигде ничего лишнего. На крохотной кухне у закопчённой стены кровать под чёрным суконным одеялом. В передней, на этажерке в пакетах хранятся книги: Библия, литература по религии, естественным наукам и магии. Небольшой старенький стол в прихожей накрыт чистой клеёнкой, на которой чуть заметен узор. Над столом розетка. Гость увидел: хозяин что-то варит в сенцах, они ещё поскрипывают на курьих ножках, дверь в доме открыта, а пар от кипящей похлёбки тянется в промороженные углы.

Провод вот здесь нужно заменить, – Степан, оправдываясь, прикладывает пальцы к стене, показывает, какой кусок кабеля потребуется для ремонта. Находится отвёртка, скрежещут выкручиваемые пробки в электросчетчике.

Держи фонарик, свети сюда, – командует гость. Несколько минут движутся руки одного, другой стоит рядом, готовый в любую минуту что-то принести или убрать. Наконец раздаётся приказ:

Вкручивай пробки – и через некоторое время, – неси плитку в дом. С печкой что думаешь делать?

Ничего. – Степан протягивает руки, убирает картонку, – кирпич нужен новый.

Гость берёт первый попавший кирпич, он крошится в руках, другие не лучше, постукивает колодцы, осматривает обогреватель.

Перебирать нужно всю, – делает заключение. – Мастер за работу тысяч двадцать возьмёт, чугунная плита, кирпич, дрова, – в уме счетовода крутится сумма.

Нет, не потянем – говорит вслух, а сам думает: сколько недобрых зим перенёс богомолец? Бог его, видно, и правда милует. Авось и на этот раз обойдётся. И тут же прощается.

Когда-то Степан, будучи студентом Политехнического института, подавал большие надежды, И сейчас он ходит в библиотеку. Стремительная походка, похожая на бег по прямой, без хлопот расчищает дорогу её обладателю. Его снова интересуют человеческие беды. В беседе, при случае, найдёт повод сказать:

Вот, землетрясение в Италии. Что я говорил? На днях вертушка упала, а я предупреждал.

Он испытующе не смотрит, а впивается взглядом в человека, не разделяющего его восторга от сбыточности собственных предсказаний.

Знакомые вспоминают иногда о его несчастной любви, студенческой нищете, голодных обмороках. А ведь родители Степана сложа руки никогда не сидели. Оба работали на заводе, чаще в разных сменах. В сараях у них живность мычала, хрюкала, кудахтала. Без устали сновала мать, набивая погреб солениями, рыбой, салом, продавала молоко, яйца, овощи, не уступая покупателю ни единой копейки. Односельчане, глядя на раба божьего Стефания, размышляя над ролью в его судьбе родительского дома, превращённого отцом и матерью в молельных для собраний пятидесятников, о превратностях судьбы и тайнах рока, о воздаянии, которое не всем меряется одной мерой, мысленно, оберегая себя и близких, произносят:

Чур меня!


Comments