Татьяна Колесникова - Сокровенное

«Дым отечества нам сладок и приятен»

А. С. Грибоедов

Эссе


Пришлось ползти, сбивая о камни колени и удивляясь тому, что обрубленные осколками корни кустарника напоминают мышиные хвосты. Не было страха задеть растяжку с незапоми-нающимся названием.

«Лягушка»? – незапланированный полёт на прутике над морем, сбивающим в стайки пористую пеньку.

«Божья коровка»? – рвущий голову на части дихлофосный экспромт в прижившемся сюжете из Колорадо.

«Пуговица»? – насквозь прокалывающие и пришивающие к бессмертию магнитные поля.

«Гиря»? – невозможность поднять, превозмочь или просто сдвинуть с места эту боль.

Пусть бы сердечный скулёж, перестальтически продвигающий-ся от аорты к глотке. Но – явилось: поцеловала дымящуюся ранку на груди, пахнущую палёной тканью камуфляжки. Приметила заалевшие плоды барбариса на кустах за его спиной.

Порой казалось: прочно врастаю в быт, но отвлекала и удивляла схожесть парящих поверхностей кастрюль с дымящими котлами сложных и недоступных промышленных производств. Процесс шитья с его поступательным движением, чёткость и законченность сюжетов связанных вещиц – вдохновляли и призывали к движе-нию дух.

Похожая стрекочущая, вздыхающая, перетеняющаяся, лазурито-вая тишина жила у Бабушкиного Холма, пока сиреневое царство надгробий не разделили огромной насыпью. Дорога в никуда была важнее. Просуществовав недолго, она успела затопить всё по обе стороны себя.

До этого - маленькая девочка Мама, бегущая по стерне с обращённым к небу лицом: «Отче наш, верни отца земного»… Гудела стальная птица, а в это время отец шёл на костылях домой.

Прости, я не с тобой, но я знаю, что это просто – присутст-вовать на земле, пролетая над ней. Смотри, это небольшие сарай-чики на Поле моего Детства. Возле них пасутся козы и блестят на солнце чёрные катыши помёта. Картофельные огороды на бедной земле, прилепившиеся к ним кусты боярышника и шиповника.

В дымке мороси сопки, над остывающими водами рек – парящие шатры тумана.

Пролетим вместе над ненужной насыпью, осенней стернёй, барбарисовыми отметинами твоей крови, которая всё ещё дымится. Надо мной, стоящей подле тебя на коленях и переполняющейся невыплаканными слезами.


СОКРОВЕННОЕ.

Зашла я как-то к Ленке – моей лучшей подруге, институтской одногрупнице, потолковать о нашем, женском, сокровенном. И обнаружила её в плачевном состоянии. Большие карие, немного навыкате, Ленкины глаза, грустили, худенькие плечи опустились, и вся она казалась осенней осунувшейся пташкой, озадаченной предстоящим трудным перелётом на юг.

- Все вы, женщины, одинаковые! – донёсся из гостиной бодрый голос её мужа Владика, - розовощёкого, уверенного в себе трид-цатипятилетнего мужчины. – Думаете, что деньги просто так достаются?

Я стояла, открыв рот, ошеломлённая его монологом.

- Здравствуй, Вадим, - сухо поздоровалась я, когда мы с Леной через гостиную проходили на кухню. Вадим положил на тумбочку стопку документов, с которыми он, видимо, работал и, намереваясь продолжить разговор, повернулся к нам. В этот момент зазвонил телефон, и он вышел.

Ситуация показалась мне настолько обидной для подруги, практически не видящей мужского внимания, что я схватила какую-то важную бумагу с иностранной печатью, лежавшую поверх стопки оставленных Вадимом документов и, в сердцах порвав её, сунула между листов.

Подруга, еле придя в себя после моего кульбита, предложила попробовать мне новое блюдо, приготовленное для мужа. Благо-ухали и ярчели, как цветы на клумбах, порезанные вчетверо желтые и красные болгарские перцы. Чудесным солнечным островком белели спагетти, ароматная рулька, нарезанная круглыми кусочками, томилась в подливчике средней густоты, в ожидании торжественного момента восхищения ею.

- Попробуй, - сказала Ленка и протянула мне дрожащей рукой кусочек мяса в ложке. Я неловко подалась ей навстречу, и этот славный, сладкий кусочек шлёпнулся в моё шикарное декольте.

Не успев обсудить это событие, мы обе неожиданно дёрнулись в сторону гостиной на душераздирающий крик Вадика. И застыли в ужасе. Я - предварительно наскоро вытерев грудь, Ленка – расширив и без того большие глаза. В этот момент наступила, как пишут в серьёзных романах, зловещая тишина.

Вадим, красный как рак, которого без предупреждения забро-сили в кипящую воду, а потом достали еле живого проверить на готовность, влетел в кухню. Он вылупил на нас свои круглые глазки и, срываясь на визг, закричал. Этот сдержанный, уравновешенный, положительный во всех отношениях мужчина, ругаясь отборным матом, подскочил к Ленке и занёс над её головой ладонь.

«Хук справа» - мне очень нравилось это выражение, хотя я всегда была далеко от занятий спортом. Получив от меня хук, Вадим смешно замахал руками, будто крыльями, пытаясь удержать равновесие, и всё же не справившись с управлением, как говорят автоинспекторы, шлёпнулся на пол и, падая, зацепил головой сковородку на плите.

Я уже представила себе, как через тысячи лет потомки, просе-ивая грунт из камеры, в которой я буду отбывать наказание, найдут мои бренные кости и хитиновый покров вшей, одолевавших меня. Но Вадик, поскальзываясь на подливчике средней густоты, всё же вскочил и, на ходу срывая с себя рубашку, побежал в ванную.

Прошло полгода.

- Ленок, тебе кофе с молоком? – услышала я доброжелательный голос Вадима, пока подруга открывала мне дверь и провожала в гостиную.

- Оказывается, стрессы очень полезны для семейных отноше-ний, - подумала я.

А Ленка, глядя на меня счастливыми глазами и улыбаясь, сказала:

- Что бы такое ещё вкусненькое приготовить?


ДАЧНЫЙ РОМАН


Сашка – мой друг. В прошлом – атлет-тяжеловес, сохранивший походку штангиста, которому нормально ходить мешают огромные гипертрофированные мышцы ног. Идя, он переваливается с ноги на ногу, но это получается у него быстро и выглядит вполне эсте-тично. Невысокий рост, большие круглые плечи, седая вьющаяся шевелюра, очки с толстыми линзами, через которые он смотрит на мир с неослабевающим с годами детским любопытством.

Сашка – художник. Правда, в обычной жизни он работает на заводе инженером, но это нисколько не мешает ему воспринимать жизнь крайне эмоционально, время от времени повторяя избитую, но в его устах звучащую колоритно и вкусно фразу: «Это просто праздник какой-то».

Была середина мая. Сашка пригласил меня на пленэр, что в переводе с французского означает: воспроизведение изменений воздушной среды, обусловленных солнечным светом и атмо-сферой. А если проще – мы решили порисовать весеннюю природу, запечатлеть её в неповторимости момента времени. Она, ещё не совсем проснувшаяся, дарила нам все оттенки бордового и сиреневого цветов. А березняк от быстрой езды на старенькой восьмёрке казался лёгким дымком, тянувшимся вдоль трассы.

Стоило едва поддеть овальную проволоку, подтягивающую калитку к столбу, как она распахнулась, и нас сдержанно и чуть настороженно поприветствовали разросшиеся без догляда черёму-ха и калина, немного смущённые своей безлиственной наготой.

Небольшой серый шлакобетонный домик, едва ли не единственный целёхонький среди брошенных дач, ждал. Он встретил нас ровными ступеньками деревянной некрашеной веранды, отеплявшей строгий характер единственной комнаты дома, стены которой прохладно белели извёсткой. И чувство-валось, что зимнюю стылость они будут отдавать долго и постепенно.

Ровный дощатый пол, мастерски сработанная лестница, ведущая на чердак, как будто только вчера проолифленные и покрытые лаком оконные рамы – всё сделано Сашкиными умелыми, аккуратными в работе руками.

Земля вокруг дома покрыта сплошным палантином дернины, сквозь которую уже проглядывают побеги полыни, тысячелистника, молочая, ромашки.

Едва загнав машину в гараж, примыкающий к домику, Сашка в радостном нетерпении идёт осматривать свои владения. То и дело забегая вперёд, у его ног петляет старая спаниелиха Дуська, приехавшая вместе с нами.

Подметая пол, я заметила, что за окном беспокойно порхают небольшие пташки, похожие на мухоловок. У них песочно-палевые грудки, длинные хвостики и серенькие фраки. На душе стало тревожно. Чуть позже я обнаружила причину своей тревоги. Я искала подходящую тряпицу, чтоб заткнуть дырку в стеклине и увидела на полке птичье гнездо, свитое в старой кепке. Оказы-вается, пустой дом обжили птахи, а мы здесь непрошеные гости. Прибравшись и разложив на столе снедь, я вышла на крыльцо. На кустах рябинника темнели прошлогодние соцветия шероховатых цепких бомбошек и уже появились первые резные листочки и колонии нежных бутончиков, напоминающих вытянутые кегли кремового цвета.

Поздоровавшись с огромными шаровидными кустами жимо-лости, с набиравшей цвет мирабелью, амурским виноградом, плетущимся по проволочным фалам до крыши, Сашка подправил завалившийся местами забор, наломал для заварки стеблей лимо-нника с тонкой облупляющейся корой и пошёл разжигать костёр.

Несмотря на то, что до пика лета было ещё очень далеко, стол наш был празднично ярок. Здесь были кораллово-красные помидоры, в полусферах которых сквозь околосемянное желе просве-чивались желтоватые зёрна семян; свежие огурцы, как будто нашпигованные звёздочками, кончики которых так и рвутся наружу, приподнимая пупырышками их нежную кожицу. Горка зажаренных в барбекю куриных крылышек с аппетитной золотисто-каштановой корочкой возлежит на цветном блюде в ореоле светло-зелёных салатных листьев.

-Это просто праздник какой-то! – Сашка смешно, будто отмахивающийся от пчёл медведь, вытирает вспотевший после сытного ужина лоб наружными сторонами ладоней. Снимает очки и пытается вглядеться в меня, как будто настраивая внутренние окуляры. Но, благодаря сильной близорукости, его взгляд устрем-ляется в никуда.

«Утро туманное, утро седое!»... Я открыла форточку, и в сыро-ватую прохладу комнаты, пропахшую вчерашним застольем, полился запах молодой травки, разрывающихся скорлупок черёмуховых листьев и берёзовых чешуйчатых серёжек.

Мой друг лежал на соседней лежанке. Вдруг послышался неясный шум, и трепещущий комочек заметался по комнате. Дуська, помня свою охотничью натуру, подскочила и схватила зубами пташку. В тот же самый момент проворно, несмотря на тяжеловесность фигуры, подскочил и Сашка. Прикрикнув на собаку, он разжал её неплотно сомкнутые челюсти и положил птицу на ладонь. Она была недвижна. Сашка заплакал и стал дуть на неё, потом аккуратно поместил на перила веранды – может быть, отдышится. Пока мы судили себя, да рядили, что делать дальше, глядь, а птахи и след простыл!

Слава Богу, улетела! Сашка обшарил всё вокруг веранды – не упала ли куда пленница обстоятельств? И облегчённо вздохнул – птицы нигде не было.

Позавтракав и попив ароматного чая, мы закрыли дверь на замок и отправились гулять по давно нехоженой дороге мимо дач. Было тихо и грустно. Готовился к цветению шиповник, наполнялись соками бутоны тигровых лилий, покрывалась мелкими листочками дичающая жимолость, любовно прирученная когда-то.

- Дача досталась мне после развода, - рассказывает Сашка.

- Ох, и весело раньше было! Приезжали с родителями, с детьми. В пятницу – застолье, смех, шум. В субботу-воскресенье – работа, не разгибая спины.

Рисовать не хотелось. Мы собирали вещи, понимая, что птицы больше не прилетят к своему гнезду, но надеясь, что у них ещё есть время свить новое.

- До свиданья, домик. Ты не похож на сироту. Ты похож на стойкого оловянного солдатика, который настойчиво ждёт продолжения праздника жизни. Ведь Сашкин дачный роман с тобой ещё не окончен.

Comments