Виктор Кононов - Исповедимы пути человека

  ( Записки удачника )


Как известно, ни один человек не застрахован от всяческих житейских неурядиц: успехов и неудач, тупиковых ситуаций и светлых прорывов в целеустремлённое завтра, подлых измен и гнусных предательств... Ну, как говорится, и так далее, список этот можно продолжать. Но я в настоящий момент хочу сказать о себе, как об удачливом человеке, а это — согласитесь — редкий тип человека — удачник!

Так что вы, уважаемые интеллектуалы, легко поймёте меня, поймёте мою исповедь, мои досужие заметки о днях сегодняшних, которые являются провозвестниками грядущих.» Однако, надо бы сперва сказать о своей родословной: кто я и откуда, и почему в свои шестьдесят два года я стал таким скептиком-аналитиком, ведь совсем недавно я был энергичным, удачлвым, деятельным человеком, оптимизм никогда не покидал меня, я верил в прогресс, в великое будущее своей страны, а теперь, увы!, я потерял эту веру и стал таким каков я есть — брюзгой и скептиком. Но не спешите обзывать меня пасквилянтом и дёгтемазом, я вовсе не из этой гнусной породы циников и оборотней, а их сегодня, как мы видим, развелось в неограниченном количестве во всех пластах нашего многослойного общества.

Бывают моменты, когда мне становится совсем худо, кажется, всякие силы покидают тебя, и тогда, чтобы немного возбудиться, поднять свой общий тонус, мои мысли приобретают некоторую ясность и чёткость я прихожу или приезжаю на велосипеде на это взморье и подолгу брожу по обрывисто-скалистому берегу или же сижу в укромной беседке и любуюсь морем, и слушаю монотонный шум волн внизу, под обрывистым берегом, а когда дует шальной ветер, то шум переходит в буйный ропот прибоя, отчего я возбуждаюсь ещё больше. Впрочем, впасть в такое состояние мне помогает небольшой допинг — две-три кружки пива, этого мне вполне достаточно. А пивко мне всегда подадут вон в том бистро с ярко-крикливой вывеской, как теперь наши новоявленные господа навострились называть всякую забегаловку или пивнушку.

Помню, лет 25 назад, ещё до развала СССР, это бистро именовалось проще — кафе; оно сложено из силикатного кирпича, с огромными стеклянными окнами (от крыши до цоколя,) и с такими же стеклянно-металлическими массивными дверями, ослепительно сверкающими на солнце своей сталью-нержавейкой. Но тогда всё это взморье и длинный, жёлто-песчаный пляж служили главной базой отдыха для простого трудового люда — сюда, со всего Дальнего Востока приезжали труженики фабрик, заводов, совхозов, леспромхозов и рыболовецких коллективов. Щитосборные домики и палатки напрокат мог приобрести любой гражданин за чисто символическую цену — и домик, и палатка были доступны всем. Но когда по приказу президента-выпивохи был расстрелян из танков Верховный Совет, разогнана 'КПСС, и власть захватили "новые русские" в малиновых пиджаках — вот тогда всё это взморье и пляж, и постройки стали принадлежать чубайсовским "прихватизаторам", и база отдыха превратилась в логово бандитско-денежных кланов, о чём сегодня, конечно, не принято упоминать, ведь сегодня для "свободной прессы" токе существуют всяческие табу, только они лицемерно замалчиваются...

Но буду все же придерживаться хоть немного хронологии моей личной жизни. Итак, я, Зацепин Антон Степанович, в некотором роде пролетарий; в далёком прошлом мы жили на Смоленщине, дед и бабушка были крестьянами, а их сын, мой отец, получив неполное среднее образование, стая работать железнодорожником-путейцвм в районном городке, здесь он встретил свою будущую жену — мою мать, она работала на молокозаводе, но приехала в райцентр из деревни, была она дочерью крестьянина-середняка, который попал по чьему-то доносу в списки подкулачников, а в те лихие времена участь этих бедолаг была общеизвестной...

Таким образом я представляю собою яркий тип неполноценного пролетария, ибо корни-то мои глубоко земельные, вдут от сохи... Однако, нет худа без добра. Советская власть после жесточайшей войны с фашизмом дала мне, полуголодному оборвышу, бесплатное среднее образование, а затем и высшее, тоже бесплатное, я закончил педагогический институт, но учительская стезя моя оборвалась из-за строптивого характера, не поладил я с директором школы, покинул этот начальный храм наук, подрабатывал сезонником в разных промышленных организациях, пока судьба не свела меня с одним партийным вельможей: стал я работать у него референтом, мой диплом и моя начитанность весьма импонировали ему — так я невольно оказался членом тогдашней партийной элиты. Но честно — оказался благодаря своим незаурядным способностям и умению подчиняться хозяину, зато без всяких протекций и без всякого там пресловутого блата. Вельможа сразу оценил меня как стоящего умственного субъекта. Отсюда и начались все мои жизненные удачи. Но если говорить сущую правду, то внешне я представляю собой весьма посредственный тип, чем-то напоминающий классического Акакия Акакиевича из гоголевской "Шинели": немного лысоват, немного рябоват, чуть повыше среднего роста, с морщинками около глаз и с кофейно-светлым загаром лица. Кстати, о лысоватости: поредевшие мои волосы чуточку курчавятся по затылку, возле ушей, а весь череп голый, и волосы слегка как бы седые, но скорее всего пепельные.

И вот я, Антон Зацепин, сижу сейчас в этой уютной беседке на краю обрыва, огороженного для безопасности подвыпившей публики турникетом из металлических труб, вымазанных синей краской, любуюсь морской далью, наслаждаюсь солнцем и ветерком, чувствую душевную раскрепощённость, на меня накатывают какие-то смутные сердечные порывы, и неясно ощущаю дерзость своих мыслей, нечто вроде гамлетовского "Быть или не быть?", и вдруг слышу ласково-приятный голосок:

Степаныч, как вы там один?! Вам принести ваше пиво?

Я оборачиваюсь и вижу: из бистро, из приоткрывшейся массивно-стеклянной двери, выходит черноволосая Ксюша в бело-кружевной наколке официантки, в голубом фирменном передничке, с заученной улыбкой на вишнёвых губах, с несколько озорным выражением её скуласто-бурятского личика и лучистым блеском карих глаз. Ах, милая славная буряточка!

Да, Ксюша, пожалуйста! — кричу я как можно бодрее, — с удовольствием выпью! У меня сегодня светлое настроение, я нынче в ударе! Да и время поджимает, скоро нам в обратный путь, если ты, Ксюша, собираешься допой!

Она улыбчиво кивает мне свой кружевной наколкой и уточняет:

Значит, кружку пива, и минут через десять-пятнадцать уходим, так?!

Да, Ксюша, пора и честь знать! Но, коль уж мы с тобой безлошадные, — смеюсь я, — то потопаем своими ножками по знакомой нашей дорожке!

Ах да! — восклицает она со смешком. — Я не забыла, что мы безлошадные! Ладно, бегу исполнять заказ.

И она скрывается за стеклянной дверью.

Тут надо сказать, как привередливая судьба свела нас, то есть меня, потрёпанного житьем-бытьем мужика, и эту молоденькую, миловидную девчушку, и как мы стали добрыми знакомыми. История эта, пожалуй, банальная. И Ксения, и я живём в пригороде, в пятиэтажке-"хрущевке, и в одном подъезде, я — на пятом этаже, Ксения — на третьем. Отсюда, от этого взморья до нашего дома полчаса ходьба, а на велосипеде этот путь я проделываю минут за десять. Но техника какая-никакая есть техника, совсем другой резон — прогуляться пешком, ибо всё кругом детально замечаешь, на всё смотришь возбужденным взглядом, всё понимаешь пронзительней, сердцем понимаешь, а на велосипеде (не говорю уже об автомобиле) всё вокруг тебя мелькает и уносится прочь, и ты узко не сердцем и душою воспринимаешь окружающий тебя мир, а словно бы протокольно фиксируешь увиденное на плёнку маленькой фотокамерой, вмонтированной в твой мозг и в твои глаза. Поэтому велосипедом я пользуюсь очень редко, и то лишь в том случае, когда у меня на душе "кошки царапают", и я хочу побыстрее уйти из своей однокомнатной "берлоги", уйти от своего одиночества и слегка оглушить себя пивком. Вот так Ксюша оказалась моим спутником. Это было в апреле, полгода назад, а теперь уже сентябрь, "унылая пора, очей очарованье". Однако, эта унылая пора вовсе не принуждает меня к унынию, а наоборот, как вот сейчас, я воспаряю свободным орлом "под сизы облака в горни выси" и даже замахиваюсь на гамлетовское "быть или не быть", то бишь тщусь решить извечную проблему бытия: в любых передрягах быть самим собою, не приспосабливаться ни к кому и ни к чему, не подличать., не размениваться на обыденку-суету, не скатываться на обывательскую дорожку... Я хочу честно разобраться: кто я есть сегодня, как выйти из проклятого русского тупика «что делать» в сегодняшнем нашем расколотом и расшатанном обществе? Ибо вопреки заверениям кремлёвских правителей, вопреки стараниям всевозможных СМИ, трубящих о единстве нации, мы сегодня разделены пропастью — по сю сторону малоимущие граждане, нищие, "дно", а по ту сторону – сверх богатые, "денежные мешки". Ведь никто не станет оспаривать истины, провозглашённой когда-то Поэтом, что нельзя запрячь в одну телегу коня и трепетную лань... Нельзя! Посему антагонизм в современном обществе неистребим. Олигарх не брат гражданину-середняку, первый покупает личный самолёт, а второй не может выехать из-за дороговизны билетов даже на похороны своих родителей, если эти люди живут в разных российских регионах, Такая вот она, распрекрасная наша действительность. Однако, у современных идеологов-глашатаев есть одна весьма искусно практикуемая тактика — бросать в малоимущие массы лозунги типа "играйте, рискуйте и будете пить шампанское" или же другой лозунг "хотите комфорта и счастья, а денег нет, тогда приходите в наш банк, он обеспечит вам кредит и беспроблемную жизнь". О том, что этот кредит впоследствии станет для вас петлей, об этом доброхоты-кредитодатели, разумеется, умалчивают. Конечно, лозунги эти немножко нагловатые, издевательские, но они нередко срабатывают — и доверчивая жертва в петле, и в газетах можно прочесть по этому поводу вот такой заголовок: счастливых людей становится больше.

Но вот мягко стукает стеклянная дверь. Я оглядываюсь. Ксюша осторожно шагает по узорчатой брусчатке, неся искристое пиво в тонком бокале из голубоватого стекла, (фирма!) наверняка Ксюша осторожничает по привычке, боясь оступиться и расплескать искристо-пенистый, хмельной напиток, поэтому её смуглая рука полусогнута в локте и напряжена до предела. Я тоже с преувеличенной осторожностью принимаю из маленькой, почти детской руки Ксюши бокал, подмигиваю ей и буркаю:

Иди одевайся. Я принесу бокал.

Она кивает и, по-детски размахивая руками в стороны от туловища, бежит в бистро переодеваться. Работа у неё посменная, двенадцатичасовая, с 8 утра до 20 вечера, одну неделю — дневная смена, другую — ночная. Ксения жаловалась мне, что очень тяжело так работать, особенно ночью. Был другой график, трёхсменный, по 8 часов и, конечно, зарплата у обслуги (есть тут и свои "вышибалы", и охранники, и уборщицы) сократилась почти наполовину и, волей-неволей пришлось согласиться па двухсменку. Хозяин бистро — армянин, Ксюша говорит, что официанты прозвали его Гамбургером. Я видел этого человека: он смугло-чёрен, волосат, как дикарь, волосы у него растут деке из ушей и ноздрей чёрными пучками, и только белки глаз свирепо посверкивают, в телосложением он напоминает жирную, многопудовую бабу с отвислым брюхом, поэтому всегда носит подтяжки, ибо никакой ремень не охватит этакой туши.

Я медленно выцеживаю сквозь зубы ядрёный напиток и, естественно, мигом хмелею, так как новая порция пивного алкоголя ударяет по «старым дрожжам». Нет, я не пропойца, но изредка, особенно по субботам и воскресеньям, люблю вот так слегка захмелеть, посидеть в этой беседке и поразмышлять о прошлом, настоящем и будущем. Мой взгляд упирается в ярко-осеннюю голубизну неба над горбатой сопкой, сплошь поросшей низкорослым дубняком, липками и лещиной с порыжелой листвой; там и сям среда этой рыжей поросли попадаются белоствольные березки с лимонной листвой и кое-где мелколистный клён прямо-таки пылает ярко-малиновым светом. Красота неописуемая, хотя солнце уже скрылось за сопкой и тонкий, синеватый туманец едва наметился длинной полосой у самого подножия. Ощутимо похолодало, но на мне куртка из кожзаменителя с подкладкой из какой-то курчаво-бурой овчинки, и мне тепло и уютно сидеть здесь, даже уходить не хочется. Да и на моей лысине тёплая, толстая кепка-блин.

Из бистро выскакивает Ксюша, одетая, по её выражению, по-походному; на ней спортивный зелёный костюм, новые кеды и короткий бежевый плащик с погончиками и широким поясом с никелированной пряжкой и виде огромной буквы "Д" со всякими завитушками. Волосы у Ксении разделены ровным проборчиком и свисают, закрывая уши и щеки, как два иссиня-чёрных вороновых :крыла. Она подбегает ко мне, забирает пустой бокал, на ходу поясняет: "Гамбургер ворчит, .мол, зачем я бокалы выношу" и относит эту голубую посудинку в буфет.

Немного погодя, мы спускаемся с каменистой горки к асфальтированному шоссе, к автобусной остановке под гофрированной крышей кирпичного цвета, выходим на обочину шоссе и шагаем по направлению к дому. Автобус ходит сюда через каждые полчаса, но я знаю, что Ксюша ждать его не будет — она тоже любит пешие прогулки. Чем не отдых после трудового дня? Раньше, до нашего знакомства, она ездила не работу и с работы только па автобусе. Но тут есть резон рассказать о той причине, которая так круто изменила размеренный Ксюшин распорядок, и случилась эта оказия как раз в апреле, после чего Ксюша поневоле стала моим спутником и очень привязалась ко мне. Не скрою: эта привязанность мне была по душе, ибо я не стал чувствовать так остро своё одиночество, ведь все мои родные и близкие (жена Катя, дочь Алёнка и пасынок Ромка) покинули меня по разным причинам... Но об этом периоде моей жизни надо говорить пообстоятельнее, что я и сделаю потом, а сейчас о злосчастном апреле...

В пригороде, где ми живём., автобусная остановка находится несколько отдаленно от нашей "хрущёвки», и минут десять нам приходится

добираешься закоулками до своего жилья. И вот апрельским вечером возвращалась Ксюша с работы, по спеша шла переулком от остановки к дому, и вдруг. Ах, ото треклятое классическое "вдруг"! Да, да, именно так! Натуральная детективщина. Слышит Ксюша сзади чьи-то торопливые шаги, резко оборачивается и — Ужас! — видит подвыпившего типа в кожаном пальто, в чёрных очках и черной шляпе. Тип этот показался испуганной девушке подозрительным (маньяк, насильник, убийца?!), а он, вихляясь, прёт прямо на неё и полухриплым басом бубнит, выдавая свой стопроцентный кавказский акцент: «Уважаемый девушка, эта есть пэрэулок Дэмьяна Бэдного?" Не помня себя, не чуя под собой ног, рванулась Ксюша с места в карьер, как молодая кобылка — до дома оставались считанные метры; как она заскочила в подъезд — помнит смутно, но говорила, что сердце толчками билось где-то в глотке, а ноги сделались ватными и совсем отказывались ей служить. Она плюхнулась на затоптанную ступеньку бетонной лестницы и заплакала. Тут ее и застала соседка но площадке, возвращавшаяся из магазина, и довела до квартир. На все расы-опросы соседки уклончиво отвечала, дескать, ногу подвернула и присела, а теперь боль немного утихла. И, поднимаясь но лестнице на свой третий этаж, нарочно прихрамывала.

А когда выяснилось, что мы близкие соседи, что я обитаю на пятом этаже в однокомнатной квартирке, а Ксения живёт на третьем в трехкомнатной то я уже при любом удобном случае считал своим долгом оберегать эту девчурку от всяческих житейских мерзостей (мне она немножко напоминала мою дочь Алёнку), и так мало-помалу мы очень привыкли друг к другу. Постепенно я узнал от Ксюши, что их три сестры: она — средняя, младшая Олеся ходит в девятый класс, а старшая Марина замужем за бизнесменом, но этот делец, по словам Ксюши, деспотичен, ревнив, хваток по-бульдожьи, имеет авто, джип новейшей марки, шикарную квартиру в центре города, но самое поразительное — он жаден, его жадность неутолима, и мелочен, как ни странно, до самого паршивого крохоборства. Мать Ксюши — русская, отец — бурят.

Никуда не торопясь и как бы прогуливаясь, мы идём с Ксенией по обочине шоссе, любуемся чудесными красками осеннего леса и почти не разговариваем, мы чутьём угадываем наше обоюдное хорошее настроение, и только изредка, завидев особенно нарядное дерево с ярко-желтой крупной листвой (от этой желтизны исходит этакий отсвет) и этот отсвет окрашивает желтоватым даже соседние деревья; Ксюша замедляет шаги, указывает рукой на дерево и спрашивает:

Антон Степанович, а это что, ясень?

Нет, это амурский бархат.

А вот то, пихта?

Нет, лиственница, она еще не пожелтела. Пихта зелёная, она и зимой такая. А лиственница вся осыплется и в морозы будет стоять голенькая.

Ну, а это, кажется, осинка? — показывает она на стройный серо-зеленоватый ствол с мелкими жёлто-шафранными листочками, похожими не трепещущие пятачки.

Да, это осина, вечно дрожащая. Заметь: ни ветерка, тишь, а её округлые листья трепыхаются. Поэтому и говорят, мол, чего дрожишь, как осиновый лист?

Да, очень странно, — задумчиво роняет Ксюша.

По сторонам шоссе этот смешанный лес не похож на настоящую тайгу, но сходство довольно большое, и лес, за подлесок (дубки, боярышник, мелкий клён остролистый, берёзки, лиственница) тянутся поредевшей живописной порослью почти до нашего пригорода и вплотную до остановки. Тут, натужно газуя и обдавая нас бензиновой вонью, мимо проползает автобус, переполненный людьми. Даже сквозь окна мы видим его перегруженность.

Как хорошо, что нас там нет, — кивает Ксения на автобус, искоса поглядывая на меня.

Я замечаю на её озоровато-девичьем, смуглом личике самодовольную усмешку; и торопливо, как-то невпопад она вдруг интересуется:

Антон Степанович, а вы завтра в нашем заведении будете?

Я не готов к ответу и поэтому говорю с запинками:

Тэк-с, мгм… Сегодня суббота, завтра, воскресенье, тэк-с, надо подумать. Возможно, и приду. А может быть, э-ээ... Знаешь, Ксюша, это уж какой стих на меня найдет…

Приходите. Я своих пирожков с капустой принесу.

Капуста? Отлично! А я вяленой корюшки прихвачу, первосортной, сахалинской!

Мы переглядываемся и улыбаемся. Получасовая наша прогулка заканчивается — вот уже видны пятиэтажки нашего пригорода. Кстати, об этих "хрущёвках", о которых так любят нынче позубоскалить всякие говоруны: и болтуны-телеведушие, и чмновники-демагоги, и всякие борзописцы-дёгтемазы, и прочие пачкуны нашей отечественной истории, Вот, дескать, коммунисты тогда в шестидесятые годы прошлого вена, дабы облегчить вопрос с жильём, ввели повсеместное, плановое строительство этих пятиэтажек — быстро, экономично и относительно комфортно — и за короткий срок поналепили этих "хрущёвок", а теперь они только "засоряют" городской пейзаж и выглядят нелепо на фоне нынешних дорогостоящих коттеджей и высотных многоэтажек. Допустим. Но зато тогда милли-оны советских людей переселились из трущобных жилищ и бараков в бесплатные, новые квартиры. Да и квартплата в советскую эпоху была мизерной. Миллионы тружеников в бесплатном жилье! Я же очевидец, свидетель тогдашних событий. Как говорится, одним ударом было "убито три зайца": квартиры, молодые семьи, скачок рождаемости. И по сой день эти недолговечные "хрущёвки" являются основным жильем для большинства граждан, а ведь мы уже шагнули в двадцать первый век, но советские пятиэтажки стоят... А что же сегодня, как господа-капиталисты решают жилищный вопрос и демографию? А так: бери, в банке кредит, залезай в долговое бремя и получай люкс-квартиру за три миллиона рубликов! Шикарно, рамах! Но какой честный труженик ( не вор, не хапуга, не жулик-проныра), получающий в месяц, допустим, 30 тысяч может приобрести такую шикарную жилплощадь? В этом-то и вся соль, господа, в этом весь секрет: нет работы, негде жить молодожёнам, посему число разводов растёт, низкая рождаемость, отсюда я семейные конфликты и драмы, и великое множество уголовных дел. Выходит, круг замкнулся? Я не читал "Божественной комедии" Дайте Алигьери , но, кажется, именно оттуда пошла гулять по свету эта невесёлая фраза «девять кругов Дантова ада»

Так вот, если это так э то в каком же кругу находимся сегодня мы, россияне, в предпоследнем восьмом или уже в девятом? Вопрос вовсе не праздный, если учесть, что сегодня этой религиозной чертовщиной с уклоном в самую дикую мистику стало полным-полно в нашей жизни, одних только разных сектантов-фанатиков размножилось чудовищное количество, и каждая секта исповедует своё "евангелие", свой Армагеддон… Есть от чего свихнуться нормальному человеку. Воскресла забытая вера в загробную жизнь. Это вполне объяснимо: коль сейчас, в эти твои земные дни все худо и ты не живешь, а существуешь в великой нужде, то укрепись слепой верой и всегда помни — в запредельном, потустороннем мире тебя ожидает райское блаженство. А уж о "конце света" вовсю трубят почти все СМИ, особенно в этом преуспели хвастливые я чванливые янки; у них налажено серийное производство этих фильмов-ужасов, этих хичкоковских ужастиков, уж так им правится показывать запуганным обывателям подобные "светопреставления", что хлебом не корми — дай очередную порцию чуткой развлекаловки. И при этом с восторгом подсчитывают сколько миллионов долларов нахватал в прокате такой-то ''ужастик". А сколько холодах душ охмурено этой поганой развлекухой — капиталистам "по барабану*, как они любят изъясняться.

Я и Ксения заходим в наш подъезд, и мы расстаёмся; я неуверенно бормочу па прощание» мол, утро вечера мудренее, если ничто не помешает мне, то я наверняка загляну завтра в бистро, а сейчас — спать!

Однако, оказавшись один-одинёшенек в своей однокомнатной "берложке", я почувствовал какую-то смутную тревогу — нет, не уснуть, по-видимому, мне, что-то томит меня, точит... Но что?

Последствия пивного допинга? Нет, голова моя ясна, память работает чётко, без сбоев и провалов… Ага, заварю-ка я чайку, зеленого, душистого, испробованного. Иду в тесную свою кухоньку, зажигаю газ, ставлю чайник, сажусь на табуретку и жду. Я не курю, а говорят, что сигарета снимает якобы усталость, помогает сосредоточиться, то да сё... А по моему разумению — все это хитроватая уловка. Никотин — отрава, наркотик, какой он помощник усталому организму? Бот и Ксюша некурящая. Мне это вспомнилось потому, что однажды я полюбопытствовал, дескать, Ксюша, ты не подвержена этой дурманной привычке, и меня, конечно, это очень удивляет, так как почти девяносто процентов наших граждан дымят сигаретам вовсю: и школьники, и студенты, и молодые мамы, и сами врачи, проповедующие здоровый образ жизни... Мои рассуждения Ксюша прервала неожиданным признанием, мол, она даже запаха курева не переносит, хотя её отец — заядлый курильщик, и даже Олеся — девятиклассница наверняка тайком покуривает, иногда от неё попахивает табачным душком. Тогда я поинтересовался: а как же на рабочем месте, в этом злачном бистро, там ведь полно курильщиков? Ксения отшутилась, что она уже "обкуренная", к ней не пристаёт никакая зараза, к тому ко Гамбургер настрого запретил курить за столиками, и в бистро для любителей подымить есть специальная курилка.

Чайник засвистел. Я заварил чай и накрыл кофейник полотенцем — пусть настоится, чтобы подушистее сделался.

Расхаживая по комнатушке и поглядывая на окна, я заметил над верхушками деревьев полную, багровую луну; уже стемнело и, потушив свет, я стал наблюдать за луной — она двигалась медленно, со скоростью минутной стрелки, и поднималась над лесом всё вше и выше. Иногда я люблю так сумерничать; самые неожиданные и противоречивые мысли лезут В голову, сейчас, например, вспомнив Ксюшу, я вдруг переключился на свою дочь Аленку, как она там, в далёкой Германии, почему так долго нет ответа на моё последнее письмо, которое я писал ещё в середине лета? Когда, по словам нашего гениального поэта, "свобода взметнулась неистово", и в стране начался великий передел собственности, и многие россияне рванули в заграницу, полагая наверняка, что там сыплется майна небесная, вот тогда я моя Алёнка, стройная, белокурая барышня с университетским образованием, познакомилась с одним доловим немцем, неким Гансом Штюрмером, они поженились и уехали в Германию к его родителям. Сперва Алёнка писала о прелестях и новизне зарубежной жизни, а потом восторженный тон писем поблёк, и вот уже более двух месяцев от Алёнки никакой весточки. Она напоминает мне Ксюшу, такая же доверчивая, скромная, непосредственная, только Алёна, постарше Ксюши и повыше ростом, и страстная читательница; нашу домашнюю библиотечку она перечитала дважды особенно — любимые книги, это уже мои корни, моя привычка — по два, а то и по три раза перечитывать отдельных авторов, в основном, конечно, это классики. И коль уж я коснулся этой темы, то с великим сожалением могу засвидетельствовать: да, совсем недавно наша огромная держава была самой читающей страной в мире, в книжных магазинах художественная литература раскупалась мгновенно, иные книги талантливейших писателей можно было достать только по всемогущему блату, на книги читатели не жалели никаких денег... А сегодня? Подлинную, высокохудожественную литературу заменили ходкие детективы с криминально-сексуальным уклоном, сочинённые ремесленниками ради звонкой монеты, высокий художественный вкус настолько снизился, что это уже сказывается на общем культурном уровне нации... Как ни крути — это уже общенациональная беда. Бродский в Нобелевской лекции, прочитанной ещё в 1987 году (до развала СССР оставалось несколько лет) назвал не чтение наиболее тяжким преступлением человека против самого себя. Но как не читающих нынче россиян (к тому же молодых!) превратить в читающих? Не от скуки ради читающих, не для разгадывания кроссвордов, не для выполнения школьных и студенческих программ, а для того, чтобы остаться Человеком и уберечь от деградации себя, детей, внуков и страну в целом. Серьезность проблемы очевидна. Бродский встревожился ещё когда Россия была, как говорится, впереди планеты всей по уровню массового чтения, а что бы сказал поэт сегодня, когда книгу уже заменил интернет? Сегодня ученики и студенты, разрушая и без того своё хилое здоровье, сидят перед компьютерами, перед игровыми автоматами, живое общение заменили мобильниками... Да что говорить! Каждый мечтает иметь автомобиль! А сколько бед от этого сплошного автомобилизма: загазованность городов, километровые пробки, нервозность, гиподинамия... Катастрофы! Мм погружаемся во тьму, ходим по краю пропасти, а назойливая и крикливая реклама толкает людей всё ближе и ближе к пропасти... Но никто из правящей верхушки не бьёт в сторожевой тревожный колокол.

Я смотрю на луну и от тоски от смутной тревоги мне хочется завыть по-звериному на это ночное светило. Ладно, Зацепин, успокойся, помнишь: нам, мол, думать неча, пусть думают вожди... Лучше пойди попей чайку. Я ухмыляюсь, включаю свет, налипаю в фарфоровую чашку (Катин подарок на мой день рождения) душистого напитка бее сахара и начинаю своё чаепитие, почти ритуальное, как у восточных народов, пью маленькими глотками, смакую, вдыхаю приятно душистую влагу и мало-помалу настраиваю себя на бодрый лад. Так, о чём же я думал? Ага, книги, Алёнка... Вот по этой части (чтение) Ксения полная противоположность моей дочери — ничего не читает буряточка или почти ничего, кроме этой рыночно бездарной продукции, этой серой халтуры типа женских романов всяких там улицких-донцовых, расплодившихся сегодня подобно ядовитым сорнякам — ведь почва-то хорошо подготовлена, богато "удобрена" новейшими идеологами от капитала. Теперь нам всё позволено, миром правит только дикий инстинкт, секс, стремление к обогащению и размножению... Ну, и так далее. И вот такие девчонки, как добрая моя буряточка, вчерашняя гимназистка, воспитываются на подобных "романах" и на телесериалах-дешёвках известного сорта, где все персонажи стереотипны, сфабрикованы на одну колодку, и в итоге все телеканалы забиты этой гнусной продукцией – тотальным криминалом! Впрочем, воспитываются не то слово, скорее — развращаются. Постепенно, исподтишка, по капельке, но ведь капля долбит гранит.

Я снова гашу свет — в окно льётся косой луч тускловато-багрового лунного света и озаряет мою кухоньку.

Очень хорошо, буду продолжать сумерничать, прихлёбывать чай и размышлять о всяких неурядицах и редких удачах нашего житья-бытья, как любил когда-то пошучивать мой задушевный приятель Артём; с ним мы учились в пединституте, а потом, когда в стране началась всяческие ломки-переделки и ретивые реформаторы стали разрушать фундамент (ломать не строить...) государства-гиганта, тогда-то мой дружок Артём и подался в коммерцию, стал боссом в какой-то фирме, затем или круто проворовался или кому-то стал поперек пути — и лежит теперь под могильным камнем, сослуживцы-фирмачи помогли ему обрести вечный покой и загробное блаженство. Так вот именно Артём назвал меня удачливым человеком. Не знаю, действительно ли я удачливый, по нередко удача сопутствовала мне в моих жизненных перипетиях. Началом этих удач считаю свою работу, когда я стал референтом у партийного вельможи. Когда ми сошлась с Катей, то попервости ютились в общаге для молодожёнов и считали это нашей большой удачей — иметь хоть небольшой, по свой угол. Катя работала старшей медсестрой в городской поликлинике, у неё от первого мужа-дебошира уже был двухгодовалый Ромка, а через год у нас родилась Алёнка. Жили мы с Катей ладно и мирно. Однажды её подруга пригласила нас на овей день рождения, и эта подруга свела меня с моим будущим начальником — он подыскивал себе грамотного работника с высшим образованием Это была моя первая крупная удача. Я сразу показал себя расторопным, исполнительным, толковым человеком, а главное — моя начитанность и широкий кругозор очень импонировали моему хозяину, своим друзьям и товарищам он обычно хвастался: мой Зацепин — ходячая энциклопедия, всех за пояс заткнёт по этой части... Вскоре мне подвернулась вторая крупная удача — мой всемогущий аппаратчик выхлопотал мне трехкомнатную квартиру в центре города, в престижном районе. И зажили мы с Катей припеваючи, и длился наш счастливый брачный союз пятнадцать лет. За этот срок, я ещё испытал несколько удачливых "зигзагов" в своей жизни, раза три ездил по бесплатной путевке В санатории-здравницы, а потом мы с Катей побивали в Болгарии и тоже по бесплатной путёвке, и опять же благодаря хлопотам моего хозяина. И тут грянула эта перестройка-ломка, страну залихорадило, И народные остряки-фольклористы сразу же продёрнули этот социально-политический сдвиг В едких куплетах-частушках:

По России мчится тройка:

Мишка, Райка, перестройка!

Каких "дров наломала" эта перестройка в стране — теперь уже общеизвестно.

А тут вскорости ельцинская команда с этими гайдаровцами и чубайсовцами завладела всеми государственными постами, и новый виток криминального беспредела накрыл уже и без того расшатанную страну.

Вот тогда, в 2000 году, и не стало моего приятеля Артёма; поползли слухи, о том, что ему помогли «уйти на вечный покой» его конкуренты по бизнесу — на корпоративной вечеринке кто-то подсыпал в бокал с шампанским какого-то ядовитого зелья... Однако, несмотря на вскрытие трупа и обнаружение смертельного вещества, уголовное дело не было возбуждено — многотысячные долларовые подкупы должностных лиц уже широко входили в практику. В это же время начала меркнуть и моя удачливая звезда. Во-первых, уехала Алёна со своим Гансом, во-вторых, мой пасынок Роман возмужал, из худощавого и высокого парня превратился в крепкого, натренированного молодца (посещал слортсекцию) и устроился в ночной клуб охранником, в-третьих, у нас с Катей начались нелады... В придачу ко всем этим неурядицам подоспела самая тяжкая — я лишился высокооплачиваемой работы, ибо мой партийный вельможа сразу перебежал в стаи либералов-демократов и бросил им на стол свой партбилет, то есть предал компартию, как только президентский бульдозер стал хоронить социализм и все его достижения. Дальше — больше. Катя стала поговаривать о размене квартиры и даже о разводе. Дав меня ото было равносильно улару ножом в спину. Не знаю, то ли у Кати завелся любовник, то ли забугорный душок сексреволюции подул растлевающе на наших женщин и девчат, то ли она до одури насмотрелась по телеящику эротики, где половые акты стали показывать в полной натуре... Ну а как же, ведь это же цивилизованное загранпросвещение! Наши, мол, русские, так не умеют, не доросли ещё. Ах, какое холуйское свинство! В общем, сначала мы разменяли квартиру: мне досталась эта однокомнатная в пятиэтажке, в пригороде, а двухкомнатная в центре города — Кате и Роману. Затем последовал развод. Я не противился этому. Зачем брыкаться, что-то доказывать, скулить, зачем? Если уж ситуация такая созрела, если уж инициатором такого нелепого шага стала сама жена, значит, смело руби концы, не ной, но ползай на коленях, не уподобляйся этакой жалкой, дрожащей твари.

И опять тоска одиночества и своей заброшенности торкнулась В мою душу, опять я стал наблюдать за луной — она уже поднялась над лесом довольно высокой её багровость сменилась ярким, чистым лунным светом, каким она обычно светит в холодные осенние и зимние ночи, Не включая света, я вышел из кухни и направился к балконной двери; отворив её, я очутился на балконе и залюбовался лунным пейзажем нашего двора с детской площадкой под деревьями: качели, лесенки, жестяные горки, песочницы и… Что это так сверкает при луне у нашего подъезда? Ба, автомобиль стального цвета! И я узнаю джип новейшей марки, он частенько тут стоит, а принадлежит мужу Марины, этому коммерсанту-дельцу, о жадности которого простодушная Ксюша рассказывала мне уморительные истории — он, например, занашивает носки донельзя, уже дыра на даре, а он всё заставляет Марину штопать эту ветошь… Да-да, это вам не тот киношный богач-деляга, который вешает на шею своей бедной избраннице бриллианты. Такие сверхщедрые богачи, благодетели и филантропы,, одаряющие своими щедротами бедных, сирых, убогих — приятная ложь, лубок, сказочка для легковерных, дескать, вот какие бескорыстные и человеколюбивые эти олигархи. Ага, держи карман шире!

И вот хлопает дверь в подъезде, слышан голоса, мужчина и женщина подходят к машине, Я настораживаюсь. Ну, конечно, это владелец джипа и сама Марина; слышен хрипловатый мужской бас, хорошо слышны его хрипловатые, требовательные нотки:

Повторяю ещё раз: эти серьги я подарил тебе! Зачем ты отдала их сестре?

У меня есть серёжки, хватит. Я не новогодняя ёлка с игрушками-камушками. А то будешь попрекать, я дал тебе, я подарил, я себе отказываю…

Дверцы автомобиля хлопнули. — голоса замолкли. Затарахтел мотор, зажглись фары, джип тронулся с места, Итак, я невольно стал свидетелем короткого семейного конфликта. Из-за чего? Из-за того, что мы, бывшее советские граждане называли однозначно: мещанское, ненасытное потребительство, оголтелый вещизм... Теперь же эта "прожорливая" страсть уже не клеймится знаком минус, а наоборот, выпячивается со знаком плюс. Мелкие конфликты, нередко кончающиеся уголовщиной, ставя нынче почти нормой нашего быта, нашего образа жизни, подогнанного под заокеанские образцы... Все суды завалены такими уголовными делами. Достижения, блин! И все эти дела порождены одним всепожирающим монстром: драгоценные камушки, золотые вещицы, квартиры, машины, земельные участки, бешеные деньги… Вот она, алчная пасть мамоны! Граждане, дельцы, правители, вы попрали библейскую заповедь: не собирайте себе сокровищ на земле, ибо это есть прах и пепел, не служите двум господам — Богу и мамоне... Воистину так: нынче повсюду понастроили храмов, двери церквей открыты всем, целая армия священников двинулась в школы, в гимназии, в тюрьмы и колонии для подростков и женщин, но — увы! — преступность продолжает расти, нравственность на нуле, зато усиленно поклоняются всё тому же богу — доллару! Тяжкий вздох вырывается из моей груди, я безнадёжно машу рукой и ухожу с балкона.

Ладно, буду рассуждать во имя правды, хочу быть честным, беспристрастным, объективным» Вот мне шестьдесят с хвостиком, при социализме я прожил тридцать сознательных лет (десять опускаю — детство) значит, целых сорок лет жил я в другом мире и уже скоро двадцать лет живу в этом ново-старом капитализме; стало быть, уже имею право сравнивать два государственных строя, выпавших на долю нашего поколения, и отныне буду судить обо всём только с этих позиций. Уж не обессудьте, уважаемые оппоненты, но я смело поднимаю знамя своей правды.

Сентябрь стоит сухой, золотой, точно расписной сказочный теремок над яркой голубизной бездонного неба с растянувшейся отарой бело-курчавых осенних облаков до самого горизонта. Какая прозрачность холодноватого полудня, какой простор в поредевшем лесу, как упоителен запах увядшей, багряно-желтой листвы! Он мне кажется каким-то пряно-винным, будто вдруг откупорили бочки с вином трёхсотлетней давности. Не торопясь, вальяжно, как бы прогуливаясь, иду по обочине шоссе, наслаждаюсь тишиной, покоем, красками осеннего леса. Мимо, ревя мотором, проползает автобус. Опять пассажиров полным-полно. Любопытные рожи едущих обращены ко мне, мол, что за ненормальный шлёпает один по дороге? А я считаю их ненормальными, разумеется, только тех, кто ленится пройтись от нашего пригорода до взморья. Это же какой дубовой орясиной надо быть, чтобы лишать себя такой радости побыть наедине с природой! Моё благословенное и трижды клятое одиночество, приветствую тебя! Ещё до развода с Катей я был убежден, что нет ничего страшнее одиночества, ибо и начитан был, и наслышан о людях безнадежно одиноких, которые под прессом своего одинокого прозябания едва ли не рассудка лишались, а уж о невыносимости такого душевного состояния и говорить не стоит. Таково было моё поверхностное убеждение. Но вот отныне... Да здравствует одиночество! Вдруг моё внимание отвлёк стук дятла. Я оглянулся по сторонам. На душисто-усохшем тополе с обломанной вершиной сидел пёстрый с красной грудкой дятел и так рьяно трудился, что мелкие кусочки коры и тополиной трухи сыпались вниз заметным, пыльным ручейком. Откуда ни возьмись и любопытная сойка пролетела между деревьям с пожухло желтой листвой, и две болтливые сороки застрекотали около тополя-инвалида, пугая дятла своим резким стрекотанием. И дятел внезапно, наверняка возмутившись поведением совок, перепорхнул на другое дерево. Я восхищённым взглядом наблюдал за поведением птиц и мимовольно подумал, дескать, их-то вот не тревожит никакое одиночество, а человек вечно озабочен то своей одинокостью, то обременён семейными узами, то опутал себя бракоразводными проблемами.

Лес сменился подлеском и кустарником. Вдали уже мелькнула синяя полоса моря, а вон там, справа от шоссе, на скалистой горке виднеется и бистро. Видимо Ксюша уже решила, что я не приду, ведь уже поддень, но я верен своему слову, в руках у меня пакет с первосортной, вяленой корюшкой икрянкой. Я не гурман, но икра вяленой корюшки для меня натуральный деликатес, впрочем, я ведь несу её только ради Ксюши, она эту икру обожает, И вот я умственно прикидываю план: в бистро не пойду, чтобы хозяин-Гамбургер не ворчал на Ксению (мол, бокалы с пивом выносит в беседку какому-то выпивохе), нет, сегодня я поступлю иначе: сейчас возьму в киоске две бутылки пива и пойду на своё место возле бистро, в излюбленную беседку. Около автобусной остановки есть киоск со всевозможной коллекцией пивного зелья, днём и ночью заходи любой и затаривайся в любом количестве. А как же проповедуемый здоровый образ жизни, как же быть с разными мерами борьбы с алкогольной отравой? На мой взгляд, бесполезной борьбы, ибо новое поколение уже полностью во власти этого дурмана плюс наркотики. Точно так же, как сплошное курение одурманивает массы, так и алкоголь всевозможных видов продолжает убивать всё новые и новые слои россиян, но хуже всего — молодых, подростков, и детей.

И вот я у киоска, затариваюсь, оглядываюсь на шумных пассажиров и неторопливо, этак нога за ногу, одолеваю некрутой подъём на знакомую горку, к этому разгуляй-притону под иноземным названием. Чуточку запыхавшись, я достигаю своего любимого места — беседки, прячу в уголочке две бутылки пива, осмотрительно озираюсь и устремляюсь в бистро, сияющее на солнце своими огромными, стеклянно-стальными окнами, ныне прочно зарешечёнными — тоже вот отличительный знак времени! Кругом и везде закреплены стальные решётки. Молодым, выросшим при нынешнем режиме, совсем не понять, что в недавнем прошлом никаких решёток на любом здании по было, за исключением лагерных построек.

Захожу в бистро к вижу Ксению в обычном овеем уборе: бело-кружевной колпачок па чёрных волосах, голубой фартучек, в руках — поднос с рюмками, бокалами и какой-то снедью, а на скуласто-смуглом личике милая смущённая улыбка. Я приветливо киваю Ксюше, отдаю ей пакетик с корюшкой и шепчу, что пиво мне не нужно, у меня всё есть, я буду сидеть в беседке, отдыхать, у меня сегодня бодрое настроение... Она быстренько суёт мне в руки маленький свёрток и громко шепчет: «Пирожки!»

Я благодарю её и удаляюсь из бистро, подальше от хмельной и галдящей публики, чтобы не попасться на глаза хозяину.

И долго сижу я в беседке, потягиваю пивко, закусываю вкусными пирожками с капустой, корюшкой, гляжу с обрыва на сверкающую синь моря, прищуриваюсь, точно кот на мартовское солнышко, и мне хорошо, покойно, думы текут какие-то вялые, того и гляди задремлю здесь... Взглядываю на часы. Ого, уже перевалило за поддень, уже четыре часа! Вдруг я спохватываюсь — ко мне подбегает Ксюша. Что такое? Оказывается, какие-то отморозки бандитского пила вдвоём «пасут» её уже часа дна, пьяные, наглые, говорят всякие гадости... И так далее. Я заверяю Ксюшу, что одну её не оставлю, дождусь конца смены и мы спокойненько пойдём домой.

По ее весёлым глазам с лучистым блеском догадываюсь — девочка довольна моим ответом. Она убегает, а я встаю и начинаю бродить по отвесному обрыву, восхищённым взглядом окидывая дымчато-синеватую даль моря. И у меня постепенно начинает созревать вполне реальный план: надо проучить этих двух типов не сегодня, так завтра, в ближайшие дни, пока не случилась с Ксюшей какая-нибудь беда... Ведь сейчас этих насильников и убийц расплодилось подобно роду тараканьему.

Какой-нибудь отморозок-извращенец насилует и убивает девушку или молодую женщину, а ему дают всего-то десять лет. Как же, гуманность, справедливость, мораторий на казнь, то да сё... У нас ведь нынче не суды, а судилища, которые, как ни поразительно, еще и по телевидению показывают. Наймут адвоката за многие-многие тысячи, и он начинает нести свою адвокатскую ахинею-словоблудие, дабы отработать эти тысячи и хоть немного обелить убийцу. И такая вот "защита" очень часто срабатывает безотказно. И комментируют это так: самый справедливый федеральный судья такой-то...

Я плююсь, тихонько матерюсь, негодование жжёт меня, но... российский справедливый Уголовные Кодекс! Поневоле завопишь: а судьи кто-то!?. Ладно, мой план прост: сегодня же позвоню по мобильнику своему пасынку Роману, чтобы он в любой день, но лучше в субботу или воскресенье, приехал ко мне на весь день — есть важное дело. Ромка не откажет, у нас с ним отношения свойские, надёжно-положительные. Он и мобильник мне подарил, и травматический пистолет, и однажды намекнул: "Батя, а может желаешь иметь Макарыча? Достану..." То есть он предложил мне настоящий боевой пистолет Макарова! Я отказался. Мы посмеялись и забыли про всякие пис-толеты. Теперь, если Ромка в ближайшие дни приедет ко мне, то мы с ним придём в это бистро. И если эти два типа будут там мельтешить, то они обязательно увидят Романа, увидят его громадный рост, пудовые кулаки, квадратную грудь и лицо "терминатора". Думаю, это подействует на этих наглецов отрезвляюще. И потом, я лично сам видел однажды, стал свидетелем бойцовской хватав Романа, когда он расшвырял по углам троих борзых молодчиков, которые хотели кулаками доказать свою правоту... Во всяком случае мы ничего не теряем. Должны же мы как-то сами защищаться от подонков, если это государство не может обуздать беззаконие и преступность. И тут мне сразу вспоминается обличительная передача по телеящику ведущего Каневского "Преступления эпохи социализма", мол, вот в какие жуткие времена жили... Да, жутковатая реальность,, но это были редкие случаи по всему великому Союзу, а нынче? В эпоху воровского капитала и криминально-бандитских кланов такие преступления стали уже обычным явлением вашей затурканной жизни. Ежедневные заказные убийства, крупные ограбления банков, бытовые кражи, мошенничество, изнасилования малолетних, убийство пенсионеров из-за квартир и даже из-за "гробовых" жалких деньжат. Ну, и что же дальше? Э-э нет, милостивые господа-чиновники, увольте… ваш этот "кодекс" только на руку всяким мерзавцам и прохиндеям. Нынешняя "распрекрасная жизнюшка", которую вы так пышно рекламируете по этому идиотскому телеящику, совсем не похожа на обыденное паше выживание В условиях постоянного страха за свою жизнь, в условиях тотального криминала.

Долго ещё бродил я по обрывистому берегу, детально обдумывая свой план, пока наконец солнце не спряталось за сопку, нарядно окропленную чудесными осенними красками, будто какой-то добрый волшебник большой кистью наляпал по склону разной цветной акварелью. Но солнышко закатилось за сопку — краски потускнели. Я опять взглянул на часы. Ба, да ведь Ксюшина смена уже заканчивается. Значит, мне пора.

Возвращались мы обычным своим путём и шли, как всегда потихоньку, наслаждаясь свежим осеннее-ясным воздухом, тишиной, стрекотанием сорок, треньканьем синиц и стуком дятла-работяги. Я подробно рассказал Ксении о своём плане. Ока сразу заметно успокоилась, а то ведь всё время оглядывалась, заметно беспокоилась, пока мы спускались по гористой тропинке к автобусное остановке. Поначалу те два типа, бритоголовые в кожаных куртках, довольно нахально следовали позади нас и что-то громко острили на мой счёт: старый сморчок, ишь девчонку подцепил, зипун допотопный сменил бы да этот гриб па лысине — это они о моей теплой кепке и старой замызганной куртке из кожезаменителя, и всё вот в таком духе... Я стойко терпел их шакальи укусы. Да и Ксения попросила меня, чтобы я не отвечал этим болванам, она сказала в бистро, что я её дядя родной. Умница-буряточка, умница. И я добавил: "Ксюша, ежели в очередной раз пристанут, то смело заяви им: у меня есть парень, он боксёр, не советую вам лезть на рожон..." Она и повеселела, а я пояснил ей, что мой пасынок Ромка работает в ночном клубе охранником, по-нашенски "вышибалой", так что по этой части он полноценный спец. Стало быть, развязка этого пошло-хамского "детектива" должна произойти на следующей неделе, ибо с понедельника начинается Ксенина "ночная морока", как она выразилась. Что ж, подождём недельку.

В хорошем настроении подошли мы к нашим окраинным "хрущёвкам"; правда, уже и здесь вездесущие "новые русские" кое-где стали лепить свои коттеджи с разными башенками и стрельчатыми окнами "под готику". Тут я почему-то вспомнил о вчерашнем моём стоянии на балконе при луне, о подслушанном разговоре Ксюшиной сестры Марии и сё мужа-бизнесмена… Вспомнил я об этих подаренных злополучных серьгах и пристально посмотрел на свежее, румяное, смуглое, скуластое личико моей спутницы, на её иссиня-чёрные волосы, закрывающие уши. Ксюша удивлённо взглянула на меня.

О чём вы, Степаныч?

Извини, Ксения, не вижу подарочных серёжек.

И сбивчиво рассказал о маленьком моём вчерашнем прик-лючении на балконе.

Ах, вот что! — смешливо воскликнула она, озорно блеснув янтарно-карими глазами, и простодушно пояснила:

Да ничего мне но надо от его богатой милости! Я так и маме сказала, и отцу. И серьги эти носить не буду!

Вот сейчас ты очень славная! — с чувством сказал я. — И будь такою, Ксюша, всегда.

Конечно, не хочется бить завистливой обезьяной, падкой до всяких побрякушек... Но скажу, Степаныч, честно: сегодня быть такой очень трудно. Мои знакомые девчонки прямо ненормальные какие-то стали, только и слышу: ах, какое колечко, ах, какие серёжки, ах, какие браслетики, ах...

Ну, тут всё понятно: влияние разнузданной рекламы для богатеньких, купите золото, купите роскошные украшения вашим любимым, купите, купите, плюс гламурные журнальчики, плюс телесериалы о принцессах на бобах и прочая киношная халтура о бриллиантовом счастье.

Мы подошли к своему дому, вошли в подъезд, пожелали один другому спокойной ночи и приятных снов, и разошлись.

Опять я оказался один в своей "берложке", но теперь у меня появился целенаправленный "график" своих действий: сперва любимый зелёный чай, затем дозвониться до Романа, выяснить что и как, потом почитать книгу на сон грядущий, потом... И в этот момент моё сознание как молнией озарило: если созвонюсь с Ромкой и мы обо всём конкретно договоримся, то когда он будет у меня — я обязательно дотошно расспрошу у него о сестре Алёнке, может біть, он знает о причине столь долгого её зарубежного молчания, возможно, она пишет матери ( Кате), а моя бывшая жёнушка не догадывается позвонить мне. Да, всё может статься. А сам я почему-то не могу звонить Кате. Почему — не знаю, но глубоко внутри затаилось оно, это проклятое нежелание, затаилось — и точка!

Я включаю свет, завариваю чай в моём любимом кофейнике, настаиваю подольше, укрыв мохнатым полотенцем, затем пью, смакую, тяжко вздыхаю, как усталый мерин, припоминаю: куда же я засунул библиотечную книжку, давно взятую в нашей здешней библиотеке, но до сего дня не прочитанную? Свои книги, купленные давным-давно, я уже перечитал раза по три, теперь пользуюсь библиотечными. И однажды заведующая библиотекой предложила мне почитать роман «Парфюмер» зарубежного писателя Зюскинда, кажется, швейцарского, при этом заведующая заинтересованно пояснила, дескать, роман имел большой успех там, в загранице, и переиздавался аж 400 раз! Ого, по-видимому, автор ударил читателей в самое больное место, а впрочем, у них там "больными местами" считаются иногда явления весьма сомнительного свойства, например, голая порнуха.—. Ладно, почитаем, посмотрим, а теперь — за мобильник! На удивление я очень бистро дозвонился до Романа. Ещё удивительнее то, что он среагировал на мою тревожную информацию достаточно оперативно, мол, батя, с этим делом тянуть нельзя, гак бы не случилось худшее — поэтому он готов в любой день придти ко мне, как только Ксения отработает "ночную неделю"; не надо ждать никаких выходных! Итак, он готов быть у меня в следующий понедельник, в следующий! У меня отлегло от сердца. Ай да Ромка! Хм, пасынок... Так быстро не столкуешься и с родним сыном. Хороню, Рома, хорошо, сынок, спасибо, я твоей доброты не забуду.

Готовясь ко сну, я и не предполагал, что мне предстоит бессонная ночь. А случилась следующая пертурбация. Отыскав на книжной полке этот якобы очень знаменитый роман "Парфюмер", четыреста раз переизданный, я улёгся на диване (не люблю никаких мягких лож), включил и изголовье светильник-ночничок и углубился в чтение, оно шло туго, било по нервам, раздражало, Во-первых, автор слишком долго и занудно описывал появление на свет белый своего патологически ненормального героя (имя трудное, не запомнилось), посему назову его Уродом и да будет он таковым до конца; во-вторых, описывая странную патологию этого двуногого существа — нахождение своей жертвы по запаху — автор наверняка рассчитывал на низменные и пресыщенные чувства западноевропейских читателей { им ведь подавай клубничку!), и весьма преуспел в этом, так как после пятидесятой страницы меня уже затошнило и от Урода-убийцы, и от его мерзко-преступных деяний... Отсюда и "Парикмахер" —этот Урод первую свою жертву "учуял но запаху" ах в другом квартале, невинную девочку, которую выследил, изнасиловал, и убил. Итак, история очередного врождённого маньяка-насильника. Гм-гм...

Я отложил книгу, читать уже не хотелось. Если этот роман написан в таком духе до конца, то мне, конечно, его не осилить. Ради любопытства я полистал книжку, отдельные страницы мельком почитал, как говорится, по диагонали, и окончательно понял: чтиво затруднительное, гнусное, даже зловонное. Какой уж тут сон! Я задумался о другом. Каким же низким должен быть художественный уровень тамошних читателей: швейцарских, французских..., какова же "планка" их читательского мышления, если этот "трупный" роман имел такой успех? Оп-ля-ля! Но, что-то в мире не пахнет прогрессом и цивилизацией, если под этими понятиями подразумевать продвижение человечества к светлым высотам разума и духа, к торжеству идеи добра и справедливости, к глобальной победе светлых начал над силами мрака и зла в любом современном обществе.

Только под утро я немножко уснул, да и то после нескольких капель корвалола, разведённого водой.

Всю неделю я жил в смутной тревоге: как там дела у Ксюши? Будто в этой злачной точке (бистро-аабегаловке) работала моя Алёнка, от которой я всё время ждал письма, надеялся. И одиночества моего как не бывало. Каждый вечер, надев свой зипун-куртку с буро-курчавым мехом изнутри и нахлобучив на лысину кепку-блин, я плёлся к автобусной остановке встречать Ксюшу. И когда видел, как она проворно, резво, как шалунья-девочка, выскакивала из автобуса и озиралась, и видела меня — я приветливо махал рукой и улыбался. Хорошо еще то, что моя умница-буряточка не проболталась родителям об этих двух бритоголовых, а то бы родители, оба работающие в городе (мать — домработницей у какого-то финансового директора, отец — дворником в гимназии), оба они лишились бы покоя... Ситуация давным-давно известная. Между прочим, я задумал рискованней эксперимент: а что ежели дать почитать этого «Парикмахера» Ксении? Или ей подобная словесность не но зубам? Или всё же рискнуть? Очень хотелось бы проверить: совпадут ли мои впечатления от прочитанного с впечатлениями юной души? По вот станет ли Ксюша читать вообще такую беллетристику, хватит ли у нее терпения одолеть хотя бы страниц сто, которые и я-то одолел с великими усилиями — вот что разжигало моё любопытство, И я решился. Сначала я как бы невзначай поинтересовался, дескать, хочет ли она, представительница молодого поколения, почитать такую-то книгу об ужасном злодее, который ничуть не лучше тех телеэкранных супергероев, заполонивших нынче все каналы российского телевидения? К моему немалому удивлению Ксюша согласилась. Я отдал ей книгу и стал ждать. Прошло три дня, на четвёртый Ксюша вернула мне книжку и сказала весьма значительные слова для неискушённой, молоденькой девушки: "Антон Степанович, эту книжку написал или душевнобольной, или шизофреник. Я не дочитала и до половины, не могла. Нет, уж лучше тогда эта жёлтая пресса..."

Ответ довольно крутой, но наверняка заслуженный. Значит, я, Антон Зацепин, читатель с высшим образованием и многогодовым читательским стажем оказался недалек от истины — сей роман для нашего рядового читателя, даже для молодого, совсем неинтересен. А на этом самом Западе — интересен. Миллионные тиражи распроданы! В чём "соль" такого казуса? Пресловутый менталитет? Или низкая духовная культура? Вопросы, вопросы, вопросы...

Подоспел и понедельник, ожидаемый мною так, словно это был библейский Судный день для меня и моего плана.

Так как сентябрь выдался сухой, солнечный, весь золотой насквозь (деревья точно пылали желтизной), и только холодные ночи, порывистые ветры напоминали об осени, то многие, особенно молодые, ходили ещё в костюмах, лёгких куртках и ветровках. Один я привычно надевал свой зипун на овчинной подкладке. Роман приехал ко мне в одиннадцать часов, и когда я увидел его, громадного и квадратного, в клетчатом пиджаке с галстуком-лопатой, в чёрных широких брюках и узких, лакированных ботинках, то я сразу подумал, что рядом с ним я действительно буду выглядеть этаким сморчком. 0 чём я и сказал ему. Он расхохотался, а затем басом пророкотал: "Ты ведь не барышня, а закалённый пролетарий, плюй па все эти мелочи..."

В полдень мы уже сидели в бистро за столиком. К нам подошла Ксюша, я познакомил ее с Романом. Он заказал ассорти и коньяка, я — пиво, а потом высыпал из пакетика на стол любимую вяленую корюшку с икоркой и добрую половину отдал Ксюше. Мы долго сидели за столиком, говорили о своих делах, перескакивая с одного на другое, пока я наконец не опросил у Ромы об Алёнке... Он замялся, пробурчал невнятно, что Алёна и матери перестала писать... Но в этот момент подоспела Ксюша и громко прошептала, мол, бритоголовые типы объявились и кивнула на огромные, зарешечённые окна. Мы с Романом стали оглядываться по сторонам, на окна, У одного столика в самом углу, около окна, сидели эти молодчики в дорогих костюмах, пили что-то, болтали о чём-то и посматривали на нас, причём, посматривали не украдкой, исподтишка, а открыто, нахально, даже вроде бы агрессивно. Когда я об этом заикнулся, мол, обрати, сын, внимание на этих двух, он криво усмехнулся и проронил сквозь зубы: " Спокойно, батя..." К нам опять подошла Ксюша, но следом за ней неожиданно появился Гамбургер, этот чёрный, брюхатый, горбоносый, обильно-волосатый человек и повелел своей официантке: «Ксеня, пожалуйста, обслужи вон тех двоих в дорогих пиджаках...» Ксения согласно кивнула и Гамбургер удалился. Но потом, как только Ксюша направилась к бритоголовым, Роман последовал па ней. Я гордился, глядя на него: рослый, дюжий, волосы льются крупными кольцами, и не рыжие, а с красноватым оттенком, шея чисто побрита, тугая, боксёрская — настоящий викинг из скандинавского эпоса! Не знаю, о чём они там говорили, но как только Ксения и Роман отошли — бритоголовых как ветром сдуло. Я полюбопытствовал, что он им сказал, а он с ядовитой усмешкой процедил: "Сказал, чтобы забыли об этой девочке, иначе зубы вышибу обоим..."

Возвращались ми домой втроём. Ксюша молчала. Роман восхищался осенним лесом. Но когда мы оказались в моей "берложке", он вдруг признался: «Да-а, батя, очень славная эта девчонка Ксюша...»

Но знаю, точно ли он пообещал "вышибить» зубы этим бритоголовым, но в бистро они не стали появляться — так мне сообщила Ксюша. В этом заведении я бываю редко, но чтобы но терять формы и общего самочувствия, я ежедневно, обычно перед вечером, прогуливаюсь до бистро, жду Ксюшу, и вместе ми идём до нашего дома. Не могу понять, что сделалось со мной, Ксения как бы заменила мне дочь, стала самым близким человеком. Да что уж говорить обо мне, когда мой Роман зачастил ко мне, то неделями не бывал, а то вдруг стал наведываться ко вше по два-три раза в поделю. Конечно, я немного догадывался, что эти визиты неспроста — наверняка тут Ксюша замешана, тем более, что Роман сам напросится сходить со мной в бистро, прогуляться по осеннему сказочному лесу, так как на свою работу в ночном клубе он всегда успеет — па смену заступать ему в одиннадцать, то есть времени у него вполне хватает.

И вот однажды» идя встречать Ксюшу, ми с Ромой увидели на автобусной остановке знакомцев-бритоголовых, правда, теперь они напялили чёрные шляпы ковбойского типа на свои голые черепа; около этих знакомцев увивались какие-то лохматые, накрашенные девки. Мы прошли стороной, но они нас заметили и смотрели вслед, пока мы не скрылись за поворотом. Роман сказал мне с ехидцей: "Этот сорт девок я знаю — у нас в клубе их бывает полно".

В общем, у меня и Романа сложились хорошие отношения с Ксенией, она чувствовала себя под надёжной защитой, была спокойной и. уверенной в себе. Когда Роман уезжал домой — я оставался один, пил свой любимый чай, брался за книгу или. включал телеящик, но долго не мог смотреть — уставал от назойливо-крикливой рекламы. А последнее время показывали сериал "Медвежий угол", и я реши от скуки досмотреть эту современную сказку о том, как в глухой тайге, где жили какие-то аборигены, восторжествовала справедливость. Ага, восторжествовала только... Впрочем, об этом надо сказать поподробнее, а сейчас меня занимало другое — моя бывшая жена Катя. Несколько раз пытался я добиться ответа от Романа, дескать, как там мать, как у неё здоровье, пишет ли им Алена, как обстоят дела с работой и так далее. Сын на мои вопросы отвечал несколько уклончиво, мол, работает мать я городской поликлинике старшей медсестрой, довольна своей работой, Алёнка давно не пишет — такие вот скучные новости. Что ж, здорова Катя, работа есть, чего же лучше? Меня только сильно тревожило молчание дочки. Что с нею?

Всё же я решил досмотреть этот "Медвежий угол". Итак, современные дельцы-хищники от капитала решили проложить сквозь тайгу и святые места аборигенов нефтяную трубу, по которой польётся нефть от скважины и до места назначения. Однако, чтобы осуществить этот дьявольский проект — необходимо вырубить ценные кедровники, а это гибель всякого таёжного зверья и птицы, да и люди сильно пострадают от такого "прогресса". И вот местное начальство — вступило л схватку с дельцами-преступниками, дело даже дошло до Президента, и тот якобы дал распоряжение кедровники не трогать, прокладывать трубу нельзя, посёлок аборигенов сохранить. Сказка? Несомненно. Ведь они же сами эти телевизионщики и репортёры то и дело дают репортажи о том, что сегодня творится в дальневосточной тайге: и наши дельцы-хапуги, и китайцы-торгаши, и корейцы напропалую рубят ценные породы деревьев и вывозят эшелонами наше национальное богатство. Факт засвидетельствованный! А тут, видите ли, вмешался заботливый Президент-спаситель. Ладно, закончился этот "угол" сплошным торжеством: свадьбы, счастливой свадьбы с дорогими подарками, чуть ли не с бриллиантами.

Откуда, что за блажь? Да ведь сегодня наши коренные народы Востока и Севера едва сводят концы с концами, чтобы хоть как-то выжить, а тут вдруг — бриллианты! Надоела эта ложь, эта показуха — я переключи канал.

И что же я увидел? Опять какая-то пошлая развлекаловка. Фотодельцы из шоу-бизнеса за бешеные деньги снимают в разных секс-позах (реклама купальников) полуголых, развязных девок, этаких штампованных экзотичных красоток и этот прибыльно-разнузданный бизнес ничем не отличается от древнего «рынка рабынь», когда человека покупали и продавали как вещь, как рабочий скот. Вот такое оно теперь, так называемое отечественное кино. Недаром же многие наши знаменитые советские актеры перестали сниматься, ушли от кинодельцов навсегда, ибо ещё не разменяли совесть на доллар, а на смену этим крупным дарованиям пришли актрисочки и актеришки мелкого пошиба, падкие на сверхщедрые продюсерские подачки за то, что не стесняются сниматься голяком в постельных сценах... А как же – голливудская школа!

Об этом я как-то заговорил с Ксенией. Она мне честно и открыто призналась: "Степаныч, меня раздражает наглая реклама — это первое. А второе то, что в каждой киноленте сейчас одно и то же: пистолеты, автоматы, маски, убийства, трупы, расследования и так без конца. Сплошной поток криминала... Сколько же можно?"

Соглашаясь с нею, я утвердительно кивнул и добавил! "Да, это верно, но эти кинодельцы заявляют хвастливо, мол, российское кино вышли на новый уровень качества… Совсем обнаглели!"

Ксюша только хмыкнула и безнадежно махнула рукой.

Окончание в следующем номере

Comments