Рассказы

Закат в Харбине


Харбин ближе к закату становится совсем душным и пыльным, мы с милой набродились и насмотрелись, присели на лавочку.

Мальчишка, разносчик пепси, мигом подгадал к нам с запотевшими бутылочками и открывашкой. Купили, а я увидел на другой стороне улицы стойку с традиционными для города мини-шашлыками. Сунул пацану несколько бумажек, он через минуту приволок нам восемь прутиков с тоненькими ломтиками мяса.

От них шел теплый аромат недавней жарки и немножко – экзотики.

Я с опозданием разглядел, из чего шашлык, но было поздно. Моя милая с хорошим аппетитом здорового животного уже угрызла один прутик. Впрочем, шашлычки обычно в пятьдесят граммов.

Я перестал колебаться, принялся за свою пайку.

Черт их принес, этих русских студентов!

Надо ж было тому: и купили те же шашлыки! И пошли в нашу сторону через дорогу! И заговорили, проходя точно около нас:

- А я первый раз змей пробую! Даже не думал, что такая вкуснятина!

На этой улице глазеть больше не на что, и моя женщина точно разглядела, что покупают эти ребята, что жуют на ходу. И расслышала, ЧТО они сказали!

Я только на секунду раньше успел отскочить на пару метров. Ольга замахнулась на меня, сдержала рвотные позывы. Прижала ладонь ко рту. Через ладонь я хорошо различил несколько знакомых слов, увы, повторить не могу.

Она с размаха швырнула в меня своей сумочкой, почти не промахнулась, и бросилась бежать вниз по улице.

Если кто полагает, что самым мужским моим промыслом было бежать за ней и плюнуть на сумочку, я вас переубеждать не стану. Но в сумочке была не только ее косметика. Там еще и ее загранпаспорт, и наши обратные авиабилеты. Оставь я сумочку без внимания на минуту – ее Интерпол вместе с китайской мафией не нашли б.

Но через минуту и моей милой не было на улице.

Я сунул разносчику десятку: - Найдешь ее – получишь двадцать.

Сунул доллар малышу, который давно и лукаво вертелся около моих черных ботинок со щеткой и банкой малиновой ваксы.

- Приведешь полицейского - еще доллар.

Бежать теперь за моей девочкой было бессмысленно вдвойне. В речных кварталах Харбина каждая улица – абсолютная копия и предыдущей, и последующей. Если милая свернет дважды, заблудится мгновенно, а мне на первом же перекрестке выбирать: пойти прямо – и пусть она умрет от ужаса в чужом мире и чужом городе. Или пойти направо – с тем же итогом. А налево я не хожу. Две точки, блуждающие по карте мира в поисках друг друга, не найдут ничего. Если одна оста-нется на месте, то есть хоть и малая, но возможность успеха.

Полицейский был вежлив, внимательно оглядывал, где у меня карманы отвисают от заморских денег.

Я объяснил ему ситуацию коротко:

- Зовут ее леди О.

Он удивился:

- Китаянка?

- Гораздо хуже - моя жена. Я случайно накормил ее мясом змеи. А у нее – ужас перед змеями в любом виде. Вашему участку – двести долларов, если быстро найдете. Она еще не успела покинуть квартал. Сейчас не так много белых леди на улицах. Тебе десятка отдельно.

Полицейский прыснул как мальчишка, задумался, может ли что быть хуже китайской жены, протянул руку за мздой.

- Ты звони, офицер, - сказал я. – Оплата по результату.

Китайцы в торговле понимают не хуже евреев. Через три минуты я увидел по улице три смешных китайских джипа, выкрашенных зеленым, давняя копия наших газиков, которые мы сами сперли из американских чертежей.

Еще через десять минут газики тормознули около меня, а мой друг-полицейский начал возмущенно орать, что никакой белой ледью на улицах квартала и не пахло. А если она уехала на такси или рикше, то им все равно полагается вознаграждение, они бензин и нервы потратили. У них вон молодой водитель даже расплакался. Плати, русский, плати!

Я задумался. В Харбине закат падает быстро. Потом становится угольно-черно, это не наша среднерусская полоса. Потом вспомнил хохлушкину пугливость Оли и способность впадать в ступор при сильной тревоге, азиатскую половинку моей любимой и ее неизменное коварство.

- Ага, щаз! Уже кошелек достал. Кто там расплакался, могу слезы вытереть – но только его платком. Значит, деньги вам будут те же. На всю вашу банду. А кто ее лично найдет – тому полтинник премии. Она скорее всего – в дверях любого магазина. Или около витрины. И смотрит на улицу, чтобы я ее нашел. Надо ей сказать одно слово: Ян. И привезти сюда.

Полицейский постарше подумал над моими словами и радостно заржал, сказал на сносном русском: - Ян – эта козёль!

Я сказал: - Сам ты козёль. Валите быстрей, темнеет!

Мне нельзя было сходить с места. Только ждать полицаев. У милой английский – как родной. Но даже самые-самые смышленые продавщицы в ближайших универмагах вряд ли поймут ее объяснения – на неизвестной улице около неизвестной лавочки ее должен ждать муж. А доехать до отеля она не сможет потому что! Сумочки с деньгами нет! Название отеля не помнит! На фиг ей было помнить чужое название, когда рядом ее родной мужик!

Мальчишка-пепсикольщик отработал свои баксы раньше полицаев. Он подкатил ко мне на велорикше, выглянул из-под балдахина, весьма обтрепанного: - Русский, быстрей, она в парикмахерской! Десятку вперед, а то не скажу.

Рикша гоготнул: - А я – за пятерку скажу.

Пацан окаменел от горя, даже не расплакался.

Я сказал: - Гони, гад! И тебе пятерка будет. Если застанем ее там!

Через большие витрины было видно, что моя леди О невозмутимо заканчивает процедуры.

Чем собирается расплачиваться? Ни один китаец такого кидалова не стерпит и в полицию побежит лишь тогда, когда от врага остались копыта и рога.

Я рассчитался с рикшей и повернулся к мальчишке: - Ты уже и с ней снюхался? Когда ты ее нашел, что ты с нее содрал, если все ее деньги у меня? Говори, а то платить не буду!

Пацан тревожно вгляделся в меня. По китайским «понятиям», двурушникам можно вообще не платить. Потом показал ладошку – в ней лежала золотая сережка с изумрудом.

Это моя леди О!

Спокойно рассталась с тысячей баксов, лишь бы хорошенечко мне врезать.

Она мне и врезала, когда я расплачивался с предателем-мальчишкой.

Я мигом понял, как может выглядеть доброе слоновье ухо, если его намазать малиновым вареньем.

Отскочил за первую попавшуюся машину. Это оказался полицейский джип, но мне было по фиг. Моя львица мигом обогнула машину и собралась второе мое ухо превратить в… Очи сверкали гневом и яростью, я ни в одном ее когте не увидел облегчения, что муж нашелся и даже ее нашел.

Трусливость поворотливее ярости. Я опять успел обежать машину. И увидел – огромную толпу рядом и вокруг. Китайцы – многовековые потомственные ротозеи, рисом не корми, дай поглазеть на публичные пытки.

Мы еще пару раз обогнули джип наперегонки с моей милой, а в толпе начали делать ставки на нас. Я попытался на бегу спрятаться в полицейском джипе, но эти сволочи заперлись от меня. Скорее – от последующего вторжения моей любимой.

Ольга принялась кричать мне разные слова, я их не расслышал, но весь Харбин русские маты знает с начала двадцатого века не хуже хохлушек. Да Харбин на этих матах и вырос! Толпа оживилась. Я спиной почувствовал, как резко упали мои ставки. На меня сейчас наверняка ставили одни пройдохи и фантазеры.

Я наконец узнал три знакомых слова из родных и любимых губ: - Как ты посмел!

Дальше несколько слов были непонятны.

Я почуял, что толпа вот-вот начнет показывать на меня пальцами. Да и гордость бегового рысака не позволяла так легко примириться с поражением, кто ж на меня в следующий раз а то поставит!

Крикнул по-китайски: - Что смеетесь, лоботрясы! Я у своей жены сто юаней спер и в лотерею проиграл! У вас у всех такие же бабы дуры!

Настроение толпы изменилось махом, будто людей жидким кислородом окатили!

Правда, две-три шустрые бабенки рванулись на помощь моей леди О, но их мигом остановили решительные мужские руки. Все китайцы – игроки азартнее Достоевского. Я стал героем, а моя родная – обычной фурией. Причем, не очень умной. Да и вообще эти бабы!

- Оль, я нечайно! – крикнул я милой через капот джипа.

- А что ты сейчас всем рявкнул по-китайски, что они так! – Леди О сказала мне по-прежнему гневно, но тоном ниже.

- Что ты меня ревнуешь, а я не виноват!

- Правда, не виноват? – капризно спросила моя девочка и наконец заплакала.

В низу улицы была стоянка такси и мы пошли, обнявшись, сквозь расступающихся уважительно зевак.

Джип обогнал нас и перекрыл дорогу. Выглянул знакомый, уже почти родня, полицейский:

- А деньги?

- Я зимой снова ее здесь потеряю, а тебе подскажу, где искать. Найдешь, тогда отдам. Но если хочешь заработать, можешь за тридцатку нас до отеля, до «Тянь-Э».

- Идет! – сказал полицай, вышел на мостовую, открыл перед нами заднюю дверцу: - Садитесь, леди О.

Мы рассчитались у отеля, а полицейский хохотнул себе под нос: - Значит, говоришь, еще хуже китаянок?


Это маленькое кафе


Это маленькое кафе, недорогое и уютное, мы с Настей обжили давно, еще с первых встреч.

Меня, право, устраивала схема наших отношений: дважды в неделю мы встречались здесь после обеда, потом ехали ко мне. Часам к десяти-одиннадцати вечера я отвозил ее домой.

Нам хватало времени и на спокойные негромкие беседы, - на меня они производили впечатление приема у психоаналитика. [more=читать дальше]Она выспрашивала у меня все мельчайшие подробности моего бытия до нее, анализировала и, как хороший Плевако или Кони, объявляла всему миру обо мне: не виновен.

Я не расспрашивал ни о чем, только советовал, когда спрашивала.

И даже ее постельные предпочтения мы выяснили на практике.

Настя – милая женщина сорока лет. В разводе. Сыну пятнадцать. Это, естественно, ее головная боль, а она мечтает разделить ее со мной навсегда.

Я не боюсь угрюмых и злых подростков, я сам был, пожалуй, хуже.

Но боюсь, что сама затея – зряшная. Сойтись нам.

Сколько во мне мужское еще будет играть? Мне – шестьдесят. Лет пять еще? Больше-меньше.

Куда она денется от своего либидо, когда мое кончится?

Станет тайком погуливать?

Может, и не станет. Но я-то, я-то, куда я дену свое воображение! Я знаю себя и свою ревнивость. И бешеные вспышки злости, когда мне кажется, что от меня скрывают самое важное для меня.

На мои аргументы Настя отвечает неколебимо и без сомнений: - Дурак ты, Данила!

Ответ ее безупречен и совершенен. Возразить просто нечего.

Но сегодняшняя ее замута – именно дурацкая.

Я ей говорил: если ты решила за меня замуж – давай так и сделаем!

- Ага, а если Марат объявит тебе войну?

- Победю. Ты за наши последние пять лет много видела, чтобы я вел себя не по-мужски?

- Не видела, - честно сознается Настя.

- А мальчишка рано или поздно поведется на мужское обращение. Ему же этого всю жизнь не хватало!

- А если он тебя убьет? Я его сама иногда боюсь. Он все время с кем-то дерется! Из школы его не выгнали только из-за меня. Во дворе половина соседей со мной через губу здороваются! Из милиции уже три раза вытаскивала. Последний раз через такую взятку!

Я все это знаю, но даю Насте выговориться. Но ее сердечко все равно мается: хорошо бы ее убедили совсем очень!

- А если он тебя зарежет или застрелит?

Настя сама замерла, так стала потрясена нарисованной картиной.

Я продолжил за нее: - …задушит меня, скинет с балкона, ударит молотком по черепу, уморит в газовой камере, сдаст меня в психушку и посадит в тюрьму строгого режима?

- Дурак ты, Данька! – жалобно сказала Настя, надеясь, что я ее переубедю.

Она решила, что для начала нам втроем надо попробовать встречаться в этой кафешке.

- У тебя же такой умный голос, - она решила ко мне подлизаться на полную катушку. – Ты же любого уболтаешь! Вон меня, за пять минут с той пьянки увел.

Мы месяц маялись, переливая из пустого в такое же пустое, я сдался. Решил, что погляжу на пацана и придумаю что-нибудь.

Марат то ли курнул, то ли продумал заранее линию поведения и выстроил морду под эту линию.

Он не выглядел угрюмым или злым.

Когда Настя фальшиво улыбаясь начала тост за нас троих, он ее перебил, но довольно спокойным голосом:

- Что за жвачку, мать, на уши лепишь? Хотите трахаться – трахайтесь! Я вам мешаю?

Настя осеклась и приготовилась заплакать. На меня ее слезы действуют мгновенно, но я был уверен, что Марата не испугал бы и ансамбль Березка, ревущий в сорок водопадов.


- Мы не хотим трахаться, мы хотим пожениться, - сказал я, продолжая изучать Марата.

Он сказал голосом, полным яда: - Если вы не хотите трахаться, зачем жениться?

И лишил меня возможности понаблюдать за ним: отвернулся к телевизору, висящему над проходом, там шла муть голубая, вроде стрельбы из лука.

Настя выправилась, не заплакала, с надеждой посмотрела на меня. В трудные моменты ее жизни мое плечо ей всегда помогало. И из ментовок сына вытягивала обычно не она, а я. И в ментовке районной давно лежала моя визитка, - коли что случится с Маратом опять. И с директором школы последние два года объяснялся именно я.

Я разозлился на себя. На волчонка Марата злиться не имело смысла. Но я ведь знал заранее, какую беспроигрышную игру затевают эти мальчишки, боясь потерять последнюю опору в этом мерзопакостном мире – свою мамашу единственную!

Я для него – варяг. У варяга есть все, но он хочет заодно прибрать к рукам всё Маратовское!

Значит – я враг и подонок! Мерзавец, насильник, потро-шитель трупов и поедатель падали!

Нельзя было соглашаться на Настины уговоры! Согласился. Сам виноват. Думай!

Настя мужественно боролась со слезами, ее подбородок жалко дергался. Угрохать тут ее сыночка, что ли! Или сейчас разойтись, а потом переехать его асфальтовым катком! Я даже знаю, где легко такой каток угнать.

Около входа в кафе радостно и сильно загыгыкали. Там сидели трое добрых молодцев, с тяжелыми пивными брюхами, наглыми рожами, тыкали пальцами в экран телека, такого же, как смотрел Марат. Но они явно наслаждались не стрельбой из лука.

Марат косо и зло глянул на них и отвернулся. А я понял, что надо делать.

Только стоит все рассчитать по минутам.

Я вздохнул. Где мои семнадцать лет? Где мой черный пистолет?

Мне шестьдесят. В доброй драке меня хватит на минуту. Потом какой-то из молодцев попадет в меня кулачищем. Потом меня будут месить ногами, и это досадно. С их копытами – запросто оттопчут мне одну важную штуковину меж ног. Не то досадно, что будет очень больно. Жалко, что после этого я Насте не нужен буду.

Я поднял ладонь, успокаивая милую.

- Выйду покурить и вернусь, поговорим.

Настя снова жалобно улыбнулась, но подбородок перестал дергаться.

Так… По моим подсчетам, на второй минуте должен подоспеть Марат. На третьей – местный вышибала. Если у него сегодня не выходной. Значит, мне надо продержаться две минуты в одиночку и еще минуту – вдвоем с Маратом против трех горилл. Блин, какие они толстые. Такого же поленом не прошибешь, только топором! Если вышибалы сегодня нет, похороните меня достойно, но без погребальных речей.

Я чуть напрягся, встал из-за стола. Настя благодарно улыбнулась мне.

Один из молодцев облегчил мне проблему, нагло выставив ноги в проход, мешая мне пройти.

Что ж, сам напросился.

Я шел в печали и рассеянности, задумчивый такой. Но наступил ему на носок легкой сандалии каблуком и от души. Ну не люблю я тебя, мужик.

Кафешку потряс мощный рык орангутанга: - Ты что, козел! Я же тебя урою!

Времени, чтобы надежно вывести его из строя у меня было хрен да маленько. Я схватил кружку с пивом обиженной мной обезьяны, выплеснул пиво в глаза его соседу, а орангутангу этой же кружкой влепил от души. Есть такая особенность у доброй пивной кружки: при хорошем ударе расшибаешь противнику сразу и бровь, и нос. От брови – на самом деле дикая боль и струя крови на глаз. Кровь из носа льет так обильно, что о драке на время забываешь. Орангутанг вышел из игры, но навстречу мне быстро и с медвежьей грацией поднимались остальные молодцы.

Проклятый орангутанг! Морда из кирпича, что ли! Моя любимая кружка о него разбилась, где я такую новую куплю? Но я не слышал спиной топота ног Марата. Это печальнее, чем трагедия кружки.

Облитый пивом подскочил ко мне первым, пока он замахивался, я успел из последних сил ткнуть растопыренные пальцы ему в глаза, успел услышать его сладкий для меня вопль, успел подумать - ох, будет мне на суде от правозащитников, - и меня отключили чем-то тяжелым по затылку. Обидно, это мое самое любимое место в голове, там у меня архив всех оттраханных мною баб…


Я очнулся в чем-то темном и куда-то ехавшем. Спросонок я понадеялся, что это еще не катафалк.

Рядом чей-то голос виновато бубнил: - Я виноват, что ли, что о ковер споткнулся? Я ж не видел, что под ногами! А он чего, я не понимаю, как дурак, пигмей чертов, на великанов полез ! Ну, назвали козлом, иди ментов вызвони!

- Ты никогда ничего не понимаешь, - плача закричала Настя. – Он специально наступил на ногу этому слону. Чтобы драку затеять! Чтобы ты ему помог! Чтобы вас обоих отбуцкали, а ты понял, что он мужик, а не в трамвае кошельки тырит. Если выживет, я сама ему морду начищу за эту драку! Иезуит хренов! А если б ты не упал, вас обоих угрохать могли!

- Ниии хрена себе! – потрясенно сказал Марат.

Я расслабился, согрелся. Башка еще гудела и судя по теплой струйке около левого уха, еще кровоточила. Но я глаз не открывал. Собирал максимум информации о противнике. Я – во вражеском тылу, сижу под столом генерального штаба, а меня из-под скатерки не видят! Какой кайф.

Настя снова завсхлипывала.

- Ниии хрена себе, - снова сказал Марат, но мягче.

Я ехал покачиваясь и чуть наваливаясь на теплый Настин бок. Мне стало уютно и хорошо, и совсем не хотелось слушать, разговаривать, что-то делать. Жалко, что все планы гитлеровской ставки не разведал, да и хрен с ними. Я уже понял, что мы не в катафалке и торжественные фальшивые речи откладываются. Это мы в такси, похоже?

Перед тем, как заснуть, я еще успел услышать растерянное бурчанье Марата: - И как мне его теперь называть? Батей, что ль?

Comments