Виктор Урбан - Интеллигенция об особом пути развития России и её мессианстве. ХІХ-НАЧАЛО ХХ ВЕКА. ДУХОВНЫЕ ИСТОКИ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ.

     

Вообще у нас будущее – тёмная вода.

Ф. М. Достоевский


Монастырь наш – Россия!

Без любви к Богу никому не спастись,

А любви к Богу у нас нет.

Н. В. Гоголь


В ХІХ веке произошло окончательное оформление идеологии России, всех её мифов и началось национально-освободительное движение народов, покорённых империей.

Включённые в Россию инородцы разделили судьбу великороссов, частью ассимилировались ними и пережили, или не пережили, вместе с Московией весь внешнеполитический блеск великой империи и убожество внутренней ее жизни. Часть знати покорённых народов пошла служить царю, достигла значительных успехов на этом поприще и вершин в иерархии империи, превратилась в московитов и энергично проводила в жизнь внутреннюю и внешнюю политику царизма. Простой народ, русский и нерусский, бежал на окраины империи и колонизировал их. «Из нормального государства никакой дурак не побежит сам, сам факт бегства людей из страны показывает, что государство больно», – писал А. Буровский.

Весь народ был опутан жесткой идеологической сеткой, самодержавной и православной идеологией, которая в России была служанкой самодержавия. Во всех внешних войнах Россия выступала как единый организм, народ с воодушевлением умирал за царя, противники которого не хотели ему отдавать свою «землицу». Суворовские чудо – богатыри лезли не только на укрепления Измаила. На их штыках восстанавливались умершие феодальные монархические режимы в Италии, войска России рвались к Парижу задолго до 1812 года, когда Наполеон вступил в подожжённую Москву.

В ХІХ-начале ХХ века Россия испытала и жестокие унижения (поражение в Крымской войне и разгром Японией), и великие триумфы. Её армии с боем вступали в Варшаву, Берлин, Париж, Будапешт, Пекин. Царизм готов был бросить их на подавление революций в Италии и Испании. Одно появление русского экспедиционного корпуса в Малой Азии в начале 30-х годов ХІХ века спасло турецкого султана и Османскую империю от уничтожения Мухаммедом Египетским.

Московия сложилась как «тягловое» государство, агрессивное для внешнего мира, с внеправовым характером внутреннего управления, при котором сословия различались не привилегиями, а обязанностями. Каждый обязан был или оборонять государство, или работать на него, т.е. кормить тех, кто его обороняет. Верховная власть Московии обладала неопределёнными, неограниченными полномочиями. В начале царствования Ивана Грозного у власти были демократические устремления, но аристократические привычки; и те и другие погибли, придушенные самодержавием. В царствовании Петра І, при непрерывном напряжении народных сил, окончательно погибла свобода крестьянского труда. «Государственные требования, донельзя напрягая народные силы, не поднимали их, а только истощали… Государство пухло, а народ херел», – писал В. О. Ключевский.

В ХVІІ веке московское правительство правило обществом посредством дворянства. В ХVІІІ веке дворянство само пытается править обществом посредством правительства. «Но политический принцип, под формой которого оно хотело властвовать, перегнул его по-своему: в ХІХ веке дворянство присоединено к чиновничеству, как его плодовитейший рассадник, и в половине этого века Россия управлялась не аристократией и не демократией, а бюрократией, т.е. действовавшей вне общества и лишенной всякого социального облика кучей физических лиц разнообразного происхождения, объединенных только чинопроизводительством» (В. О. Ключевский).

И сейчас в России «всё тот же примат государства над человеком, всё та же вечная и проклятая для России тема: жёсткая зависимость жизни от государства, что оборачивается униженностью существования каждого перед обществом, государством. Остаётся лишь долг, униженность и безгласность, замкнутые на подчинённости перед любым носителем власти. Во весь рост поднимается чиновник (воистину державный хам русской жизни) – единственная подлинная власть и ценность в государстве, хозяин его граждан» .

Вхождение в европейскую цивилизацию ознаменовалось указом Екатерины ІІ от 19 февраля 1786 года, предписывающего во всех деловых обращениях лиц к власти слово «раб» заменять словом «подданный», но суть положения подданного осталась прежней. Либерализация жизни при императоре Александре І и реформы Сперанского мало что изменили. «Тяглая» система управления империей делала всех московитами: и правителей, и подданных. Она преодолела и лихорадочную деятельность Петра І, и немецкую деловитость Екатерины ІІ, и политическую мечтательность Александра І. Из тринадцати императоров – от Петра І до Николая ІІ – четверо взошли на трон путём переворота, а шесть умерли насильственной смертью. В результате дворцового переворота (убийства Павла І) дворянство посадило на трон Александра І, «самого религиозного и самого этически чуткого человека из всех, занимавших русский престол…Три слагаемые – глубокая совесть, мистический склад натуры и чувство этического должествования себя, как самодержавца и человека – были проявлениями глубиннейшего существа императора Александра, его лучшего, его высшего я» .

Но государственный реализм и здравый смысл Российской империи исказил духовный мир Александра. «Шапка Мономаха» оказалось для него тяжела. По некоторым сведениям, он не вынес душевного разлада и оставил трон, инсценировав свою смерть в Таганроге. «Ушёл из поля зрения истории в сумрачную и таинственную даль», – как пишет в «Розе Мира» Даниил Андреев . (И пошла по России гулять легенда о пустом гробе в Петропавловской крепости и о страннике Александре под именем Фёдора Кузмича.)

Московия (для Европы) была одной из маловажных стран на окраине цивилизованного мира. Пока правители Московии где-то далеко на севере, в болотной глуши, квакали о том, что они пуп земли, никто не обращал на них внимания, никому они были не нужны. Но когда они понесли своё квакание на восток, юг и запад, европейские страны ощутили варварскую угрозу европейской цивилизации, исходящую от России, а не как свет с Востока. Это только московиты могут искренне верить, что их духовный мир, читай, бездуховное рабство, спасёт человечество.

В ХVІІІ веке Россия из далёкого, туманного, болотного и лесного азиатского царства (Московии-Татарии), превратилась в огромное чудовище с двуглавым орлом на голове, острые клювы которого нависли над Веной и Берлином, а тень от раскинутых крыльев накрыла Швецию и Турцию. Российская империя желала превратиться в государство с шестью столицами: Санкт-Петербургом, Москвой, Берлином, Веной, Константинополем, Астраханью. Россия застыла над удивленной, испуганной и враждебной Европой, заставила военной силой принять себя в сонм держав европейской христианской цивилизации, оставаясь, в сущности, прежней Московией, укрытой саваном с надгробий Византии и Ирана, влившей в себя молодую, бурлящую, дерзкую кровь монгольских улусов. Россия предстала Европе разбуженным во время зимней спячки медведем. Дивясь невиданному чудовищу в виде огромного медведя с двуглавым орлом на голове, завороженная Европа ощущала его дыхание, и постоянно ждала нападения. Удары военных гениев Фридриха Великого и Наполеона І не поколебали Россию, но коммунистические вши с головы бородатого еврея с берегов Темзы , переселившись на русского исполина, произвели нестерпимый зуд, взбесили его и лишили разума.

Но последнее ещё впереди, а пока русские удивляются, что Европа их боится и встречает враждебно. «Очень часто россиянин даже не понимает, что он агрессивен, а его поведение прочитывается как угроза…А Российская империя и СССР были невероятно агрессивны на государственном уровне» (А. Буровский). И в России, и в СССР всегда искали внешнего и внутреннего врага, виновного в бедах страны. И к ранее созданному мифу о Литве – враге России № 1, добавился миф о злых ляхах, о спасителе царя Сусанине и прочие. Император Павел І запретил употреблять слова «республика» и «парламент», а его сын, император Николай І – слово «Белоруссия». Во время холерных бунтов народ ловил и убивал поляков, пока не переключил свою инициативу на евреев.

В 1825 году, промотавшие состояние и задолжавшие казне, молодые офицеры (большинство масоны в возрасте до 30 лет) предприняли попытку государственного переворота. Попытка захвата власти декабристами в СССР рассматривалась как восстание, движение передовых представителей дворян, «разбудивших Герцена». «В России никого нельзя будить». Не желая каждодневно и целенаправленно трудиться на благо общества и своей карьеры, а желая сразу получить все блага, декабристы вывели одураченных солдат на Сенатскую площадь в Петербурге. «Да здравствует конституция!» – кричали солдаты, думая, что это жена Николая І. Путч провалился. Офицеров судили, а выполнявших приказ солдат не подвергли наказанию. В последующие годы ХІХ века бунтари кричали, как персонаж А. С. Грибоедова в комедии «Горе от ума»: «Карету мне! Карету!» И уезжали в Европу, чтобы издали изобличать царизм.

О декабрьской попытке переворота в Петербурге российская провинция узнала из газет. С. Т. Аксаков находился в тот момент в Оренбургской губернии и в своих «Воспоминаниях» написал: «Недели через три прочли мы в «Московских ведомостях» известие о 14 декабря, а вслед за тем новый указ о присяге новому императору Николаю Павловичу» .

В первой половине ХІХ века по всей Российской империи прокатилась волна народных выступлений и восстаний национальных меньшинств, но все они были подавлены силой оружия. «И Русь как кур передушил / Ефрейтор император», – писал А. Полежаев. Усмирённая страна притихла.

В 1839 году в беседе с французским писателем Кюстиным Николай І сказал: «Общая покорность дает вам повод считать, что все у нас однообразно. Вы ошибаетесь: нет другой страны, где было бы такое разнообразие народностей, нравов, религий и духовного развития, как в России. Это разнообразие таится в глубине, единение же является поверхностным и только кажущимся». Это единение держалось силой оружия и казалось непоколебимым.

«В России чтут царя,

Царя и кнут;

В ней царь с кнутом,

Что поп с крестом.

А без побой

Вся Русь хоть вой –

И упадет,

И пропадет» (А. Полежаев)

Времена Болотникова, Разина, Булавина, Пугачева канули в Лету. Постоянно приученный к лишениям, народ забыл даже само представление о свободе. Даже казачество в России сохранилось только служивое.

«А ты козлиными брадами

Лишь пресловутая земля.

Умы гнетущая цепями,

Отчизна глупая моя, – писал с непередаваемой болью А. Полежаев.

ХІХ век. Давно уже выветрилась из народа память о монголо-татарском иге. Народы, пришедшие с Батыем на Русь, покорно служат белому царю, а их правящий слой вошёл в элиту российского общества.

ХІХ век – век упущенных возможностей для России (Россия всегда что-то упускала, или, вернее, отбрасывала всё, что было не нужно московитам) и окончательного оформления Московских мифов. Самодержавие, православие, народность, народ и интеллигенция. К двум столпам империи, самодержавию и православию, Николай І добавил народность. «Идея народности сама по себе консервативна – выгораживание своих прав, противоположение себя другому; в ней есть и юдаическое понятие о превосходстве племени, и аристократические притязания на чистоту крови и на майорат» . Интеллигенция России, при всей её оппозиции к царизму, всегда служила ему верой и правдой, телом и душой. «Горе стране, где все согласны», – писал Никита Муравьёв в статье «Критика на историю Карамзина» .

Известный дореволюционный публицист Кистяковский писал: «Правосознание нашей интеллигенции находится на стадии развития, соответствующей формам полицейской государственности» . Юрий Власов пишет, что интеллигенция отражает уровень миропонимания народа, его забитость и инертность, где сама среда – зловонное болото. «В народе много героического, возвышенного, даже детского, но немало и такого, отчего хочется в петлю. Чтобы жить с народом, следует избавиться от лубочных представлений о нём… Это и свободолюбивый народ – и народ полицействующий, даже палачествующий, это ребёнок – и расчётливый эгоист, это и душа нараспашку – и поразительное безразличие, чёрствость, это любовь к сильной руке – и ненависть к поработителям… Это перечисление можно продолжать до бесконечности» .

Евгений Косов в исследовании «Быть русским» пишет, что русский народ всегда ждал честной власти, «а в реальной жизни часто мирился даже с откровенным людоедством государства. Более того, русский народ не желает сам участвовать во власти, он предпочитает покорно «отдаваться» любой власти и тем самым перенести на власть всю ответственность за свою жизнь» . В середине ХІХ века Герцен писал, что, несмотря на все казусы европейской жизни, она лучше, чем «дикая тирания и затворнический разврат нашего купечества, чем печальное и тяжёлое пьянство мещан, чем узкая, грязная и основанная на воровстве жизнь чиновников, но она (европейская жизнь) чужда русскому духу» . В аристократических клубах России, в дворянских собраниях, которые Шевченко назвал прежним русским обозначением «посиделки», обычно любили «помовчати, попоїсти, випити, і якщо трапиться щаслива нагода, то й по пиці один одному надавати» .

«Надменность наших сановников происходит вовсе не из аристократизма, – барство выводится; это чувство ливрейных пудреных слуг в больших домах, чрезвычайно подлых в одну сторону, чрезвычайно дерзких – в другую. Аристократ – лицо, а наши – верные слуги престола – вовсе не имеют личности: они похожи на павловские медали с надписью: «Не нам, не нам, а имени твоему» .

В Италии, в Риме, «гордое чувство личного достоинства и телесной неприкосновенности развито в каждом человеке, даже в нищем, который протягивает руку» . А в России

«Люди холопского звания –

Сущие псы иногда:

Чем тяжелей наказание,

Тем им милей господа» (Н. А. Некрасов).

Это уже нравственно-психологическое. «Это устойчивые, глубокие вкоренённые в психологию народных масс навыки рабского мироотношения: отсутствие комплекса гражданских чувств и идей, унизительная покорность, неуважение к личности и, наконец, склонность превращаться в деспота, если игра случая вознесла раба выше привычной для него ступени. Как трагически звучит признание, сделанное уже на пороге ХХ века одним из корифеев нашей литературы, Чеховым, о том, что даже он-он! – годами, всю жизнь, «по капле выдавливал из себя раба» .

Герцог Ноаль (родственнник французских Бурбонов) сказал Герцену в 1848 году, как раз накануне буржуазных революций в Европе: «Вы, русские, или совершеннейшие рабы, или анархисты. А из этого следствие то, что вы ещё долго не будете свободны» . Печальное пророчество, ибо всё сбылось, и просвета не видно, даже света в конце туннеля. И эта Россия «с верёвкой рабства на шее и грубо толкающаяся в Европу и в двери истории с наглым притязанием на Византию, с одной ногой на Германии, с другой – на Тихом океане» (А. И.Герцен).

Московское православие в ХІХ веке уже не было духовным пастырем народа. «Церковь всегда была ближе к государству (власти), чем к народу и личности. Более того, после раскола в ХVІІ веке церковь превратилась в своеобразный идеологический департамент самодержавия… Катастрофа монархии стала катастрофой и для русского православия» .

В условиях отсутствия политических свобод, с ХІХ века в России место религии для образованных людей заменяет литература. Именно с ХІХ века «поэт в России больше, чем поэт».

«Находясь в вонючем болоте восхваления власти, русская интеллигенция именно в литературе, а не в храмах православной церкви искала ответ на вопрос, что такое справедливость. В тех условиях приобщение образованного человека к искусству слова было сходно с глотком чистой воды. Как-то парадоксальный русский публицист и философ Василий Васильевич Розанов сказал: «В России прекрасная литература и ужасная жизнь. Лучше бы наоборот» . С ХІХ века «литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами жизни» . Но и в литературе чётко прослеживается традиция государственного искусства. «Эта традиция державного искусства даже очень проглядывается в творениях светочей – Чайковского, Глинки, Пушкина, Толстого» . Везде примат государства Российского над человеком.

Когда же случались отклонения от генеральной линии, то защитника народа, издателя и публициста Новикова, сослали в Сибирь, слишком уж самостоятельного мыслителя Петра Яковлевича Чаадаева объявили сошедшим с ума, а Николая Васильевича Гоголя обвинили в непонимании русской жизни. Россия и все её слои населения принимали только то, что хотели принять. Они восторженно встретили «Ревизора» и первый том «Мёртвых душ». Но когда во втором томе «Мёртвых душ» и «Выбранных местах из переписки с друзьями» Николай Васильевич заикнулся, что нужно работать над собой и самосовершенствоваться, чтобы стать лучше, все прогрессивно настроенные слои общества во главе с Виссарионом Белинским смешали с грязью и заклеймили малоросса, и приблизили его смерть. Россия верила и верит только тем «пророкам», которые обещают ей скорое светлое будущее, указывают её мессианскую роль, а отсталость и изуверство превозносят как высшие добродетели человечества.

В ХІХ-ХХ веках поэты, писатели, философы и пророки предрекают России, избранной Богом, великое будущее и первенство среди государств. Послушаем и мы их пророчества и попытаемся выделить самокритичные творения в общем холопском хоре восхваления «Святой Руси».

Художник должен различать голоса небес и иметь право на собственное безумие, ибо присутствие беса рождает магическую силу стихов, преображает неудовлетворенность в возможность, превращает несказанность в голос тишины, которая есть душа всего живого, ибо, как говорят даосы, дао, выраженное в слове, уже не дао.

Ещё в царствование Екатерины ІІ масон Новиков, посвятивший свою жизнь изданию журналов, книг и заведению училищ, положил в основу усовершенствования молодого поколения просвещение. Он был защитником русского крестьянства, на чьих костях восседали разные Великие и малые три Петра и две Екатерины, Елизаветы и Потёмкины и прочие. «Поборник высшего развития человека, кто бы ни был этот человек, естественно стал защитником русского крестьянина и проповедовал свободу с такой возрастающей настойчивостью, что этому нельзя не удивляться…В интересах того же крестьянства Новиков коснулся и вопроса о налогах. В статье «Аристид» говорится: «Налог должен распространяться на всех…Налог должен быть основан на ежегодном доходе, а так как доход даёт земля, то, следовательно, налог должен быть на землю».294 Новиков пошёл ещё дальше. В необыкновенно резких чертах, делающих его мысли неудобными для печати даже и в настоящее время, он осуждает войну, требует законности, облачиет злоупотребления сильных людей, особенно временщиков, и смело рисует идеал правителей, государей.

В условиях, когда при Николае І патриотизм «превратился во что-то кнутовое, полицейское» , раздался голос Петра Яковлевича Чаадаева. Чаадаев говорил, что «прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего у неё вовсе нет», что это «пробел разумения, грозный урок, данный народам, – до чего отчуждение и рабство могут довести» . Чаадаев пишет, что «история других народов – повесть освобождения. Русская история – развитие крепостного состояния и самодержавия. Переворот Петра сделал из нас худшее, что можно сделать из людей, – просвещённых рабов» .. В «Апологии сумасшедшего» Пётр Яковлевич пишет: «Самой глубокой чертой нашего исторического облика является отсутствие свободного почина в нашем социальном развитии. Присмотритесь хорошенько, и вы увидите, что каждый важный факт нашей истории пришёл извне, каждая новая идея почти всегда заимствованная» .

И далее об особенностях духовного устройства России, её отличии от духовных государств Востока. «Мы живём на востоке Европы – это верно, и тем не менее мы никогда не принадлежали Востоку. У Востока своя история, не имеющая ничего общего с нашей. Ему присуща…плодотворная идея, которая в своё время обусловила громадное развитие разума…Эта идея поставила духовное начало во главу общества…У нас не было ничего подобного. Духовное начало, неизменно подчинённое светскому, никогда не утвердилось на вершине общества; исторический закон, традиция никогда не получали у нас исключительного господства; жизнь никогда не устраивалась у нас неизменным образом; наконец, нравственной иерархии у нас никогда не было и следа. Мы просто северный народ и по идеям, как и по климату, очень далеки от благодатной долины Кашмира и священных берегов Ганга…Русский народ был заброшен на крайнюю грань всех цивилизаций мира, далеко от стран, где естественно должно было накопляться просвещение, далеко от очагов, откуда оно сияло в течение стольких веков; было бы преувеличением не признать того, что мы увидели свет на почве не вспаханной и не оплодотворённой предшествующими поколениями…Наше могущество держит в трепете мир, наша держава занимает пятую часть земного шара, но всем этим, надо сознаться, мы обязаны только энергичной воле наших государей, которой содействовали физические условия страны, обитаемой нами. Обделанные, отлитые, созданные нашими властителями и нашим климатом, только в силу покорности стали мы великим народом… Есть один факт, который властно господствует над нашим историческим движением, который красной нитью проходит через всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю её философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного бессилия: это – факт географический».

Но и Чаадаев не удержался от прогноза мессианской роли России. Он писал в «Апологии сумасшедшего»: «У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто говорил, и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами духа и человеческого общества» .

Пётр Яковлевич отстаивал примат личности перед государством и обществом. Он писал: «Общее мнение не тождественно с безусловным разумом…Инстинкты масс бесконечно более страстны, более узки и эгоистичны, чем истинкты отдельного человека, что так называемый здравый смысл народа вовсе не есть здравый смысл; что не в людской толпе рождается истина; что её нельзя выразить числом; наконец, что во всём своём могуществе и блеске человеческое сознание всегда обнаруживается только в одиноком уме, который является центром и солнцем его сферы» .

То, что общество его отвергло, было трагедией и такого одинокого, в сущности, человека, как Чаадаев. На него накинулись «дикие фанатики рабства, одни из подлости, а другие хуже – бескорыстно» , как писал Герцен об отношении общества к падшим декабристам. В письме Герцену от 26 июля 1851 года Пётр Яковлевич писал про себя: «Этому человеку, кажется, суждено было быть не примером угнетения, против которого восстают люди, а того, которое они сносят с каким-то трогательным умилением и которое, если не ошибаюсь, по этому самому гораздо пагубнее первого» .

В конце ХІХ века В. В. Розанов задался вопросом: «Что больше способствует историческому преуспеванию человечества, нравственное ли усовершенствование личности или перемена внешних условий, среди которых живут все личности данного времени». Н. В. Гоголь был убежден, что прочны только те изменения, которые обеспечены глубоким внутренним усовершенствованием личности. В черновом варианте письма к В. Г. Белинскому от 10 августа 1847 года Николай Васильевич пишет: «Одни думают, что преобразованиями и реформами, обращеньем на такой и на другой лад можно поправить мир; другие думают, что посредством какой-то особенной, довольно посредственной литературы, которую вы называете беллетристикой, можно подействовать на воспитание общества. Но благосостояние общества не приведут в лучшее состояние ни беспорядки, ни пылкие головы. Брожение внутри не исправить никакими конституциями. Общество образуется само собою, общество слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполнила должность свою... Нужно вспомнить человеку, что он вовсе не материальная скотина, но высокий гражданин высокого небесного гражданства. Покуда он хоть сколько-нибудь не будет жить жизнью небесного гражданина, до тех пор не придёт и земное гражданство».

В «Мертвых душах» Н. В. Гоголь пишет, что «пришло время спасать нашу землю; что гибнет уже земля наша не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих; …И никакой правитель, хотя бы он был мудрее всех законодателей и правителей, не в силах ограничить зла, как ни ограничивай он в действиях других чиновников, приставленных в надзиратели другим чиновникам, всё будет безуспешно покуда, …все как один не поднимемся против неправды». Следует отметить, что это писалось в то время, когда идея мессианства России проникла во все слои общества, при помощи постоянной пропаганды правительства и Московского православия, даже в среду дворян, которые жили в своих поместьях «среди этой деятельной лени и ленивой деятельности» (И. А. Гончаров). В. А. Сологуб в произведении «Тарантас» пишет, что «за границей замечательное прошедшее, в России – будущее».

П. Я. Чаадаев говорил про этих патриотов, что «им надо во что бы то ни стало возвысить нашу скромную, богомольную Русь над всеми народами в мире, им непременно захотелось себя и всех других уверить, что мы призваны быть какими-то наставниками народов». Николай Васильевич Гоголь сохранил трезвый взгляд среди общего самовозвеличивания. В «Выбранных местах из переписки с друзьями» Николай Васильевич отмечал, что через 150 лет после Петра І, «который прочистил нам глаза чистилищем европейского просвещения, дал в руки нам все средства и орудья для дела, и до сих пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бесприютно и неприветливо всё вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор ещё не у себя дома, не под родной нашей крышей, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге, и дышит нам от России не радушным, родным приёмом братьев, но какой-то холодной, занесённой вьюгой почтовой станцией, где видится один ко всему равнодушный станционный смотритель с черствым ответом: «Нет лошадей!» Отчего это? Кто виноват? Мы или правительство?»

В письме ко второму тому «Мертвых душ» писатель отмечал, что «многие из нас уже и теперь, особенно между молодежью, стали хвастаться не в меру русскими доблестями и думают вовсе не о том, чтобы их углубить и воспитывать в себе, но чтобы выставлять их напоказ и сказать Европе: «Смотрите, немцы: мы лучше вас!» Это хвастовство – губитель всего. Оно раздражает других и наносит вред самому хвастуну. Наилучшее дело можно превратить в грязь, если только им похвалишься или похвастаешь». «Ні за кого ми не кращі, а життя ще невластованіше і непроглядніше... Гірші за всіх ми інших», – ось що повинні завжди говорить про себе. Але є в нашій природі щось пророче! Є, ось побачите!» (М. В. Гоголь. Цит. по кн. Канигіна «Шлях Аріїв»).

Все это «что-то» и увидели. Ждать пришлось недолго. Предупреждения Николая Васильевича Гоголя были гласом вопиющего в пустыне. Даже Пётр Яковлевич Чаадаев говорил, что Россия, как молодая нация по сравнению с западноевропейской, воспримет все достижения её науки, культуры и духовности и избежит пороков европейской цивилизации. Но европеизация, усвоенная через призму российской действительности, дала ужасающие плоды.

Не все «просвещённые», передовые умы России накинулись на Гоголя, как Виссарион Белинский, который сказал про себя: «Я живу по натуре, на компромиссы не иду» . С. Т. Аксаков писал в «Воспоминаниях»: «Я признаю Гоголя святым, не определяя значение этого слова. Это истинный мученик высокой мысли, мученик нашего времени и в то же время мученик христианства» . В «Письме к друзьям Гоголя» он же писал: «Речь идёт не о том, ошибочны были или нет некоторые мысли и воззрения Гоголя, речь идёт о правде и смирении, чистоте намерений, сердечности чувствований и стремлении к добру…И закипят над свежей могилой Гоголя новые вражды, тогда как сердце его билось одним желанием, чтоб люди жили в мире и любви» .

В середине ХІХ века И. А. Гончаров, совершая путешествие на фрегате «Паллада» вокруг берегов Африки и Азии, писал: «Вообще большая ошибка – стараться собирать впечатления; соберёшь чего не надо, а что надо, то ускользнет». Мы же в своей работе пытаемся собрать программные высказывания русских поэтов, писателей, мыслителей; одним словом – пророков – на судьбу России и русского народа. Пишу русского, а следовало, наверное, писать российского, ибо русский народ вобрал в себя элемент инородцев на всём протяжении Российской империи. Например, кровь маленького калмыцкого народа текла в жилах знаменитого адвоката Плевако, химика Менделеева, генерала Корнилова и Ленина. Из всех, цитируемых ранее и в дальнейшем, видных русских людей, оставивших заметный след в истории России, вероятно, только Сергей Есенин был, более-менее, славянских кровей. И то, как писал сам поэт, он жил в краю, где «растворилась Русь в Мордве и Чуди».

Московия собрала воедино народы Российской империи, связала их московской идеологией служения царю и отечеству, и подпитываясь их высосанной кровью, обьявила миру о своей миссианской миссии. Только еврейскому народу, перенесшему немало бед в России, удалось взобраться на голову русскому медведю и занять ведущие места в управлении СССР, подчинив русское мессианство еврейскому.

П. Я. Чаадаев сказал горькие и правдивые слова, что только в силу покорности правителям стали мы великим народом. Словно прирученные и взнузданные Клодтовы кони.

«О доколе, доколе, и не здесь, а везде

Будут Клодтовы кони подчиняться узде?» (А. Галич).

Выпущенные на свободу, кони ещё могут стать мустангами, а русский (советский) человек убоится свободы (кроме еврейской национальности). Он просто не знает, что с ней делать, ибо никогда в прежние времена не имел свободы и опыта обращения с ней. Хотя, как пел Александр Галич: «Никого ещё опыт не спасал от беды». У Фёдора Михайлова Достоевского «широк человек (русский), слишком даже широк», но «ничего никогда не было для человека (русского) невыносимее свободы». Русский человек не может вынести «столь страшного дара».

В ХІХ веке оформилась окончательно идея русского мессианства. Это не было что-то исключительное в мировой практике. Немного ранее такие же процессы произошли и в Англии, и во Франции, но там они прошли под эгидой простого превосходства английского и французского народов над другими. Наиболее же глубоко проблемы мессианства проникли в душу немецкого и русского народов, ибо эти народы, вооружённые какой-либо идеей, пытаются воплотить её в жизнь любой ценой и идут с ней до конца. Недаром Фридрих Ницше говорил, что религия – это опиум для народа, но когда её дают таким нациям, как германцы, она превращается в настоящий яд.

В ХІХ веке завершилось создание национального немецкого государства, оформленного значительно раньше немецкой философской и идеологической мыслью. Марина Цветаева, имеющая немало немецкой крови, писала, что «ни один немец не живёт в этой жизни, но тело его исполнительно. Исполнительность немецких тел вы принимаете за рабство немецких душ! Нет души свободней, души мятежней, души высокомерней…(В Германии) борьба с рыночных площадей была перенесена на высоты духа». Идея освобождения человечества от рабства родилась в немецких головах. «Лучи германской свободы принесут свет, тепло и французам, и казакам, и бушменам, и китайцам», – говорил Рихард Вагнер.

В России идея мессианства наложилась на идею исключительности русского народа, оформленную Московским православием и правительством. Проследим, как всё это отразилось на взглядах писателя Ф. М. Достоевского, человека, в своё время приговоренного к расстрелу и ждавшего исполнения приговора с повязкой на глазах; человека, совершившего семь попыток самоубийства и, как никто, описавшего страдания народа, его больную душу, и, как никто, верящего в высокое предназначение русского народа и России, хотя реальная жизнь народа в ХІХ веке, казалось, такой веры не давала.

Процитируем, без комментариев, выдержки из «Дневника писателя», изданного в начале 80-х годов ХХ века в «Собрании сочинений» Ф. М. Достоевского в 30 томах (21-27 тт.), которое в единственном экземпляре находится в библиотеке Донецкого национального университета, и многие страницы которого не разрезаны были и в начале третьего тысячелетия нашей эры. Итак, Вам слово, Фёдор Михайлович!

«Пожалуй, мы тот же Китай, но только без его порядка».

«Что если именно он-то (русский народ) и есть наилучший материал в Европе для иных пропагитаторов».

«Мне представляется иногда Россия какой-то трясиной, болотом, на котором кто-то затеял построить дворец».

«Страданием своим русский народ как бы упивается».

«Названием же православного, то есть истиннее всех, исповедующих Христа, он (русский народ) гордится более всего».

«По моему бедному суждению, на просвещение мы должны ежегодно затрачивать, по крайней мере, столько же, как и на войско, если хотим догнать хоть какую-нибудь из великих держав».

«Ускорять же искусственно необходимые и постоянные исторические моменты жизни народной никак невозможно,…ибо безнадежно застрянем, несмотря на торжественные возгласы».

«Чуть не половину теперешнего бюджета оплачивает водка (1873 год) – пьянством и будшностью платим за бюджет великой державы…Русский крестьянин, получивший свободу в 1861 году, ударился в пьянство… Матери пьют, дети пьют, церковь пустеет, отцы разбойничают; бронзовую руку у Ивана Сусанина отпилили и в кабак снесли; а в кабак приняли».

«Правильный бюджет окупается лишь трудом и промышленностью, но какой не образуется труд при таких кабаках?… Промышленность и капитал действуют развратительно отторгнувшись от земли, стало быть от родины и от своих. Надо, чтоб каждый работник имел землю».

«Но в России так много иступлённых».

«О пьянстве. Когда горело село, целовальник крикнул, что если бросят отстаивать церковь, а отстоят кабак от огня, он выкатит бочку водки. Кабак отстояли».

«Но пассивные русские, в то время как там (в Европе) изобретали науку, проявляли не менее изумительную деятельность: они создали царство и сознательно создали его единство. Они отбивались тысячу лет от жестоких врагов, которые без них низринулись бы на Европу. Русские колонизировали дальнейшие края своей бескрайней родины, русские отстаивали и укрепляли за собой свои окраины, да так укрепляли, как теперь мы, культурные люди, и не укрепим, а напротив, пожалуй, ещё и расшатаем».

«Вообще у нас будущее «тёмная вода»…Великоросс теперь только что начинает жить, только что подымается, чтобы сказать своё слово, может быть, уже всему миру».

«У нас – русских – две родины: наша Русь и Европа…Величайшее из величайших назначений, уже созданных русскими в своем будущем, есть назначение общечеловеческое, есть общеслужение человечеству, не России только, не общеславянству только, но всему человечеству… Всечеловечность есть главнейшая черта в назначении русского… Совершится необходимый процесс, который удивит весь мир».

«Русской душе «европейская культура была всегда, с самого Петра ненавистна….Россия вовсе была не Европа, а только ходила в европейском мундире, но под мундиром было всегда другое существо».

Для Ф. М. Достоевского великорус, малорус, белорус – все одно, все русские, а малые славянские нации, такие, как чехи – «все эти славянские отдельности…Мусульманские жители Кавказа на своей земле – пришельцы…В русской земле младший брат татарин (казанский) живёт».

«Идея всемирного человеческого обновления явится: в виде божеской правды, в виде Христовой истины, которая когда-нибудь да осуществится на земле и которая всецело сохраняется в православии».

«Допетровская Россия была деятельна и крепка, хотя и медленно слагалась политически; она выработала себе единство и готовилась закрепить свои окраины, про себя же она понимала, что несёт внутри себя драгоценность, которой нет нигде больше, – православие, что она – хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах. Эта драгоценность, эта вечная, присущая России и доставшаяся ей на хранение истина, по взгляду лучших тогдашних русских людей, как бы избавляла их совесть от обязанности всякого иного просвещения…Через реформу Петра произошло расширение прежней же нашей идеи, русской московской идеи, получилось умножившееся и усиленное понимание её: мы сознали тем самым всемирное назначение наше, личность и роль нашу в человечестве, и не могли не сознать, что назначение и роль эта не похожи на такие же у других народов, ибо там каждая народная личность живёт единственно для себя и в себя, а мы начнем теперь, когда пришло время, именно с того, что станем всем слугами, для всеобщего примирения. И это вовсе не позорно, напротив, в этом величие наше, потому что всё это ведёт к окончательному единению человечества,…почти братская любовь наша к другим народам, выжитая нами в полтора века общения с ними; эта потребность наша всеслужения человечеству, даже в ущерб иногда собственным и крупным ближайшим интересам».

«Само собой для этой же цели, Константинополь – рано ли, поздно ли, должен быть наш…Да, Золотой Рог и Константинополь – всё это будет наше, но не для захвата и не для насилия, отвечу я. И, во-первых, это случится само собой, именно потому, что время пришло, а если не пришло ещё и теперь, то действительно время близко, к тому все признаки. Это выход естественный, это, так сказать, слово самой природы…Во имя чего же, во имя какого нравственного права могла бы искать Россия Константинополя? Опираясь на какие-то высшие цели, могла бы требовать его от Европы? А вот именно – как предводительница православия, как покровительница и охранительница его, роль, предназначенная ей ещё с Ивана ІІІ, поставившего в знак её царьградского двуглавого орла выше древнего герба России, но обозначавшаяся уже несомненно лишь после Петра Великого, когда Россия сознала в себе силу исполнить своё назначение, а фактически уже и стала действительной и единственной покровительницей и православия, и народов, его исповедующих…Она покровительница их и даже, может быть, предводительница. Но не владычица; мать их, а не госпожа. Если даже и государыня их, когда-нибудь, то лишь по собственному их провозглашению, с охранением всего того, чем сами они определили бы независимость и личность свою».

«Россия станет во главе всего православного мира. Это будет настоящее воздвижение Христовой истины, сохранившейся на Востоке, настоящее новое воздвижение креста Христова и окончательное слово православия, во главе которого уже стоит Россия».

«Н. Грановский уверяет, что наша политика только и делала, что весь последний век давила славян, доносила на них и выдавала их туркам, что славянская политика наша и всегда была политикой захвата и насилия. Да и не могло быть иначе».

«Нет человека, готового повторять чаще русского: «какое мне дело, что про меня скажут», или «совсем я не забочусь об общем мнении» и нет человека, который бы более русского (опять-таки цивилизованного) более боялся, более трепетал общего мнения, того, что про него скажут или подумают. Это происходит именно от глубоко в нём затаившегося неуважения к себе, при необъятном, разумеется, самомнении и тщеславии. Эти две противоположности всегда сидят почти во всяком интеллигентном русском, и для него же первого и невыносимы, так что всякий из них носит как бы «ад в душе»».

«Нечего жалеть о татарах – пусть выселяются, а на их место лучше колонизировать русских…Крымские татары даже доказали свою неспособность правильно возделывать почву Крыма и что русские, а именно южноруссы – на это гораздо будут способнее…Если не займут места русские, то на Крым непременно набросятся жиды и умертвят почву края».

«С уничтожением крепостного права кончилась (не закончилась) реформа Петра І и петербургский период. Ну и разброд- «паника».

«Россия уже не может отказаться от движения своего на Восток, в этом смысле и не может изменить его цели, ибо она отказалась бы тогда от самой себя».

«А их, китайцев, бесконечно много, чтобы не помыслить захватить эти земли…(но с усовершенствованием оружия, использованием киргизской степи и баранов), все это может быть не сейчас, но, конечно, лет через 50; надо иметь в виду…Казалось бы, достаточно в Туркестане трёх рот вместо 27000. Послать 5 человек на ханство, и они «молодецки» исполнят дело».

«В судьбах христианства и заключается вся цель народа русского, хотя бы даже разъединённого временно иными фиктивными различиями в вероисповедании…Вся Россия для того и живёт, чтобы служить Христу и оберегать от неверных все вселенское православие».

«Я убежден, что судьей Европы будет Россия. Она придёт к нам с коммунизмом, рассудить её. И Россия решит вовсе не в пользу одной стороны. Ни одна из сторон не останется довольна решением. Всё в будущем столетии».

«Из православия – из которого выйдут все разрешения. Мы представим изумительное зрелище народа без захватов. Мы не станем поляка обращать в русского, но когда поляк или чех захотят быть действительно нашими братьями, мы дадим автономию, ибо и при автономии не разрушится связь наша, и они будут тянуться к нам, как к другу, как к старшему брату, к великому центру».

«О том, что Россия постоянно жила для Европы. И, уж конечно, реформа Петра послужила гораздо больше в пользу немцев, чем русских».

«Славянофильство кажется учением как бы эгоистическим, то есть, что спасут мир русские. Да, но с другого конца, не вбирая в себя личность, а, напротив, признавая все личности, но лишь указывая идеал (всемирной души, женской)…Всечеловечность русская. Наша идея. Всечеловечен, казалось бы, расплылся, но нет, он тем-то в высшей степени единица… Даже братья славяне оставят мысль, что мы хотим их проглотить, а эти уж самые подозрительные». (В середине ХІХ века славяне европейских государств ориентировались на Австрию, под скипетром которой намеревались объединить славянские земли. Славянский съезд 1843 года считал Россию далёким государством, как по степени удалённости от Европы, так и по демократическим идеалам.)

«Восточный вопрос. Православье. Драгоценность народу. Всем слуга: это от православия. Православье не католицизм (различие), не лютеранство (гимн победе), не секты (чашки и сегодня меня возьмут на небо), а в православьи всем слуга, всех утешает, всем помогает, все личности сохраняет, а не глотает. Не будет фабрик. Все – служение всем, всем – расширение взглядов, драгоценность народу. Малороссия, язык через триста лет уничтожится. Быть малороссом, чехом – мелкая идея, быть всеславянином – выше, а для чего быть всеславянином? Чтобы сказать всеславянское слово. Какое оно? Православье, а главный выразитель – великорус (Палеологи, двуглавый орёл). А великорус, скажет малорус. Да, великорус, но хотите – примыкайте, хотите – не, будьте вольны и свободны. Это дело вольное и свободное. Но идея не созрела. Славяне не понимают, она лишь в России. И потому мы должны служить славянам и облегчить их участь, а там, как они хотят: примкнуть или нет к федерации – всё равно. Федерация всех славянских земель, но Константинополь русский (знамя). Столица православия…Славяне нас не уважают. Нас первых боятся, что мы их присоединить к себе хотим, но пусть. Россия мать. Полюбят и догадаются».

«Империя, после турков, должна быть не всеславянская, не греческая, не русская – каждое из этих решений не компетентно. Она должна быть православная, – тогда все понятно».

Южным славянам «не нужна голова и крепкая рука, славянам нужен император».

«Пушкин – это главный славянофил России».

«О самодержавии как о причине всех свобод России. (NB. Тут-то разница во взглядах русских-иностранцев и русских-русских: по-иностранному – тирания, по-русски – источник всех свобод.)… Возьмите энтузиазм, окружающий беспрерывно царя и царское слово. Сами русские не дадут не только укорениться, но даже и появиться беспорядку даже в случае самых полных свобод. В этом случае Россия, может быть, самая свободная из наций. Вот русское понимание самодержавия».

«Россия в купе со славянством и во главе его, скажет величайшее слово всему миру, которое кто когда-либо слышал, и что это слово именно будет заветом общечеловеческого единения…У нас всех есть твёрдая и определённая национальная идея; именно национальная. Следовательно, если национальная идея русская есть, в конце концов, лишь всемирное общечеловеческое единение, то, значит, вся наша выгода в том, чтобы всем, прекратив все раздоры до времени, стать поскорее русскими и национальными. (Православный царь) – назначение охранителя, единителя, а когда прогремит веление божие и освободителя православия и всего христианства, его исповедующего, от мусульманского варварства и западного еретичества».

«В народах же востока стали пробуждаться, кроме того и главнейшим образом, идеи национальные, явилась вдруг боязнь, освободясь от турецкого ига, подпасть под иго России…Чуть ли не вся интеллигенция восточной райи хоть и зовёт Россию на помощь, но боится её, может быть, столько же, сколько и турок: «Хоть и освободит нас Россия от турок, но поглотит нас, как «больной человек», и не даст развиться нашим национальностям».

«Умри «больной человек», и у них у всех тотчас же начнутся между собой смятения и распри на первый случай именно характера церковного, которые нанесут несомненный вред даже самой России».

«Весь православный Восток должен принадлежать православному царю. И мы не должны делить его (в дальнейшем на славян и греков)».

«Лучше бы разделиться Европе на две силы, на Германию и всеславянскую (Англия в стороне). Тогда бы и кончено, и обе силы могли бы ужиться вместе, решительно друг другу не мешая. (Перемена карты Европы окончательная и радикальная. Устранение романского племени. Мог бы только разве соединить папа. Остальные (170 европеские народики) могли бы процветать в мелких отдельностях. Но политически две бы только силы».

«Римское католичество, продавшее уже давно Христа за земное владение, заставившее отвернуться от себя человечество и бывшее, таким образом, главнейшей причиной материализма и атеизма Европы, это католичество естественно породило в Европе и социализм…Утраченный образ Христа сохранился во всём свете чистоты своей в православии. С Востока и пронесётся новое слово миру навстречу грядущему социализму, которое, может, вновь спасет европейское человечество. Вот назначение Востока, вот в чем для России заключается Восточный вопрос».

«После нашествия Батыева или после погрома Смутного времени, когда единственно всеединящим духом народным была спасена Россия».

«Да, назначение русского человека есть, бесспорно, всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите».

Дневник писателя. 1881 год. Автобиография. Т. 27.

«В Азии, может быть, ещё больше наших надежд, чем в Европе. Мало того: в грядущих судьбах наших, может быть, Азия – то есть наш главный исход».

Все рассуждения писателя в «Дневнике» пронизывает мысль всемирности и всечеловечности русских. «Мы настолько же русские, насколько и европейцы, всемирность и всечеловечность – вот назначение России. Действительно, несём в своем зародыше какую-то сущность общечеловека, и вроде так будет, и народ, развившись, такой будет».

Для Федора Михайловича «идеал красоты человеческой – русский народ», все прочие – так, «мелкие отдельности».

Подвижник в духе, верящий во всемирность русского человека и его христианскую душу, которая спасёт мир, Достоевский в своих произведениях доказывал, что «как не устраивай жизнь, этим ничего не изменишь: основное зло лежит не во внешней жизни, а в самом человеке. Над ним царит «таинственная и роковая неизбежность зла» (В. В. Вересаев). В своей статье о романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина» Фёдор Михайлович писал: «Никакое уничтожение бедности, никакая организация труда не спасут человечество от ненормальности, а следственно от виновности и преступности. Зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты, ни в каком устройстве общества не избегнете зла; ненормальность и грех исходят от души человеческой».

От творчества Достоевского, при всей любви к человеку, веет могильным холодом. «У героев писателя высшее счастье любви – это мучить и терзать любимое существо», – писал В. В. Вересаев. Однако в «Дневнике писателя» Достоевский предрекает русскому народу-мученику мессианскую роль в достижении справедливого общества во всём мире. Реальная русская действительность к этому не располагала, но над ней витал зловещий дух московского мессианства, который в ХХ веке совокупился с мессианством еврейским и породил большевизм.

«Человек проклят», но «смелей, человек, и будь горд! Ты не виноват», – говорит писатель в повести «Кроткая». (Ницше вложил эту фразу Достоевского в уста Заратустры. См. «Так говорил Заратустра»).

Туман всегда застилает пропасть от тех, кто должен в неё упасть. В конце ХІХ века даже такой критический ум как Василий Осипович Ключевский был уверен, что поколение первой половины ХХ века разрешит задачи российской действительности, хотя вся история России этой веры ему не давала. Свои задачи и задачи предков, тот же земельный вопрос, не решены и в начале третьего тысячелетия нашей эры.

В произведениях другого властителя дум, и не только русских, Льва Николаевича Толстого, в отличие от изображений Фёдором Михайловичем подвижничества в духе, отображенно подвижничество в жизни – живая жизнь. Лев Николаевич был уверен, что «писатель должен не наблюдать жизнь, а жить в жизни», – как сказал о нём В. В. Вересаев. «Все устраиваются – когда же начнут жить», – записал Л. Н. Толстой в «Исповеди» в начале 80-х годов ХІХ века, когда у писателя наступил кризис в мировоззрении, и он «понял, что вера – обман». «Я заболел, более духовно, чем физически, бросил всё и поехал в степь к башкирам – дышать воздухом, пить кумыс и жить животной жизнью». Вернувшись из степи, писатель женился, достиг неимоверных вершин в творчестве и начал задумываться о самоубийстве. «Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни». Льва Николаевича огорчало несоответствие декларируемой и реальной жизни. «Истина тончайшими нитями переплетена с ложью» и «я не могу принять её в таком виде», – сетовал писатель.

«Можно жить, покуда пьян жизнью, а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что всё это – только обман и глупый обман…счастлив, кто не родился» (Л. Н. Толстой). Как пел хор в «Антигоне» Софокла:

«Высший дар нерождённым быть,

Если ж свет ты увидел дня,

О, обратной стезёй скорее

В лоно небытия вернись родное».

Всесокрушающая любовь к «живой» жизни не позволила писателю уйти в иной мир в начале 80-х годов ХІХ века. Л. Н. Толстой вернулся к вере – «без веры жить нельзя» – но вере в Христа, а не в Московское православие, которое предало писателя анафеме.

У Льва Николаевича – «ничем не сокрушаемая вера в светлое существо человеческой души» (В. В. Вересаев). У писателя человек сотворён для счастья на земле. Смысл его существования – не в трагическом преодолении жизни, а в бестрагичном и гармоничном единении с нею. Основа бестрагичной гармонии – сила жизни, которую пел Гомер и требовал от человека солнечно светлый Аполлон и Толстой. «Человек – это то, чему не может быть оценки, выше чего ничего нет», – сказал Лев Николаевич.

Парадоксальное замечание Л. Н. Толстого о том, что «воспитание портит, а не исправляет людей…чем больше испорчен ребенок, тем меньше нужно его воспитывать, тем больше нужно ему свободы», можно применить ко всем народам императорской России, и к русскому, в частности. Русский народ никогда не имел свободы, зато опутан с головы до пят заботой Московского православия, батюшки-царя, партии и правительства.

За три месяца до своей смерти Лев Николаевич записал в дневнике: «Редко я встречал человека более меня одарённого всеми пороками: сластолюбием, корыстолюбием, злостью, тщеславием и, главное, себялюбием. Благодарю Бога за то, что я знаю это, видел и вижу в себе всю эту мерзость и всё-таки борюсь с нею. Этим и объясняется успех моих произведений…Мы в эволюции, в прогрессе. У нас аэропланы, у нас подводные лодки…Чего же ещё. Вот дай срок, и всё будет прекрасно. И в самом деле, нельзя не восхищаться немыслящим людям аэропланами и т.п. К чему-нибудь да появились они. А появились они потому, что 0,99 рабов делают то, что велят 0,01» . Это всё оттого, считает Толстой, что люди вполне довольны своим положением, хотя живут в свинстве. Над всем стоит вопрос Толстого: «Разве можно улучшить жизнь, продолжая жить дурно?..»

Ни монголы, ни татары, ни немцы не виновны в бедах России. Выросшее на почве местных условий политической и социальной жизни русское мессианство смешалось с еврейским мессианством и дало беды ХХ века. К формированию этого мессианства приложили руки и талантливые писатели и поэты России, сыгравшие роль библейских иудейских пророков в ХІХ-ХХ веках. И понеслась Россия столбовой дорогой в никуда, вздыбленная над Европой, как конь Петра І. «В темноту, в пустоту занеслись два передних копыта, и крепко внедрились в гранитную почву – два задних» (М. Цветаева). А позади:


«Опять дожди, опять туманы,

И листопад, и голый лес,

И потемневшие поляны,

И низкий, серый свод небес» (С. Т.Аксаков)

«Неуютная жидкая лунность

И тоска бесконечных равнин…

По дорогам усохшие вербы

И тележная песня колес» (С. Есенин)

«Потонула деревня в ухабинах,

Заслонили избенки леса.

Только видно на кочках и впадинах,

Как синеют кругом небеса.

Воют в сумерки долгие, зимние,

Волки грозные с тощих полей.

По дворам в погорающем инее

Над застрехами храп лошадей.

Как совиные глазки, за ветками,

Смотрят в шали пурги огоньки.

И стоят за дубовыми сетками,

Словно нечисть лесная, пеньки.

Запугала нас сила нечистая,

Что ни прорубь – везде колдуны.

В злую заморозь, в сумерки мглистые

На берёзках висят галуны» (С. Есенин)

«Косогорья, низины, болота,

Над болотами ржавая марь» (Н. Клюев)

...

«В моей стране – ни зим, ни лет, ни вёсен,

Ни дней, ни зорь, ни голубых ночей.

Там круглый год владычествует осень,

Там серый свет, без солнечных лучей» (В. Ходасевич)

«И кабак, и погост, и ребёнок,

Засыпающий там у грудей:

Там убогие стаи избёнок,

Там убогие стаи людей» (А. Белый)

«О, Русь! В предвиденье высоком,

Ты мыслью гордой занята;

Каким ты хочешь быть Востоком,

Востоком Ксеркса иль Христа?»

вопрошал Вл. Соловьев.

Но предвиденное редко сбывается:


«Впечатления случайны,

Знание ложно,

Проникать в святые тайны

Невозможно» (Ф. Сологуб)

«И бездна нам обнажена

Своими страхами и снами.

И нет преград меж ей и нами» (Ф.Тютчев)


В середине ХІХ века западники и славянофилы спорили о том, куда идти России, и нужно ли приставать к Европе, или к Востоку. «У нас со славянофилами одна любовь к России, но не одинаковая», – писал Герцен. Западники отличались дисциплиной мысли, славянофилы – бодрой верой в народные силы. Извечная проблема – суждено ли России стать светом Востока или остаться только тенью Запада. Хотя тот же Ф. М. Достоевский как-то обронил, что «русскому, ставшему действительно европейцем, нельзя не сделаться врагом России».

В русском национальном самосознании всегда или исступленно отрицалось всё русское и совершалось отречение от родины и родной почвы, или также исступленно утверждалось всё русское в исключительности, и тогда уже все другие народы мира оказывались принадлежащими, нет, не к низшей расе, а потустороннему миру. Идея мессианства России сыграла свою зловещую роль в приходе к власти бесов – большевиков.

Россия столетиями ориентировалась на экспансию, где интеллигенция восторженно поддерживала акции правительства по приобретению «землицы» малых народов, когда даже Пушкин и Тютчев приветствовали подавление восстания в Польше. В ХІХ веке только декабристы Лунин и Тургенев преодолели дурман национализма. «Высокомерное отношение к культуре Запада, начиная с Пушкина – свойство русского гения, за который до сих пор расплачиваемся» (И. Гарин). Начиная с середины ХІХ века «квасной патриотим» в России всё более сменяется «сивушным патриотизмом». П. А. Вяземский писал: «Выражение «квасной патриотизм» шутя было пущено мною в ход и удержалось. В этом патриотизме нет большой беды. Но есть и «сивушный патриотизм»; этот пагубен: упаси Боже от него! Он помрачает рассудок, ожесточает сердце, ведёт к запою, а запой ведёт к белой горячке. Есть сивуха политическая и литературная, есть и белая горячка политическая и литературная» .

«Но Восток лишь заалеет,

Чарам гибельным конец:

Первым в небе просветлеет

Брата старшего венец» (Ф. Тютчев)

Не чарам конец, а всему живому. Даже Чаадаев писал: «Мы обладаем истиной в православии, и это лучшая наша особенность». Через 100 лет всё то же. «России суждена всемирная миссия» (Д. Андреев) .

Чувство превосходства старательно прививалось русскому народу. Завоёванным народам постоянно напоминалось об оказании им экономической и культурной помощи. В сознании большинства русских укоренилась идея об исключительной роли своего народа для социального прогресса других народов и мира. Идея исключительности делала как бы излишним знакомство с подлинной историей во всей её противоречивости: культурная память нередко была потеснена шовинизмом. Кто-то договорился, что именно тяга русских к свободе создала великое государство. «Сибирь завоёвана в поисках идеала свободы». И Кавказ, и Средняя Азия, и Прибалтика, и Молдова, и Польша. Чего только не сделаешь во имя свободы. Свобода как экспансия. Огромные пространства захвачены от широты души. Но не от широты души ли расплачиваемся в начале третьего тысячелетия Христианской эры нищетой?

Русская агрессивность и имперская политика отразились в стихах поэтов ХІХ века. Русская интеллигенция много разглагольствовала о высоком призвании России, но ни один из них – ни один не сказал о том, насколько она подготовлена к этой миссии, и на чём, на каких фактах (кроме «Константинополь должен быть наш!»), основывается это высокое призвание.

«Уж не пора ль, перекрестясь,

Ударить в колокол в Царьграде?», – восклицал Ф. Тютчев.

«Москва и град Петров, и Константинов град –

Вот царства русского заветные столицы…

Но где предел ему? И где его границы

На север, на восток, на юг и на закат?

Грядущим временем судьба их обличитель…

Семь внутренних морей и семь великих рек

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная…

Вот царство русское… и не пройдет вовек.

Как то предвидел Дух и Даниил предрек» (Ф. Тютчев).

Тот же Тютчев говорил, что «в России канцелярии и казармы. Все движется около кнута и чина». Что же, кроме плети, могла Россия предложить завоёванным народам? Ну, ещё фразу советских историков о том, что «присоединенные народы приобщились к передовому русскому революционному движению». Английская метрополия, к примеру, всюду в своих колониальных владениях распространила демократическое устройство общества и парламентаризм. Изгнав английских колонизаторов в ХХ веке, независимые страны сохранили демократические институты управления.

И царская Россия, и революционеры всегда ставили вопрос, что делать с другими, а не с самим собою.

Пестуя «бедных людей», Ф. М. Достоевский, вместо национальной скромности, возбуждал национальную гордыню. Мы, русские, особенные, святые, избранные. А чем рождена гордыня? Комплексом национальной неполноценности, ущемленности. Чем больше русских эксплуатировала власть, тем больше им вдалбливали, какой мы великий народ. И народ «воссиял» и… погас. Всплески национализма, шовинизма, мессианства, «всемирной отзывчивости», «всемирности» – свидетельства либо ущемленности, либо усталости, кризиса, упадка. Поэтому тяжкие исторические времена в России никогда не кончаются. Лжепророки и Лжемессии появляются в образе Божьем, выполняя миссию сатаны. От «всемирной отзывчивости» до «авангарда всего человечества» – один шаг. Из «всемирной отзывчивости» – оборонное состояние «осажденной крепости», и «происки врагов», и рождение «империи зла». Пусть весь мир рухнет, а мы со своей идеей останемся.

Где держава, там нет места человеку. Можно и нужно гордиться своей страной, достойной гордости, нельзя возлагать на себя бремя величия.

Противопоставление Западу началось в сфере духа, завершилось «торжеством ленинизма» и «построением социализма в отдельно взятой стране». «Всемирность» превратилась в противостояние всему миру. Всемирная отзывчивость «Святой Руси» – вот та почва, на которой христианство было подменено суррогатом. Пролетариат был объявлен творцом истории, новым богоизбранным классом . Неуважение к личности, дань безднам души, ужас перед ними и результат – крах в социальной сфере. Великие вожди начинали с особого пути России, а кончили хвостом истории. Даже такие проницательные люди как Владимир Соловьев, Мережковский, Бердяев, Белый, Вячеслав Иванов, Есенин, Блок звали Россию возглавить путь человечества к новым небесам. Отсюда «военно-патриотическое Отечество», граничащее чуть ли не со всем светом, и больная Родина. Народ-богоносец превратился в народ-«интернационалист», оказывающий миру интернациональную помощь и доведённый собственным правительством до деградации, босяцтва и всемирной вины. «Нет такого народа, перед которым мы, русские, не были бы виноваты», – говорил Александр Исаевич Солженицын. Но его голос потонул в визгливой, агрессивной, злобной, национальной истерии.

Жесточайший террор внутри страны, где инакомыслящих уничтожали, «как бешеных псов», «стреляли как бешеных собак», и не только инакомыслящих.

И на этом фоне лишь одна русская нация объявляется братской всему человечеству, а все остальные – предмет благодарности «старшего брата».

И только Россия бескорыстная, и царь наш освободитель, и народ наш – средоточие древних верований и надежд, и вера наша лучшая и единственная, чуждая лицемерия и ханжества, и строй наш – высшее единение царя и народа, и юродивые наши – подвижники правды, и «Константинополь должен быть наш!». Но там, где «святые идеи», «великая правда» и «народ – освободитель», там, естественным образом, и апология войны, хотя и «малой кровью».

Жестокость на всех этажах социальной жизни. Фельдъегерь бьет ямщика, ямщик зверски избивает лошадь, а затем жену. И бунт большевиков смыл свободу «волной народного гнева».

Россия всегда хотела несоединимого, невозможного, чудесного; достичь счастья через страдание. Гоголь, библейский Иов, Иисус из Назарета не стремились достичь в страдании самоуспокоения, но они не были услышаны в России, которая пошла на самоистребление. Как и Германия, где шовинизм Шиллера и Ницше, запечатлённый первоначально на бумаге, привёл к печальным последствиям. На Германию и Россию Бог послал бесов. Вот чем завершились «неразрывность всемирности и всечеловечности», чистота расы и идеалов.

Идея национальной гордыни, национального чванства – страшная идея, приведшая Россию к бесам и к бесованию. Национальное самовозвеличивание есть проявление несвободы, страх перед другими культурами. Боязнь, что нам нечего им противопоставить. Комплекс национальной неполноценности рождает манию национального величия. «Святая Русь», «святой народ», но самих себя посвящать в святые нельзя. Последствия выходят очень тягостные.

Вместо чувства жгучего стыда за тысячелетнее холопство народа и то зло, которое имперские русские причинили другим нациям – самовосхваление и лесть, т.е. самые сильные растлители, какие только измыслил человек. Но если у немцев покаяние перед другими народами после Нюрнберга, то у нас: «кончай чернуху», «русофобия», «позор». И сегодня совесть интеллигенции спит, как и в 50-70 годы ХХ века, когда

«Занозы не оставил Будапешт,

И Прага сердце мне не разорвала» (В. Высоцкий)

Сострадание превратилось в бестактное доброхотство, самоотвержение – в общее инквизиторство, прощение – в принудительное осчастливливание, соборность – в бесстыднейшее взаимоосуждение, подсиживание, заглядывание и залезание в душу – вот и вся «всемирность».

Только в России могла зародиться бесовская интеллигенция. По одной из версий, писатель П. Поборыкин ввёл в обиход слово интеллигенция, назвав им развинченную публику. «Лохматые, нечёсанные, с обильной перхотью по плечам, в криво надетых очках и скверных сапогах. Они вдруг возомнили себя «совестью России». Образованные примитивно и совершенно бескультурные, эти суетные и визгливые людишки полезли из всех щелей, словно бесы из преисподней».

На просторах России произошло слияние европейского духа с азиатской душой, и в идею русского мессианства влилась идея социализма, остриё которой первоначально было направлено не только против русской государственности (самодержавия), но и против всех славянских народов. По Карлу Марксу, в Австрийской империи только немцы, венгры и поляки – носители исторического прогресса. «Миссия других крупных и мелких племён заключается…в том, чтобы погибнуть в революционной мировой буре. И поэтому они теперь контрреволюционны…Все эти маленькие тупо-упрямые национальности будут сброшены, устранены революцией с исторической арены» .

«Вопли Маркса» (А. Буровский) о «славянской сволочи» поддержал другой классик, Фридрих Энгельс, по мнению которого историческая миссия западных славян – дело конченное. «Их завоевание совершилось в интересах цивилизации... Разве же это было преступление со стороны немцев и венгров, что они объединили в эти великие империи эти бессильные, расслабленные, мелкие народишки и позволили им участвовать в историческом развитии, которое, иначе, осталось бы им чуждым» . По существу, с классиками марксизма солидаризируется Андрей Буровский (см. «Крах империи»), но только историческим прогрессом у него выступают не немцы и венгры, а Российская империя (до ХХ века).

Нет ничего абсолютно необходимого. Будущее не бывает не-отвратимо предрешено. Неминуемого предназначения нет. И все же…

«Интеллигенция в России горела зловещим огнём Ада и зажгла всё общество. Бесы говорили много правильных слов и увлекли идеей социализма все слои общества. Социализм – наркотический самообман; пафос лжи, объявленный всечеловеческой правдой. Ведь только Химеры увлекают человечество. Только Химеры. Киркегора и Достоевского, говоривших, что человека нельзя переродить извне, а только изнутри, уже никто не слышал. Человек преобразуется лишь долгой самостоятельной жизнью нации, вековым многострадальным трудом её, всей исторической жизнью страны…Ускорять искусственно необходимые исторические процессы жизни народной никак невозможно. Человеку грозит социальная гибель при растворении индивидуальности в общественности, растоптание личности индивида», – пишет И. Гарин в книге «Поэты и пророки» и приводит много выжимок из творений поэтов и мыслителей России, объективно подготовивших общество к двум революциям и большевистскому перевороту. Под видом пророков «легион бесов вошёл в гигантское тело России и сотрясает его в конвульсиях, мучит и калечит» (С. Булгаков).

«Русский народ до того развращён, соблазняем и постоянно мучим, что ещё удивительно, как он сохранил человеческий облик». (И. Гарин). «Человек проклят», – говорил Достоевский, а советский человек и подавно. И заслуженно. Но в жертве есть частица палача. Что делать? Начать с себя! Бесовщина начинается с того, что долгому и упорному труду предпочитают «жажду скорого подвига». «Эх, эта вечная русская потребность праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, – не просто наслаждения, а именно упоения, – как тянет нас к непрестанному хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд!…Разве не исконная мечта о молочных реках, о воле без удержу, о празднике была из главнейших причин русской революционности? И что такое вообще русский протестант, бунтовщик, революционер, всегда до нелепости отрешённый от действительности и её презирающий, ни в малейшей мере не хотящий подчиниться рассудку, расчёту, деятельности невидной, неспешной, серой? Как! Служить в канцелярии губернатора, вносить в общественное дело какую-то жалкую лепту! Да ни за что – «карету мне, карету!», – писал Иван Бунин.

Красота не спасёт мир, она сама нуждается в защите. Человек безмерен, непредсказуем, незавершён и злорадствует по поводу несчастья близких. Не сужать, а расширять надо человека, потому что из сужения появились мы. Выведенные из мира абсурда в конце ХХ века, потерявшие убеждения, но сохранившие неверие, мы окунулись в этот ласковый и равнодушный мир, но что нам делать со своей свободой? Свобода – удел избранных. Выбор обрекает сознание на страдание. Спасение только через покаяние. «На колени становятся в душе», – писал Осип Мандельштам. Но «чудовищному порождению советской власти, люмпен-интеллигенту, не ведомо покаяние» (А. Буровский).

Где Зло неотделимо от Добра, тяга к свободе, ничем другим не подкреплённая, чревата рабством, а вечное странствие по неохватным просторам – вечным застоем. Только в России тезис оборачивается антитезисом, бюрократическая государственность рождается от анархизма, рабство – из свободы, крайний национализм – из сверхинтернационализма.

Самосознание нации погребено революцией. Кто сказал? А кто не говорил? Время уже стало вытекать из бытия, как кровь из раны.

«Исполнилось пророчество: трихины

В тела и в дух вселяются людей

И каждый мнит, что нет его правей.

С Россией кончено… На последях

Её мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, проплевали,

Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах: не надо ль

Кому земли, республик да свобод,

Гражданских прав? И родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль» (М. Волошин)


«Сейчас» в России превратилось во «всегда», ибо ничего не меняет изменчивость.

У Достоевского нет памятника на родине, у Цветаевой нет могилы, да только ли у них.

«Собою бездны озаряя,

Они не видят ничего,

Они творят, не постигая

Предназначенья своего» (М. Волошин)

Культура империализма была изгнана из России большевиками, да только ли империализма?

Полностью проявилась оборотная сторона чрезмерной свободы – мерзость абсолютно свободного человека.

«Люди такие презренные,

Дело такое ничтожное,

Мысли – всегда переменные,

Счастье – всегда невозможное», – писал Ф. Сологуб.

И многие стали не нужны, ни стране, ни жене, ни Богу.

«Я – для всех и ничей», – гордо воскликнул Константин Бальмонт

и добавил с грустью:

«Я ненавижу человечество,

Я от него бегу спеша,

Мое единое отечество –

Моя пустынная душа».

«И росло сильней и пышней

Опьянение тёмное смерти,

Все равно, чужой иль своей» (Н. Гумилев)

«Ничего никогда не было для человека невыносимее свободы… Не в силах человеческая душа вместить столь страшного дара», – говорил великий инквизитор в «Братьях Карамазовых». И веками, не ведая самого слова свобода, человек Российского государства понял её как свободу во зле, ибо свобода в добре ему не была известна.

В этой стране, где у поэтов нет могил, они очень мёрзнут, зато их убийцам тепло.

«Горе нам, что по воле Божьей

В страшный час сей мир посетили», – сетовал В. Ходасевич. Восхваляли Россию, восхищались, великое будущее предрекали, а затем проклинали.

«И вот Россия, громкая держава,

Её сосцы губами теребя,

Я высосал мучительное право

Тебя любить и проклинать тебя» (В. Ходасевич)

И «Богородица наша Землица» (Н. Клюев) оказалась

«На перекрёстке двух дорог,

Где время, ветер и песок» (В. Ходасевич).

Творили этот мир и не принимали его.

«На твой безумный мир

Ответ один – отказ», – писала Марина Цветаева, но этот мир достал её и подтолкнул в петлю.

В России полностью воплотился и проявил себя человек бездны (homo demens). Невосприимчивость к полноте жизни в русском народе воплотилась в экстремизме. Русский народ всегда подчинялся насилию потому, что предпочитал подчинение борьбе с ним.

Людям нельзя помочь ни благими намерениями, ни ложью, ни самопожертвованием. Лишь свободой реализации, свободой эгоизма.

Зло и Добро – необходимые условия человеческого сущест-вования. И в Добре разлито таинственное Зло.

Согласно всемирному принципу неопределенности, правда и любовь несовместимы.

Находясь между Европой и Азией, русские мыслители видели пороки Западного мира, и думали исправить их Московским православием и «всемирностью» русского народа. Фёдор Тютчев, заявивший: «У меня тоска не по родине, а тоска по чужбине», писал: «Я не без грусти расстаюсь с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую грязь милой родины». Он верил в великое предназначение России, хотя отчётливо видел её пороки.

«Русская история до Петра Великого – сплошная панихида, а после Петра Великого – одно уголовное дело…Разложение повсюду, мы движемся к пропасти, не от излишней пылкости. А просто по нерадению. В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достигли таких размеров, что этого не постичь, не убедившись воочию» (Ф.Тютчев). «В России всё продажно», – писал А. С. Пушкин в статье «О народном воспитании». И никакие приращивания «землицы» для царя, никакие завоёванные Константинополи не могли спасти Россию, ибо дух это главное, а бездуховность ведёт к потрясениям.

«Ужасный сон отяготел над нами.

Ужасный, безобразный сон:

В крови до пят, мы бьёмся с мертвецами,

Воскресшими для новых похорон», – пророчески писал Ф. Тютчев.

Напрасно Л. Н.Толстой призывал жить здесь и сейчас, ибо прошлого уже нет, а будущее в руках Божьих. Его не услышали, да и не могли услышать, ведь только блаженные научились превращать сиюминутность в вечность и не платить злом за зло, т.е. совершать не «непротивление злу», а неповиновение злу. Толстой считал, что приближаться к Богу можно только индивидуально, поодиночке, жить и любить. Бог – неограниченное Всё, человек – неограниченное проявление Бога.

Во время смуты в начале ХVІІ века Московское христианство спасло Россию и способствовало возрождению Новомосковского царства. В начале ХХ века Московское христианство уже не уберегло Россию от революции, ибо христианская вера в России стала придатком прогнившего царизма и была обречена, если не на погибель, то на значительное уменьшение количества своей паствы. «Из рабской психологии, из убожества требований и стремлений, из узости кругозора, из нищеты проистёк и паралич духовно-творческого импульса». (Д.Андреев). «Духовность есть источник сил нации, нация начинает умирать, когда духовность приходит в упадок, а материализм переходит в наступление» (С. Вивекананда).

Д. С. Мережковский писал, что в России укрепляли внешний порядок и не думали о внутреннем. «Мы укрепляем стенки снаряда, начиненные порохом: чем крепче стенки, тем сильнее будет взрыв». В России все общественные связи держались связями религиозными, «когда они ослабли, государство рухнуло». (Е. Н. Трубецкой).

Русское правительство само загнало Московское православие в угол, полностью подчинив центральной власти эту провинциальную ветвь христианства. Отсюда его нетерпимость и тоталитаризм, «всечеловечность» и «Константинополь должен быть наш», вера в избранность России в процессе духовного раскрепощения человечества. Между православием и революцией прямая связь. Светское высокомерие интеллигенции, огненное неистовство духовенства, культивируемая веками темнота масс подрубили духовность религии, сделали веру поверхностной, где обрядность, а не внутренняя духовная вера, выходила на первый план.

Уже поэт и картёжник Николай Алексеевич Некрасов подметил, что духовность русского народа ушла безвозвратно. Не обрядность, не греховность, это осталось, а именно духовность. Страна духовного странствия Сковороды, Лермонтова, Гоголя, Толстого, Достоевского, фантастическая страна духовного опьянения, страна хлыстов, самозажигателей, духоборов, Кондратия Селиванова и Григория Распутина, превратилась в Россию атеистов во время правления большевиков.

В СССР, после ужасного гонения на религию, большевики из соглашательского духовенства создали Коммунистическую православную церковь. «Самый страшный чёрт тот, который молится Богу», – гласит польская пословица. В 1945 году офицеров СМЕРША и заградотрядов приглашали в НКВД и предлагали идти в духовные семинарии. Создавалось служивое духовенство, отсюда его пассивность во время перестройки в конце 80-х годов ХХ века. Церковь в России перешла к представительству. «Страшно, когда духовность нации служит корыту. Духа нет, есть только плоть, жизнь есть суть: выпить, закусить, обнять, поцеловать и бросить» (Ю. Власов).

Христос учил, чтобы человек стал не опасен самому себе. Утратившее веру общество – кладбище. Прав ли Н. А. Некрасов, говоря о русском народе:

«Всё, что мог, ты уже совершил,

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил»?

Поможет ли православие в ХХІ веке возрождению России, или так и останется жалким придатком правителей Кремля?

В начале ХХ века религии инородцев в России (мусульманство, католичество, протестантизм, ламаизм и другие) тоже находились в подчинённом положении у русского правительства и не могли существенно повлиять на развитие ситуации в стране. «Что не свободно, то не будет развиваться…Мысль о том, будто вы можете заставить развиваться других и помогать их развитию, вести и направлять их, оставляя за собой право на подчинение, – чушь, вреднейшая ложь, которая задержала развитие миллионов людей на свете. Дайте людям свет свободы – единственную предпосылку для развития» (Свами Вивекананда).

Comments