Семен Улицкий - Уроки жизни

Внукам моим Коле и Ксюше посвящаю.

Автор

Введение

Заканчивается двадцатый век. Да и я перешагнул уже средний возраст жизни. Путь людей моего поколения тесно связан с различными страницами истории нашей Родины. Ни одну из них нельзя вычеркнуть.

Когда уходит любовь, люди, бывает, рвут фотографии, стараются что-то изгладить в памяти. Думаю, с любовью (даже прошлой) так поступать неприлично. А с историей — тем более.

Говорят, что от любви до ненависти всего один шаг. Может, это и так. Но даже тогда, когда твердо осознаешь, что в сердце проникли иные чувства, не стоит забывать, что в нем остается струна, пусть глухо, но наигрывающая старую мелодию.


Начало пути

Родился я в славном городе Киеве. Жил в древнейшем его районе — на Подоле.

Предание гласит, что давным-давно появились на свет три брата и одна сестра. Сестру назвали Лыбедь, а братьев — Кий, Щек и Хорив. Имя сестры дали речке, в честь Кия образовали город Киев, а в честь Щека и Хорива нарекли подольские улицы — Щекавицкую и Хоривую. Так вот мое детство и прошло на Хоривой.

Интерес к политике и праву у меня был уже когда я учился читать. А учился я по двум книжкам: "Родные слова" и "Политграмота".

Когда мне исполнилось 12 лет, отец подарил мне в день рождения Собрание сочинений В. И. Ленина. Еще до войны я ходил на публичные лекции по международному положению, купил и вышедший тогда первый том "Истории дипломатии".

Мы жили в коммуналке двухэтажного дома с большим двором. Напротив дома размещались милиция, суд и прокуратура. Чуть не с грудною возраста я наблюдал, как привозят и увозят арестованных. А стал постарше — забирался в суд и слушал уголовные и гражданские дела. Хотя меня из суда часто гнали.

А еще у меня был дядя Юзя Козаков, муж сестры моего отца. Дядю Юзю очень уважали за его кристальную честность. В 1938 г. его избрали народным судьей. Позже — он стал членом Киевского областного суда. С дядей Юзей я дружил и часто бывал у него в гостях. Брал юридическую литературу, а потом мы вместе с дядей ее обсуждали. В военкомате у дяди была бронь. Но когда началась война, он сразу же ушел на фронт добровольцем и погиб под Калининградом.

Дядя Юзя ценил независимость суда, но он говорил, что такая независимость вовсе не означает независимости от государства.

Суд — это орган государства, а любой орган не может быть независимым от того целого, частью которого он является.


Уплотнение

Октябрьская революция решительно отбросила многие прежние устои. Традиции, складывавшиеся веками, стали рушиться и отлетать, как отсыревшая штукатурка с дряхлых стен. На обломках старого мира возникли новые обычаи и порядки. В послереволюционные годы, например, в жилищной практике появилось понятие "уплотнение". До середины тридцатых годов оно было весьма важным средством решения жилищной проблемы. Как же проходило уплотнение?

Вначале зажиточным домохозяевам и владельцам многокомнатных квартир оставляли не более двух-трех комнат. В остальные — вселяли нуждавшихся в жилье рабочих, а также Советских и партийных аппаратчиков.

Но городское население страны росло. А домов строили мало. Тогда стали уплотнять уже не обязательно зажиточных простых советских людей, имевших две-три комнаты. Оставляли им обычно одну. Образовалось огромное число перенаселенных многокомнатных коммуналок, известных нынешнему поколению, главным образом, по телепередаче "Старая квартира".

У нас было две комнаты в четырехкомнатной коммуналке. По тем временам это считалось почти роскошью.

Когда мне шел четвертый год, в Киеве произошло большое наводнение. По многим улицам плыли лодки. Наводнение мне понравилось. И я решил сделать дома потоп. Был у нас большой самовар. Когда взрослые наполнили его водой, я открыл кран, выпустил воду на пол, а в воду поставил свой игрушечный корабль "Анапа". Но воды на полу все же было маловато: корабль плыть не хотел, хотя я и напевал: "По морям, по волнам".

Вдруг раздается стук в дверь. Входят незнакомые и говорят: "У вас площади много. Кораблики даже пускаете. А людям жить негде. От наводнения пострадали. Одну комнату забираем у вас в порядке уплотнения. В ней будет жить рабочий-монтер коммунист Иосиф Волькович Пробер с семьей."

Семья Проберов переселилась в нашу спальню, а мы остались в зале.

Но увы! Он был проходным. Родителям пришлось на свои средства строить перегородку и потерять еще часть зала, чтобы сделать коридор в комнату Проберов.

Теперь это может показаться странным, но новых соседей родители вовсе не считали наглецами, отобравшими у нас комнату. Они понимали, что у каждого свой путь в жизни. Ведь нельзя же обвинять березу в том, что она не тюльпановое дерево и не кокосовая пальма!

Ну а Иосиф Волькович оказался весьма приличным человеком. Года через два в нашей коммуналке освободилась другая комната. И он приложил немало усилий, чтобы она досталась нам, хотя как партийный выдвиженец мог забрать ее себе.

Лично мне кажется, что многие люди того времени вообще были добрее. Они полагали, что деньги нужны для жизни, а не жизнь для денег. Сейчас нередко нас убеждают в обратном.

Вернусь, однако, к тридцатым годам.


Попытка выселения

У нас во дворе стояла церковь. В тридцатых годах власти решили эту церковь снести и вместе с ней построить дом для работников НКВД. Церковь сначала пытались разобрать, но она оказалась слишком крепкой. Тогда всех жильцов нашего дома вывели на улицу, а под церковь подложили динамит. Подожгли шнур и раздался сильный взрыв. Был яркий солнечный день, но когда церковь взлетела на воздух, стало на некоторое время темно.

Вскоре у нас во дворе вместо церкви появился новый четырехэтажный дом для сотрудников Четвертого полка НКВД.

В нашем двухэтажном доме было два входа: парадный (через улицу) и черный (через двор).

Когда во дворе оказался дом НКВД, то у входа во двор построили контрольную будку. И войти во двор посторонние уже могли только по пропуску.

И тут-то жильцов нашего двухэтажного решили выселить. "Здесь территория НКВД. А Вы уходите, куда хотите". Взрослые говорили, что Конституция этого не позволяет делать. Помню, мать пошла в киоск покупать Конституцию. Тогда ее называли Сталинской. Решили посмотреть, что там сказано о жилье. Нашли 128 статью, провозглашавшую неприкосновенность жилища. Это вселяло некоторые надежды. Родители и соседи стали писать жалобы в разные инстанции.

За нас вступилась прокуратура, и мы остались в том же доме.

Когда я был в третьем классе, учительница предложила нам придумать фразу со словом, имевшем посредине твердый знак. Кто-то сказал: "У нас красивый подъезд", кто-то "В пионерском лагере начался разъезд". А я изрек: "Восьмой Чрезвычайный съезд Советов принял новую Конституцию".

И все же маловероятно, чтобы в то время от выселения нас спасла только Конституция. Ведь она не помешала и не могла помешать арестам многих невинных людей и массовым политическим репрессиям. Думаю, что нам тогда скорее всего просто повезло. .

Классовый подход

В нашей коммуналке был общий электросчетчик. Деньги собирали со всех, но относить их в банк надо было по очереди. Однажды жена Иосифа Вольковича забыла вовремя оплатить. А тут приходит контролер. Порядки тогда были строгие. Нет квитанции об оплате — свет сразу же отключали. Хотели это сделать и на сей раз. Выходит из комнаты мадам Пробер (в Киеве и при Советской власти так обращались к замужним женщинам) и отчеканивает: "Вы знаете, кому хотите отключить свет? Вы отключаете свет монтеру электростанции Иосифу Проберу". Происходит немая сцена, словно в гоголевском "Ревизоре". Через минуту контролер молча удаляется. Я наивно спросил: "А какая разница, кому отключают свет за неуплату?" "Большая, — ответила мадам Пробер. — Запомни. Это называется классовый подход".

Через много лет мне пришлось подробно ознакомиться с теорией классов и классовой борьбы. Но на практике я узнал об этом раньше.


Жертва классовой борьбы

Трудовую биографию Иосиф Волькович Пробер начинал с электромонтера. Профессия эта тогда считалась модной и перспективной. Ведь в 1920 году в стране был принят первый перспективный план восстановления и развития народного хозяйства Советской республики на основе электрификации России (ГОЭРЛО).

Он был рассчитан на 10-15 лет. Внося свою лепту в реализацию плана ГОЭЛРО, Иосиф Волькович работал, не покладая рук. Его принимают в партию, избирают секретарем парторганизации, помогают учиться.

Конечно, Иосифа Вольковича трудно сравнить с 'утомленным солнцем" из одноименного кинофильма Никиты Михалкова, но жильцы нашего дома относились к нему с большим уважением.

В 1937 г. Иосифа Вольковича назначили директором мелькомбината.

Однажды в мешках с мукой, поступившей с его мельницы, кто-то заметил стеклышки и другой мусор. Иосифа Вольковича сразу же арестовали. Сказали, что он враг народа, а мусор в муке — вредительство, т. е. экономическая контрреволюция в интересах классовых врагов. Иосифа Пробера приговорили к расстрелу. Его жена Роза осталась с шестилетним Вилей. И хотя мальчику дали имя в память о Владимире Ильиче Ленине (Вилен), Роза понимала, что не только ее, но и ребенка ждет большая беда. Правда, больше всего она думала о Иосифе.

Роза относилась к числу тех женщин, для которых любовь к мужу и его благополучие — главный смысл жизни. Познакомилась она с Иосифом, когда ей не было еще восемнадцати лет. А влюбилась чуть не с первого взгляда. Однако Иосиф не спешил связать с Розой судьбу.

Боясь потерять возлюбленного, Роза решается на крайний поступок. Она бросается вниз с третьего этажа лестничной клетки. Врачи смогли сохранить ей жизнь. Но у нее резко снизился слух. И это осталось навсегда. Драма ускорила свадьбу. Но Иосиф женился на Розе скорее всего из жалости. И далеко не всегда был ей верен. Роза же берегла чувства и продолжала верить в силу своей любви.

Многим тогда казалось, что добиться отмены приговора еще сложнее, чем превратить черствую яичницу в свежие яйца. Но большая любовь, вероятно, может сделать невозможное. Маленькая, хрупкая женщина вылетает в Москву на личный прием к грозному Прокурору СССР Андрею Януарьевичу Вышинскому и убеждает его опротестовать приговор о расстреле. Дело идет на новое рассмотрение. Теперь Иосифа Пробера осуждают уже не за вредительство, а за халатность. Он получает три года лишения свободы. Вскоре их сокращают до полутора, а потом освобождают досрочно. Но еще в тюрьме Иосиф Волькович вышил для Розы на носовом платке: "Друзья познаются не в мирной беседе. Друзья познаются в беде". Добрые люди передали ей этот платок. А она считала его лучшим подарком в своей жизни.

Через некоторое время в журнале "Социалистическая законность" появилась статья А. Я. Вышинского о законности на Украине.

В ней Прокурор Союза писал примерно так: "Прокурор Украины: Яченин утверждает, что у него все благополучно с законностью. А вот дело Пробера это не подтверждает".

Андрей Януарьевич Вышинский был сложной и противоре-чивой фигурой.

Блестящий оратор, дипломат и академик, он хорошо разбирался в теории государства и права, уголовном праве, уголовном процес-се, международном праве. И все же ряд ошибочных теоретических положений А. Я. Вышинского и его чрезмерное преклонение перед реалиями тогдашнего политического режима привели к серьезным нарушениям законности и осуждению массы невиновных. Но не он был главным организатором и вдохновителем политических процессов тридцатых годов, не он был куратором ГУЛАГа.


Парадокс истории

1937 год стал трагическим символом времени, символом пролитой крови и массовых неправых расправ. Но как ни пара-доксально, зловещие события тридцать седьмого года проходили на фоне несомненных успехов в жизни нашего государства.

И мы, дети, об этих успехах хорошо знали.

В 1937 году четыре Советских исследователя (И. Пананин, Э. Кренкель, М. Ширшов и Е. Федоров) высадились на льдине и создали первую дрейфующую станцию "Северный полюс". Их экспедицию возглавил сын матроса, участник гражданской войны, а потом — крупный ученый Иван Дмитриевич Папанин.

В том же году известный летчик-испытатель Валерий Павло-вич Чкалов вместе с Г. Байдуковым и А. Беляковым впервые совершил беспосадочный перелет из Москвы через Северный полюс в Америку.

Серьезное внимание на Международной выставке в Париже привлек тогда советский павильон, где выставили скульптуру Веры Игнатьевны Мухиной "Рабочий и колхозница", ставшей эмблемой "Мосфильма".

Был создан Ансамбль народного танца СССР под руководством выдающегося артиста балета и балетмейстера Игоря Александро-вича Моисеева.

В 1937 году прошли всенародные торжества памяти Александра Сергеевича Пушкина.

Все это 1937 год. Однако страшные пытки и казни тридцать седьмого года заслоняют эти и другие успехи.


Расстрел коменданта Киевского Подола

Хорошо помню политические процессы тридцатых годов. Отчеты о них нередко занимали целые газеты. В январе 1937 г. слушалось, например, дело антисоветского троцкистского центра. Главными подсудимыми здесь были известный революционер бывший секретарь Исполкома Коминтерна К. Радек, бывший секретарь ЦК РКП (б) К. Серебряков, бывший нарком финансов, а потом заместитель Председателя Госплана СССР Г. Сокольников и бывший Председатель Правления Госбанка СССР Г. Пятаков. В числе не особо именитых значился некто Яков Лившиц. В 1937 г. он занимал ответственную должность в Наркомате путей сообщения.

Я. Лившица обвиняли во вредительстве на железных дорогах. Мой отец в молодости снимал жилой угол у того же хозяина, что и Я. Лившиц. Жили они в одной кварти¬ре. Отец говорил, что Я. Лившиц был малограмотным портным, да и шил он, по словам отца, довольно плохо.

После Октябрьской революции, рассказывал отец, Я. Лившица назначили комендантом Киевского Подола. А он там вывесил первый приказ, в котором написал: "Пусть знает белогвардейская сволочь, что власть ее находится в железных клещах".

Отец не допускал мысли, что Я. Лившиц, сделавший благодаря революции блестящую для него карьеру, пошел на предательство революции. Он говорил, что Я. Лившица осудили ошибочно. Но увы! 30 января 1937 г. военная коллегия Верховного суда СССР приговорила бывшего коменданта Подола к смертной казни. Его ходатайство о помиловании было сразу же отклонено и в день вынесения приговора Я. Лившица расстреляли. Через много лет его реабилитировали.


В школах воевали с врагами народа

В 1937 году вышел новый школьный учебник по отечественной истории. Его написал авторский коллектив под руководством профессора Андрея Васильевича Шестакова. Учебник назывался "Краткий курс истории СССР". Он предназначен был для 3—4 классов средней школы. Но изучали его во всех классах. Тогда говорили, что это необ¬ходимо, ибо учебник освещал исторические события "в свете решений ЦК ВКП(б) и Советского правительства о преподавании истории в школе".

Однако в учебнике были портреты В. К. Блюхера, А. А. Егорова и других военачальников. И нас, детей, обязали срочно заклеить или замазать их портреты. Говорили, что мы не должны смотреть на подлые лица врагов народа. Никто не хотел неприятностей, и мы это требование выполнили.

Примерно в то же время появились тетради с портретами Сталина и девочка, которая дарит ему цветы. Пришла к нам в класс учительница и срочно отобрала эти тетради. Оказалось, кому-то стукнуло в голову, что в изображении цветов есть буквы "М" и "К". Расшифровали это так: "Могила коммунизму". Значит, все обложки нужно рвать. Потом другой человек посмотрел на тетрадки и сказал: "Нет, не "МК", а "СМК" — смерть мировому коммунизму". Тем более надо рвать.

Сейчас это трудно понять, но в то время подобные решения мало кого удивляли.


Мать рассказывала мне о наркоме иностранных дел Максиме Литвинове

Моя мать Бронислава Брагинская (после брака — Улицкая) в детстве жила с родителями в Киеве на улице Ильинской. По сосед-ству проживали родственники (кажется, сестры) старого револю-ционера, а позже — советского наркома иностранных дела Максима Максимовича Литвинова. С их слов мать рассказывала мне об этой выдающейся личности.

Настоящее имя и фамилия Максима Максимовича — Макс Баллах. Он был членом Российской социал-демократической рабочей партии с момента ее образования.

В 1901 году М. Литвинова арестовали за революционную пропаганду и водворили в Лукьяновскую тюрьму. Эту прочную тюрьму я хорошо знаю, так как во время студенческой практики проводил там допрос. Но, как говорят в народе, тюрьма крепкая, да черт ей рад. В 1902 г. Максим Максимович становится организатором и участником дерзкого побега из тюрьмы один-надцати революционеров.

После побега М. Литвинов эмигрировал за границу. Вначале он жил в Швейцарии, а потом в Англии.

В Великобритании М. Литвинов женился на английской девушке Айви Лоу. Это был довольно смелый шаг. Смелый для Максима Максимовича, ибо российские эмигранты очень редко женились на иностранках. Еще более смелый для Айви Лоу. Ведь для англичанки из уважаемой семьи выйти замуж за революци-онера без дома, без денег и, как многим тогда казалось, без будущего — было далеко не просто.

Но Октябрьская революция изменила прежний ход жизни. М. Литвинов стал всемирно известным дипломатом. Правда, если советские наркомы иностранных дел Г. Чичерин и В. Молотов считали главным партнером нашей страны Германию, то М. Литвинов стоял за союз с Англией, Францией и Соединенными Штатами Америки.

Но его отношения с Британским руководством были не всегда безоблачными. В 1918 г. Советская власть назначила М Литвинова представителем РСФСР в Великобритании. Однако Британское правительство не признало его полномочий и задержало как заложника. Тогда Максима Максимовича пришлось обменять на арестованного в Москве английского разведчика Локкарта.

Будучи в 1930—1939 годах наркомом иностранных дел СССР М. Литвинов содействовал установлению и развитию дипломати-ческих отношений с США. И вполне оправданно, что в годы Отечественной войны он был советским послом в Соединенных Штатах.


Судьба дома наркома Анатолия Луначарского

Познания о праве собственности я получил еще в детстве. Приходилось слышать, что в годы нэпа брат моей матери Исаак Брагинский вместе с неким Ф. Щупаком купил небольшой дом в Киеве на улице Трехсвятительской (позже "Жертв революции"). Прежде этот дом принадлежал первому советскому наркому просвещения А. Луначарскому. А. Луначарский продал его вдове какого-то генерала, а та — моему дяде и его напарнику.

С Подола, где жил я, к дому дяди быстрее всего было добраться по Андреевскому спуску. Казалось, это запущенная, малоинтерес-ная улица. А ведь на ней были по крайней мере две досто-примечательности: созданная еще в XVIII веке по проекту архитектора В. Растрелли знаменитая Андреевская церковь и дом, где когда-то жил известный писатель М. Булгаков, родившийся в семье профессора Киевской духовной академии. Но в годы воин-ствующего атеизма, церковь мало кого привлекала. А о писателе М. Булгакове вообще говорить было не принято, хотя МХАТ еще в 1926 году поставил пьесу "Дни Турбиных" на основе его романа "Белая гвардия".

Вернусь все же к купленному моим дядей дому А. Луначарского. В нем было несколько комнат. Однако дяде и Ф. Щупаку досталось всего по одной. Остальные комнаты были заселены еще в первые годы Советской власти. Понятно, что их обитатели уходить не собирались.

Вот и получилось, что, купив домик, дядя и ею напарник, имея всего по одной комнате, должны были нести большие расходы на содержание домостроения. Эти расходы едва ли покрывала взимаемая с жильцов квартплата. Но отказаться от покупки было далеко не просто. Дяде отвечали: "Раз купили, то и возитесь".

Правда, уже став горе-домовладельцем, мой дядя встречался с А. Луначарским, когда тот приезжал в Киев, заглядывал в свой бывший дом. Но просить известного государственного деятеля в помощи дядя считал неудобным. И прошло много лет, пока он сумел избавиться от этого дома, подарив его городу Киеву.


Знатоки "Дела Бейлиса"

В университете я изучал английский язык и неплохо тогда его знал.

А почему бы не ознакомиться с немецким? — подумал я — и поступил на курсы немецкого языка.

В одной группе со мной оказался студент по фамилии "Бейлис". Звали его Виля. Он учился в Киевском политехническом институте. Собирался стать инженером.

Виля Бейлис был крепким парнем атлетического сложения. Учился он средне и часто любил подчеркивать свою преданность идеалам Октябрьской революции.

Как-то я спросил Вилю: "А не родственник ли ты то-то самого всемирно известного Бейлиса?"

Внук, скрывать не стану.

Нас сразу же окружила группа. Стали вспоминать "Дело Бейлиса".

В 1911 году 38-летнего приказчика Киевского кирпичного завода еврея М. Бейлиса обвинили в убийстве христианского мальчика Андрюши Ющинского в ритуальных целях.

Утверждали, что накануне своей пасхи иудеи якобы убивают христиан и их кровь льют в мацу (тонкие пресные пасхальные лепешки).

Абсурдность подобного утверждения была видна с самого начала, ибо иудейская религия вообще запрещает евреям употреб-лять любую пищу с кровью (в частности, кровяную колбасу).

По существующим канонам религиозные евреи могут, напри-мер, есть только коширное (чистое) мясо. Такое мясо надо предва-рительно многократно вымачивать в воде, дабы в нем не осталось крови.

Тем не менее получивший прозвище "Ванька-Каин" царский министр юстиции И. Г. Щегловитов помог укрыть от суда настоящих убийц Андрюши. Организатора же убийства Веру Чибиряк под кличкой "Чибирячка" сделали главным свидетелем обвинения.

Реакционные круги России пытались использовать "Дело Бейлиса" для разжигания национальной и религиозной розни в наступлении на демократические завоевания народа. Но простые россияне не верили в вину Бейлиса. На улицах даже распевали частушку:

"Вера-чибирячка,

Известная босячка,

Ющинского убила —

На Бейлиса свалила"

С разоблачением лживости обвинения Бейлиса выступили пере-довые русские и зарубежные интеллигенты: А. М. Горький, В. Г. Короленко, А. А. Блок, В. Я. Вернадский, А. Франс и другие.

В ряде городов прошли митинги в защиту Бейлиса.

Вопреки нажиму правительства и черносотенцев, присяжные заседатели признали Бейлиса невиновным и в 1913 году суд его оправдал.

В 1963 году, будучи аспирантом Казахского госуниверситета, я поехал в командировку в Москву.

Мой шеф профессор С. Я. Булатов просил навестить его старого приятеля известного профессора уголовного и исправительно-трудового права Бориса Самойловича Утевского.

В беседе с Борисом Самойловичем мы коснулись и дела Бейлиса. Профессор Утевский поведал мне, что в 1919 году он работал в Киеве в коллегии Наркомюста Украины. Наркомат находился тогда в бывшем здании Судебной палаты и Киевского окружного суда. "Однажды утром, когда я пришел на работу, — рассказывал профессор Утевский, — молодой парень, комендант Наркомюста Зельдович стоял на лестничной площадке в позе командира, а два дюжих вахтера через окно бросали какие-то папки и связки бумаг". Борис Самойлович поинтересовался, что проис-ходит. "Видите ли, — ответил ему Зельдович, — нарком велел освободить одну из комнат на втором этаже. Мы выбрали ту, что была завалена грудой дел царского времени. Этот хлам никому не нужен. Вот его и выбрасываем".

Недалеко от наркомата был рынок. Торговки откуда-то разню-хали, что можно взять дармовую бумагу, и прибежали с мешками.

Борис Самойлович взглянул на "хлам" и увидел несколько томов "Дела Бейлиса".

"Я был поражен, — сказал мне 1грофессор Утевский, — но не растерялся и приказал Зельдовичу немедленно прекратить выбра-сывать архив и организовать охрану уже выброшенных дел, а у торговок отобрать их добычу. Архив был спасен. "Дело Бейлиса" срочно отправили в Москву".

Вскоре управляющий делами Совнаркома РСФСР Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич написал книгу "Знамение века. Убийство Андрея Ющинского и "Дело Бейлиса". А в 1934 году вышла монография А. С. Тагера "Царская Россия и дело Бейлиса". Ее перевели на многие иностранные языки.


На заре адвокатской деятельности

Работать адвокатом я начал в 1952 г. в Сибирском райцентре Краснощеково. Это степное село расположено в 96 км. от бли-жайшей железнодорожной станции Поспелиха. Ни в Красно-щековском, ни в соседнем с ним Курвинском районе штатных адвокатов давно не было. Поэтому Президиум Алтайской краевой коллегии адвокатов поручил мне организовать межрайонную консульта¬цию, заведовать ею и стать одновременно адвокатом двух районов.

Я расположился в Краснощековском народном суде. Это был длинный пятикомнатный барак. В одной из них жила уборщица, в другой был большой архив, а в оставшихся трех — суд вместе с юридической консультацией.

Закрепленный же за мною Курвинский суд находился в 35 км. от Краснощеково.

Добирался я туда обычно на попутных грузовиках, в коляске чужого мотоцикла или в бричке. Кстати, в прокуратурах и в судах сельских районов тогда были штатные конюхи.

Народным судьей Краснощековского района работала Вален-тина Васильевна Распопина, выпускница Иркутской юридической школы. Прокурор района Семен Наумович Галлай заочно учился в Новосибирской юридической школе.

Высшее юридическое образование было только у меня и у следователя прокуратуры Владимира Александровича Нестерова, приехавшего в район незадолго до адвоката.

Валентина Васильевна была года на три старше меня, а следователь еще моложе, чем я.

Когда я впервые вошел в суд и представился ей, она сразу же позвонила следователю:

Володя, приехал еще один птенчик. Теперь у меня будут два птенчика. А я буду вашей мамой.

Но у "птенчиков" скоро появились сильные крылья. "Дете-ныши" не заглядывали в клюв маме. Нередко они и сами ее клевали. Каждый по-своему. И разумеется, только по работе.

Юристам Краснощековского района удавалось четко разграни-чивать служебные и личные отношения.

В личном плане судья, следователь и адвокат обычно прово-дили время в одной компании. Вместе отмечали праздники. Заботились о здоровье каждого. Кстати, в нашей компании были и местные врачи.

В служебном же плане мы следовали требованиям закона. Владимир Нестеров часто исполнял обязанности прокурора и выступал со мной в судебных процессах. Здесь уж я ему спуску не давал.

Многие не могли понять, как после весьма резких судебных перепалок мы шли вместе обедать и спокойно беседовали. Но дружба дружбой, а служба службой.

В то время в стране, как известно, не было политической оппозиции. Любое инакомыслие резко пресекали.

Судебная же трибуна служила, пожалуй, единственной легаль-ной отдушиной: адвокат мог выразить некоторые спорные мысли, искусственно вплетая их в общий узор защитительной речи. И этим я, конечно, пользовался.

Нередко мне приходилось слышать, что адвокату легче выиг-рать дело, когда он состязается с глупым следователем, малограмотным прокурором, либо когда процесс ведет неквалифи-цированный судья.

Если смотреть на жизнь с низкой колокольни стряпчего, то, может быть, это порой и так. Но я попытался взглянуть на нее как бы с высоты птичьего полета. Тогда мелкое показалось мне незначи-тельным, а крупное и важное — заметно выделенным. Это заставило задуматься: кто я — осмеянный классической литера-турой мелкий стряпчий или борец за укрепление законности, ратоборец истины и добра?

Ведь значительно проще убедить понимающих и грамотных людей, чем рассуждать о серьезных вещах с невеждами!

Решаю: надо распространять плоды просвещения. Сказал же А. А. Некрасов "Сейте разумное, доброе, вечное. Сейте! Спасибо Вам скажет сердечное русский народ .

Президиумы коллегий адвокатов практиковали в те годы получение совместных отзывов суда и прокуратуры о работе адвокатов на местах. Оказался такой отзыв и в моем лично деле.

Вот что в нем было написано:

" С. Я. Улицкий показал себя на работе юридически и поли-тически высокообразованным товарищем. Он оказывает повсе-дневную помощь работникам суда. Используя глубокие теоре-тические знания, Семен Яковлевич правильно, объективно истолковывает уголовные и гражданские дела, помогает колхозам взыскивать долги.

Выступлениями в суде т. Улицкий завоевал авторитет широких масс трудящихся района.

Товарищ Улицкий систематически читает, в районе лекции на юридические и обгцеполитические темы, а также проводит занятия по уголовному праву с офицерами РО МВА".

Авторитет помогал укреплению моей позиции в суде. К моему мнению серьезно прислушивались. А это в конечном счете соответствовало интересам моих клиентов.


Вокруг "Дела врачей"

Я не суеверен. И к тринадцатому числу отношусь вполне спокойно. Но 13 января 1953 года — печальное исключение. Помню хмурое морозное утро. Лютая вьюга с низовым ветром. На работу спешат люди с обледеневшими глазами. А из громкоговорителя возле почты отбрасываются, словно куски льда, резкие слова сообщения Телеграфного Агентства Советского Союза:

"Некоторое время назад органами госбезопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сокращать жизнь активным деятелям Советского Союза. В числе участников этой террористической группы оказались: профессор Вовси М. С, врач-терапевт; профес-сор Виноградов В. Н., врач-терапевт; профессор Коган М. Б., врач-терапевт; профессор Егоров П. А., врач-терапевт; профессор Фельдман А. Я., врач-отоларинголог; профессор Этингер Я. Г., врач-терапевт; профессор Гринштейн А. М., врач-невропатолог; Майоров Г. И., врач-терапевт,

Документальными данными, исследованиями, заключениями медицинских экспертов и признаниями арестованных установлено, что преступники, являясь скрытыми врагами народа, осуществляли вредительское лечение больных и подрывали их здоровье...

Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью товарища А. А, Жданова, неправильно диагностировали его заболевание, скрыв имевшийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболеванию режим и тем самым умертвили товарища А. А. Жданова. Следствием установлено, что преступники применяли при его лечении сильнодействующие лекарственные средства, установили пагубный для него режим и довели его таким путем до смерти.

Врачи-преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести их из строя и ослабить оборону страны. Они старались вывести из строя маршала Василевского, маршала Говорова, маршала Конева, генерала армии Штеменко, адмирала Левченко и др. Однако арест расстроил их зловещие планы и преступникам не удалось добиться своей цели.

Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки, состояли в наемных агентах у иностранной разведки...

Следствие будет закончено в ближайшее время".

Люди моего поколения помнят созданную тогда атмосферу истерии. Средства массовой информации подняли страшный шум, связанный с "убийцами в белых халатах". Многие перестали обращаться к врачам, опасаясь, что их умертвят. В газетах писали о "ротозеях", не замечающих "вредителей".

Развернувшаяся свистопляска резко раздражала нервы. Но фамилия В. М. Виноградова меня все же насторожила. Ведь он входил в группу экспертов, дававших заключение о "вредительском умерщвлении" А. М. Горького, В. В. Куйбышева, В. Р. Менжинского и сына А. М. Горького — М. А. Пешкова.

Военная коллегия Верховного суда СССР в марте 1938 года признала в этом виновными так называемых деятелей объединенного антисоветского "правотроцкистского блока" (Бухарина, Рыкова и других). Все они (кроме Г. Ягоды) теперь реабили-тированы.

Понимал ли профессор Виноградов в 1938 году, что он дает неправильное медицинское заключение?

Думаю, что при его знаниях и опыте не мог не понимать. Но он находился в тисках Системы и через 15 лет сам попал в расставленные ею аналогичные сети.

История вокруг "дела врачей" порой приводила к трагико-мичным случаям. Один мой клиент, например, получил травму из-за небрежности тракториста. Трактор принадлежал машинно-тракторной станции (МТС). Если же вред причинен деятельностью, создающей повышенную опасность для окружающих (к ней относится и использование трактора), то материальную ответст-венность по закону несет владелец источника повышенной опасности.

Суд, согласившись со мною, взыскал ущерб с МТС. На это решение поступила такая жалоба:

"Вместо борьбы с врачами-вредителями суд, идя на поводу у адвоката Улицкого, выступил против колхозно-совхозного строя и поддерживающих этот строй МТС. Утверждая, что трактор — источник повышенной опасности, суд хочет вернуть нас к кобыле. Срочно примите меры".

Кассационная инстанция, конечно, не придала значения этим расеркдениям. Но сама жалоба отражала взгляды многих людей того времени.

Встречались и более печальные события. Бригадир одного из колхозов Алтая перепил на свадьбе и учинил дебош. За хулиганство суд приговорил его к полутора годам лишения свободы. Бригадир обратился в Алтайский краевой суд с просьбой о смягчении наказания.

Изучая дело, Краевой суд нашел в нем частушку, которую пел осужденный:

" Колхознички-канареечки, Проработали Вы весь год Без копеечки".

Колхозный бригадир объяснял, что частушками он подзадоривал колхозников, чтобы они не лодырничали, а хорошо работали и прилично получали. Но кассационная инстанция усмотрела здесь признаки контрреволюционной агитации, вернула дело на доследование в органы госбезопасности и предложила привлечь бригадира к ответственности по ст. 15—10 Уголовного кодекса. Правда, это обвинение предъявить не успели, так как подул уже другой ветер.

Пятого марта 1953 года умер И. В. Сталин. Произошли крупные изменения в политическом руководстве страны. И уже 4 апреля 1953 года по радио несколько раз прозвучало сообщение МВД СССР:

"Министерство внутренних дел СССР произвело тщательную проверку всех материалов предварительного следствия и других данных по делу группы врачей, обвинявшихся во вредительстве и других действиях в отношении активных деятелей Советского государства. В результате проверки установлено, что привлеченные по этому делу профессор Вовси, профессор Виноградов, профессор Коган, профессор Этингер, профессор Егоров... были арестованы бывшим Министерством государственной безопасности СССР неоправданно, без каких-либо законных оснований.

Проверка показала, что обвинения, выдвинутые против перечисленных лиц, являются ложными, а документальные данные, на которые опирались работники следствия, несостоятельными. Установлено, что показания арестованных, якобы подтверждающие выдвинутые против них обвинения, получены работниками следственной части бывшего Министерства государственной безопасности путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия.

На основании заключения следственной комиссии, специально выдвинутой Министерством внутренних дела СССР для проверки этого дела, арестованные... и другие привлеченные по этому делу, полностью реабилитированы в предъявленных им обвинениях во вредительской, террористической и шпионской деятельности... Лица, виновные в неправильном ведении следствия, арестованы и привлечены к уголовной ответственности."

Обычно я обедал в чайной, расположенной возле Краснощековского народного суда.

Как Вы относитесь к новому сообщению о деле врачей? — спросила меня официантка.

С большим интересом.

Не заметив на моем лице печали, один из посетителей чайной тут же настрочил донос в райком партии:

"Адвокат Улицкий вместо глубокой грусти по поводу допущенной ошибки, радовался, что врачей освободили. Надо срочно с ним разобраться". Но была уже другая жизнь. И к доносу отнеслись с юмором.


Вхождение в науку

Во второй половине пятидесятых годов началась большая работа по систематизации нашего законодательства. Во многих организациях стали создаваться отделы кодификации. Тогда я работал адвокатом уже в столице Алтая — Барнауле.

Это было время подъема целинных и залежных земель. На Алтай приехало очень много молодежи со всех концов нашей Родины. В Барнауле тогда начинали свой путь писатели Юрий Зерчанинов и Глеб Горышин, поэт Эдмунд Иодковский.

Эдмунд написал широко распевавшийся в стране шлягер "Едем мы с тобою в дальние края. Будем новоселами и ты, и я".

Энтузиазм целинников надо было развивать и поддерживать. Для них организовывали многочисленные концерты, спектакли, лекции, вечера вопросов и ответов на правовые темы.

Широкое участие в правовой пропаганде принимали тогда адвокаты. Чтобы им в этом плане помочь, решили создать своего рода координационный центр.

В Барнауле роль такого центра отвели отделу кодификации Алтайской коллегии адвокатов.

Меня пригласили к руководству коллегии и сказали: "Ты должен создать и возглавить этот отдел. Сумеешь взяться за дело — и снег загорится. Не сумеешь — и масло не вспыхнет".

Я стал систематизировать законодательство и обобщать судеб-ную практику, проводить многочисленные занятия с адвокатами.

Об этой работе мне предложили написать в один из центра-льных журналов. И в десятом номере "Советской юстиции" за 1958 год появилась моя заметка "Наш опыт кодификационной работы". С нее и идет подсчет моих научных публикаций. Но сотрудничать с прессой я начал еще в третьем классе школы, став юнкором "Пионерской правды". Да и в школе я обычно был редактором стенгазеты.


Переход в прокуратуру

Моя адвокатская деятельность была весьма результативной. Но она меня не удовлетворяла. Становилось все яснее и яснее, что суды учитывают не только то, что им говорят, но и то, кто им говорит.

Одни и те же доводы в устах прокурора и адвоката, как правило, звучат по-разному. К голосу прокурора, несомненно, прислушиваются больше, чем к голосу адвоката. И в 1959 г. я перешел в прокуратуру Алтайского края, чтобы лучше отстаивать интересы законности и правопорядка. Ну а в прокуратуре я стремился быть объективным. Если человек заслуживал снис-хождения, я решал так, как подсказывала совесть. Но терпеть не мог лести. Мне нравились слова французского поэта Жюля Валери: "Если кто-то тебе лижет подошвы, прижми его ногой, прежде чем он начнет кусаться".

В прокуратуре я занял должность помощника прокурора края по надзору за рассмотрением в судах уголовных дел. А судов у нас было немало: Алтайский краевой, Горно-Алтайский областной и примерно 75 народных.

Особо привлекала меня в то время проблема условно-досроч-ного освобождения осужденных. В таком освобождении я видел не проявление абстрактного гуманизма, а важный инструмент уголовной политики. Я пришел к выводу, что условно-досрочное освобождение облегчает исправление осужденных, способствует обеспечению дисциплины в местах лишения свободы, стимулирует правильное поведение условно-досрочно освобожденных, удержи-вает их от совершения преступлений, помогает сократить расходы на содержание осужденных.

Работа в прокуратуре помогла мне расширить кругозор, приобрести новые знания и большой практический опыт. Материально от этого я, конечно, не выиграл, но морально, политически почувствовал гораздо лучше. Ведь я обрел больше возможностей, чтобы добиваться торжества истины, добра, справедливости и уважения человеческого достоинства.

Созрело решение идти в аспирантуру. Казалось, что, защитив диссертацию, я смогу сделать еще больше в интересах человека и государства. Правда, жизнь оказалась значительно сложнее. Но, как сказал Иоган Вольфганг Гете, высокие цели, хотя и невыполненные, дороже нам низких целей, хотя и достигнутых.


Воспоминания сына посла Советского Союза

В середине пятидесятых годов в Барнауле открыли учебно-консультационный пункт Всесоюзного юридического заочного института.

Первое время в нем работали только почасовики-практики. Года через два в УКП появились три штатных преподавателя: Майя Ефимовна Синицкая (по гражданскому праву), Михаил Семенович Гринберг (по уголов¬ному праву) и Реджинальд Владимирович Деканозов (по международному праву).

Преподаватели ВЮЗИ нередко бывали у нас в краевой прокуратуре, а порой и проводили с нами досуг.

Как-то в воскресенье мы вместе прогуливались на катере по Оби. Я пошел в буфет. Реджинальд Владимирович медленно потягивал из кружки пиво.

"Послушайте, Реджинальд Владимирович, — обратился я к нему, — пиво — немецкий напиток, а до войны нашим послом в Германии был Владимир Деканозов. Он случайно не Ваш родственник?"

Это мой отец. Настоящая наша фамилия "Деканодзе". Но обрусели и стали Деканозовыми.

Ответ прозвучал неожиданно. Мне казалось, что Реджинальд Владимирович просто однофамилец Владимира Деканозова. Я знал, что бывший посол Владимир Деканозов, работавший в 1953 году министром внутренних дел Грузии, был обвинен в заговоре с целью захвата власти и расстрелян вместе с Лаврентием Берия. Конечно, сын за отца не отвечает. Но все же стало как-то неловко. Разговор перешел на другую тему. Ведь в доме повешенного все-таки не принято говорит о веревке.

Недели через две я встретил Реджинальда Владимировича на улице. Видимо, его сердце грызли кошки. И он решил излить душу:

"Я окончил Институт международных отношений и писал диссертацию. Но после расстрела отца меня с матерью сослали в места весьма отдаленные. Жена моя отнюдь не декабристка, и она сразу же со мной рассталась. В ссылке я работал колхозным конюхом. Мы считались спецноселенцами и находились под надзором. Но хрущевская оттепель нам помогла. Мне и матери разрешили вернуться из ссылки. Мать уехала в Тбилиси, а меня направили преподавать в Барнаул."

Вскоре мы с Реджинальдом стали приятелями.

Как-то я его спросил:

А твой отец ожидал, что в сорок первом начнется война?

В сорок первом году мы жили в Москве. В мае отец приехал из Берлина в командировку. Он рассказывал, что в приграничных районах положение очень сложное и говорил о возможности военного столкновения. Уже после войны, — продолжал Реджинальд, — отец поведал мне о событиях, предшествовавших нападению фашистов. 13 июня нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов передал германскому послу в Москве Вернеру Шуленбургу текст предназначенного для последующего опубликования известного сообщения ТАСС. В нем говорилось, что СССР и Германия соблюдают условия советско-германского договора, а переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, не направлена против Советского Союза. В сообщении опровергались слухи о намерении СССР воевать с Германией и отмечалось, что сосредоточение советских войск в западных приграничных военных округах вызвано летними сборами и намечаемыми маневрами. 14 июня это сообщение ТАСС было обнародовано. Отец надеялся, сказал Реджинальд, что оно поможет отодвинуть германское нападение и выяснить ближайшие намерения Адольфа Гитлера. Но германское правительство официально на сообщение ТАСС не прореагировало. Тогда 20 июня 1941 года Советское правительство передало в МИД Германии через своего посла в Берлине ноту о нарушении германскими самолетами воздушных границ СССР. Моему отцу, продолжал Реджинальд, поручили при ее вручении затронуть вопросы советско-германских отношений. 21 июня вечером посол встретился с заместителем главы германского внешнеполитического ведомства Э. Вейцзекером, но дельного разговора не получилось. В тот же вечер В. Молотов пригласил германского посла и задал ему ряд вопросов. Нарком, в частности, спросил, почему в последние дни из Москвы уехали многое сотрудники германского посольства и их жены. Однако посол Шуленбург от конкретных ответов уклонился.

А как Германия объявила о начале войны? — спросил я.

Утром 22 июня отца пригласили в министерство иностран-ных дел Германии. Он вошел в одну из комнат. Вскоре там появился И. Риббентроп. Германский министр, по словам отца, производил впечатление нетрезвого человека. Он объявил послу о начале войны, пытаясь представить это, как военные контрмеры со стороны Германии. Если у работников Советского Посольства, сказал И. Риббентроп, есть какие-то личные потребности, то мы готовы им помочь. Посол ответил, что в личной помощи никто из наших дипломатов в Берлине не нуждается, а Германия еще пожалеет, что она начала эту войну.

В 1963 году я переехал из Барнаула в Алма-Ату. Но с Реджинальдом долго еще не терял связь. Мы переписывались и даже несколько раз встречались в Москве. Он защитил кандидатскую диссертацию по международному праву и уехал работать в Тбилиси. В последние годы Реджинальд мне не пишет. Где он сейчас — не знаю.


Поступление в аспирантуру

Кандидатские экзамены я сдал "без отрыва от производства", будучи только соискателем.

В конце 1963 г. Казахский госуниверситст прислал мне в Барна-ул письмо: "Рекомендуем поступить в нашу заочную аспирантуру и вплотную заняться диссертацией".

Серьезная работа над диссертацией меня, конечно, привлекала. Но я понимал, что для этого лучше перейти не в заочную, а в очную аспирантуру.

Пишу в Алма-Ату: "Как бы Вы отнеслись к моему поступлению в стационарную аспирантуру?"

Ответ: "Ждем".

В Барнауле у меня была работа, приличная по тем временам зарплата, комната в благоустроенном доме. Мне гарантировали скорое получение ордера на отдельную квартиру.

Но я решил все бросить и уехать в Алма-Ату.

Мой приезд многих там удивил. В истории юридического факультета Казахского госуниверситета до этого ни один аспирант не появлялся со стороны. А ведь я окончил Киевский, а не Казах-ский университет и обитал раньше в Казахстане лишь во время кандидатских экзаменов.

Прежде мне приходилось жить среди лиц разных националь-ностей: украинцев, поляков, армян, евреев, черкесов и других. На сей раз я попал в окружение казахов — смелых гостеприимных людей. В наши дни слово "интернационалист" часто считают "бранным". Но я им был и остаюсь.

Когда Яна Улицкая, единственная моя дочь, была маленькой, она летом обычно гостила у своей бабушки (со стороны матери) в Курской области. Там Яна любила играть с мальчиком-цыганенком.

Кое-кто иронически усмехался: нашла, мол, себе товарища. Да и мне говорили: "Разве других детей нет?" Я парировал: "Пусть учится дружить с разными народами".

Проявления национализма были, конечно, и в те годы. Но сейчас национализм приобрел весьма широкий размах.

Развал Советского Союза тяжело ударил по всем народам нашей Родины. Произошло резкое расслоение внутри разных национальностей. В каждой из них есть люди, не мыслящие себя вне России и отстаивающие ее интересы, и люди, наносящие нашей стране серьезный вред. Значит, важно не то, сколько процентов той или иной крови течет в жилах человека, а то — топчет этот человек Россию или помогает ей.

Убежден, что национализм и патриотизм — совершенно разные понятия. Национализм — воплощение зла. Патриотизм — проявление добра.


Научный руководитель

В начале 1963 года я поступил в очную аспирантуру юридичес-кого факультета Казахского государственного университета.

Моим руководителем стал известный профессор Сергей Яковлевич Булатов. Он прошел интересную и сложную жизнь. В 1934 году в Москве вышла книга С. Я. Булатова о роли тюрем капиталистических стран. Предисловие к ней подписал Николай Васильевич Крыленко. Тот самый Крыленко, который входил в Коллегию по военным и морским делам первого Советского правительства, а потом был Верховным Главнокомандующим, хотя имел всего лишь звание прапорщика. Позже Н. В. Крыленко назначили Председателем Верховного Трибунала. Потом он стал Прокурором Республики, а затем — министром, юстиции СССР. Но это до того, как его объявили врагом народа.

Николай Васильевич вовсе не был малограмотным прапорщиком, как это кое-кто пытается представить. До революции он окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербург-ского университета и юридический факультет Харьковского университета. В советское время Н. Крыленко вел педагогическую работу в Институте красной профессуры и заведовал кафедрой уголовного права Московского института советского права. Когда Н. В. Крыленко объявили врагом народа, то Сергей Яковлевич Булатов почувствовал себя довольно плохо. Он решил сам прийти в НКВД.

Пришел и говорит: "Послушайте, вот Вы этого арестовали, того арестовали, а когда меня посадите? Ведь моя книжка с предисловием Н. В. Крыленко". Ему отвечают: "Идите домой. До Вас еще не дошла очередь". Через некоторое время он опять приходит в НКВД и говорит: "Мне надоело ждать. Быстрее меня берите".

Решили, что Сергей Яковлевич сумасшедший. Поместили его в психбольницу. Когда обстановка в стране изменилась, его оттуда выпустили, и профессор Булатов уехал из Москвы в Алма-Ату.

В конце сороковых годов в стране развернулась мощная кампания борьбы с космополитизмом. А Сергей Яковлевич написал докторскую диссертацию, посвященную уголовному праву Фран-цузской революции. И вот в журнале "Советское государство и право" появляется статья одного высокого чиновника, критикую-щая эту диссертацию за ее "космополитическую тему".

Сергей Яковлевич разозлился и написал письмо в ВАК: "Я защищал диссертацию ради идей Великой французской рево-люции, а не ради присуждения мне ученой степени. Прошу вернуть документы и от степени доктора я отказываюсь". Документы возвратили. Ну а после реабилитации Н. В. Крыленко Сергей Яковлевич заказал на свои деньги его большой портрет. Этот написанный маслом портрет он повесил на кафедре.

Сергей Яковлевич был профессором, но не был доктором наук.

Это вовсе не умаляет его научный авторитет. Когда же я теперь вижу, как некоторые коллеги с упорством, достойным лучшего применения, выбивают себе звания академиков многочисленных неведомых академий, становится просто их жалко. Неужели, господа, Вы так мало стоите, что цену на Вас нужно поднимать подобным образом? Неужели Вы думаете, что ученые степени и академические звания сами по себе говорят о большом уме их обладателя? Ведь и слесарь бывает умнее академика!

А такие великие умы России, как А. Пушкин, М. Лермонтов, Л. Толстой, А. Герцен, государственный канцлер А. Горчаков не имели ни ученых степеней, ни академических званий! Они вошли в анналы истории. Но войдете ли в анналы истории, Вы, академи-ки неведомых академий?


Песня для жены Первого секретаря

В прокуратуре Казахской ССР существовала практика систематической проверки знаний следователей и прокуроров. Для этого отдел кадров республиканской прокуратуры образовывал специальные выездные бригады. В них включали не только прокурорских работников, но и ученых юристов. Казахский госуниверситет рекомендовал прокуратуре ввести в такую бригаду и меня. Правда, я был тогда всего лишь аспирантом. Но проку-ратуру это не смутило: меня там хорошо знали.

Нас ждал Целиноград, нынешняя столица Казахстана. Проку-рор Целинного края Копейка встретил бригаду очень радушно. Он сразу же устроил нам экскурсию по городу.

Приезжаем во Дворец целинников. В фойе — небольшая группа, которую прокурор Копейка представил, как ответственных товарищей. Мы разговорились. Один из "товарищей", узнав, что я родился в Киеве и знаю украинский язык, отозвал меня в сторону и сказал: "Я из госбезопасности. Хор целинников сейчас репетирует перед гастролями на Украину. Там, вероятно, их будет слушать Нина Петровна Хрущева. Ее любимая песня "Рушнык". Компо-зитор Платон Майборода написал музыку к этой песне по просьбе Нины Петровны. Вы — посторонний и знаете украинский язык. Послушайте, пожалуйста, как они поют "Рушнык", дабы хористы не коверкали украинские слова. Ведь неточное произношение может огорчить жену нашего Первого секретаря". Я послушал песню и кое в чем поправил хористов. Не знаю, пели ли они потом перед Ниной Петровной, но через несколько месяцев у нее уже были иные заботы. В октябре 1964 г. Нина Петровна отдыхала в Чехословакии в Карловых Варах. И :лучись же так, что вместе с нею там была Виктория Петровна Брежнева — жена Леонида Ильича.

Когда Нина Петровна услышала по радио о новом назначении Л. Брежнева, она произнесла: "Ну вот, Виктория Петровна, теперь Вы меня будете приглашать в Большой театр и во Дворец съездов". Виктория Петровна многозначительно промолчала. А Нина Петровна была настолько наивна, что и вправду поверила в добровольную отставку Н. Хрущева. Когда же ей разъяснили, что к чему, она резко занервничала и у нее обострился радикулит. Целый месяц жена Хрущева не могла двигаться.

Может быть, тогда, услышав уже только по радио песню "Рушнык", она отвлекалась от боли. Но едва ли эта песня уже могла ей принести прежнюю радость.


Защита диссертации после снятия Никиты Хрущева

Весной 1964 г. я завершил работу над кандидатской диссертацией "Условно-досрочное освобождение осужденных к лишению свободы и замена им наказания более мягким". Она насчитывала 356 страниц. Это было первое в СССР большое исследование проблемы, основанное на тщательном изучении более 500 лите-ратурных источников на русском, украинском, французском и английском языках, обобщении практики исправительно-трудовых учреждений и судебно-прокурорских органов и использовании личного опыта диссертанта.

Защиту решили провести осенью. Ведь еще надо было получить отзыв посторонней научной организации и назначить двух официальных оппонентов. Но кому направить диссертацию на отзыв? Ни я, ни Сергей Яковлевич вовсе не стремились получить "добренький" отзыв с двумя-тремя малозначительными замечаниями, не желали мы и таких оппонентов, которые очень бы хвалили диссертанта. Хотелось, чтобы защита диссертации превратилась в серьезную научную дискуссию, направленную, прежде всего, на совершенствование условно-досрочного освобож-дения осужденных.

Мы решили просить Ученый совет направить диссертацию не одной, а двум солидным научным организациям: Институту генеральной прокуратуры СССР и Институту философии и права Академии наук Казахстана.

"Семен Яковлевич, — обратился ко мне шеф, — ведь Вы не просто аспирант, но и член Научно-консультативного совета Верховного Суда республики. Кого бы Вы хотели иметь оппонентом?"

Как кого? Самого придирчивого и неподкупного человека.

Иного ответа я от Вас не ожидал. Будем просить Совет назначить оппонентом профессора с мировым именем Николая Дмитриевича Дурманова. Больше него в Советском Союзе, пожалуй, никто не придирается. Если Вы сумеете от него отбиться, значит Вы достойны ученой степени.

Вот и хорошо. А второй оппонент, — сказал я, — должен быть обязательно казах. Я защищаю диссертацию в Казахстане и должен проявить доверие и уважение к казахскому народу.

Тогда придется просить Председателя военного трибунала Алма-Атинского гарнизона кандидата юридических наук 3. Э. Ашитова. Вы же знаете, продолжал Сергей Яковлевич, что этот гарнизон объединяет войска, дислоцированные не в окрестностях Алма-Аты, а в двух союзных республиках (Казахстане и Киргизии).

На том и порешили.

Помимо официальных оппонентов, у меня были еще три неофициальных, включая Прокурора Казахстана Петра Ивановича Кудрявцева, работавшего ранее заместителем Генерального прокурора СССР и министром юстиции СССР.

Защиту назначили на 16 октября 1964 года. Но примерно за неделю до защиты Сергея Яковлевича положили в больницу. Его сковал тяжкий неизлечимый недуг. В больнице за ним ухаживала добрая и чуткая жена — Екатерина Карловна. Ей помогала давняя приятельница — народная артистка СССР Роза Таджибаевна Багланова, в свое время особо прославившаяся песней "Ах, Самара-городок".

К тому времени Роза Багланова успела побывать в Польше, ГДР, Бельгии, Венгрии, Австрии, Чехословакии, Китае, Северной Корее, Индии, Бирме, Канаде и других странах. Так вот, Роза часто сама варила для Сергея Яковлевича куриный бульон, приносила его в больницу и забавляла профессора рассказами о своих заграничных впечатлениях.

Вернусь, однако, к защите. "Шеф в больнице, — говорили мне. — Как ты будешь без него защищаться? Отложи защиту".

Нет — решил я. Выдержу натиск сам.

Но меня ожидал сюрприз. 14 октября состоялся Пленум ЦК КПСС. Объявили об освобождении от должности Первого секретаря ЦК КПСС и члена Президиума ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущева.

15 октября днем мы ожидали из Москвы моего первого оппонента профессора Н. Д. Дурманова. Его самолет должен был прилететь примерно к обеду. Договорились, что я поеду его встречать на аэродром вместе с Асабаем Мамуговичем Мамутовым. Он собирался в начале 1965 года в Москву на защиту. И оппонентом у него то¬же должен был быть Н. Д. Дурманов.

Когда мы с А. М. Мамутовым приехали в аэропорт, объявили, что московский рейс задерживается. Решили ждать.

Вскоре к Асабаю Мамутовичу подошел милиционер:

Товарищ Мамутов, срочно позвоните в университет.

Асабай Мамутович входит в один из кабинетов. Через несколько минут он возвращается. Лицо его дергает нервный тик.

Семен Яковлевич, — говорит Мамутов, — в университет звонили из идеологического отдела ЦК компартии Казахстана. В тексте Вашей диссертации обнаружили четыре ссылки на Н. С. Хрущева и шесть его работ, названных Вами в библиографии. Сегодня же надо расшить диссертацию, перепечатать все листы с фамилией Хрущева, дабы ее там больше не было. Потом все переплести.

Звоню в университет. Пытаюсь убедить, что скоро уже вечер и до защиты это сделать просто нереально. Но там непреклонны. Обращаюсь к Асабаю Мамутовичу:

Может быть, Вы попробуете договориться с ЦК Казахстана?

Он звонит в идеологический отдел ЦК и долго говорит по-казахски. Потом произносит: "Достигнут компромисс. Н. Д. Дурманова я встречу сам. Возвращайтесь домой. Вычеркните фамилию Н. С. Хрущева тушью, а после защиты перепечатайте листы". Я согласился.

16 октября прошла защита. Фамилию Н. С. Хрущева на ней уже не упоминал, хотя тогда утверждали, что Никиту Сергеевича освободили по его просьбе из-за плохого здоровья. Правда, скоро его стали обвинять в "проявлении субъективизма и волюнтаризма".


Приезд во Владивосток

В конце октября 1966 г. я переехал во Владивосток по пригла-шению заведующего кафедрой П. С. Дагеля. На железнодорожном вокзале меня встретил ассистент Леонид Иванович Цыбульский: "Рад приветствовать Вас на дальневосточной земле". Это были первые слова, которые я услышал во Владивостоке. Леонид Иванович отвез меняна машине в общежитие ДВГУ, что на Океанском проспекте. Окна моей комнаты выходили в сторону парка. Стояла теплая погода. В парке до поздней ночи играла музыка и крутились качели. Утром я пришел на кафедру.

"Сегодня отдыхайте, — сказал мне Плехан Сергеевич, а завтра вечером приходите в ресторан "Волна", что на морвокзале. Будем отмечать проводы профессора Н. А. Беляева.

Заведующий кафедрой уголовного права ЛГУ Николай Александрович Беляев прочел у нас несколько интересных лекций. Завтра он улетает в Ленинград".

Рад буду познакомиться с известным профессором.

Вот и хорошо. Ну а в общежитии Вам жить долго не придется. Ведь свою квартиру в Казахстане Вы сдали. Новую получите в течение месяца.

Недели через три мне и вправду вручили ордер. Но тогда мы жили в Советском Союзе. Для государства было безразлично, в какой республике я буду жить. Теперь иное время — иные песни.


Рождается ли человек преступником?

Ресторан "Волна", где наша кафедра отмечала проводы Н. А. Беляева, в то время считался лучшим в городе. Отыскал я его без труда. Вхожу. Все уже в сборе. Меня представляют профессору Беляеву. Через несколько минут оркестр заиграл "Брызги шампанского". Объявили дамское танго. К нашему столу подходит молодая блондинка и приглашает моего коллегу Юрия Александровича Афиногенова.

Но тот неумолим: "Посидите, пожалуйста, с нами, — обращается он к даме. — Я должен вначале произнести тост".

Юрий Александрович постучал слегка вилкой по тарелке, поднял фужер и прокричал: "За цели наказания и средства их достижения". Так называлась докторская диссертация Н. А. Беляева. "А как насчет личности преступника? — спросил тот, зная, что это одна из любимых тем П. С. Дагеля". Не успел кто-то ответить, как профессор Беляев продолжал:

Не так давно мне надо было добраться с одной отдаленной ленинградской улицы на Невский проспект. А транспорта туда, как назло, долго никакого не было. Вижу идет "черный ворон" (автозак). Машина остановилась усветофора. Подбегаю. Там знакомый мент, наш студент-заочник.

Подбрось, говорю, меня до Невского, если тебе по дороге.

Можно. Только залезьте в кузов.

Соглашаюсь. Приезжаем к Невскому. Мент выскакивает из кабины и орет: "Рецидивист по кличке "профессор" вылазь". Вылажу. А зеваки смотрят на меня и говорят: "Сразу видна морда рецидивиста".

Рассказ профессора Беляева всех развеселил и особенно понра-вился подсевшей к нашему столу блондинке. Оркестр заиграл вальс И. Штрауса "Дунайские волны". Блондинка, забыв уже о Ю. А. Афиногенове, кружилась в вихре с профессором Беляевым, которого в Ленинграде сочли за рецидивиста.

Обычно, когда я вспоминаю о том памятном вечере, предо мной часто встает образ итальянского тюремного врача Чезаре Ломброзо, пытавшегося доказать, что преступность — явление чисто био-логическое.

Ч. Ломброзо считал, что определенные люди рождаются прес-тупниками и исправить их невозможно. Для убийц, по мнению Ч. Ломброзо, характерны большие скулы и челюсть, длинные зубы, тонкие губы, орлиный нос. Для воров — бегающие глаза, редкая борода. У совершающих половые преступления, утверждает Ломброзо, — толстые губы и длинные волосы.

Любопытен рассказ младшего сына Л. Н. Толстого о встрече великого писателя с этим тюремным врачом.

Чезаре Ломброзо приехал навестить Льва Николаевича в Ясную Поляну.

Л. Толстой и его гости (Ч. Ломброзо и молодой юрист, которого семья Льва Николаевича знала много лет) пошли купаться. После купания и завтрака Ч. Ломброзо сообщил хозяину, что у него пропало 250 рублей.

Профессор судебной медицины (а Ч. Ломброзо имел такое звание) резонно рассудил, что сам он не мог украсть у себя деньги. Лев Николаевич, понятно, был вне подозрений.

"Деньги взял молодой человек, — твердо заявил Ломброзо. — У него ведь преступные знаки на голове. Это говорит о его виновности".

Лев Николаевич очень возмутился, но Ч. Ломброзо снова и снова излагал писателю свою теорию. В тот же день Ч. Лоброзо покинул Ясную Поляну. Утром пришла телеграмма. Ломброзо в ней просил прощения и сообщал, что деньги нашлись.

Лев Николаевич был очень рад и долго еще смеялся над теорией рождающихся преступников.

Конечно, отрицание теории Ч. Ломброзо вовсе не означает, что надо вместе с водой выплескивать и ребенка. При оценке поведения человека важно учитывать его физиологические качества и патологию, ибо это помогает уяснить взаимодействие внутренних черт человека с внешней средой. Но определяющими, по-моему, все-таки являются социальные начала: условия жизни общества и конкретного человека.


Снова в адвокатуре

В декабре 1993 г. я вновь вступил в коллегию адвокатов. Хотелось использовать свежую практику в учебном процессе.

Председатель Президиума Приморской коллегии Иван Ивано-вич Римкунас многозначительно заметил: "Теперь Вы лучше убедитесь, как практика оторвалась от теории".

В адвокатуру я вернулся через много лет.

Легче или сложнее сейчас быть адвокатом?

Коллегии адвокатов обрели больше самостоятельности. Мини-стерство юстиции в их работу не вмешивается. Живите, мол, братцы-адвокаты, как хотите. Но самостоятельность коллегий породила ряд проблем. Прежде во всех райцентрах адвокаты, как правило, работали при судах. Там им обычно выделяли комнату и денег за нее не брали. Теперь юридические консультации сами арендуют, а то и покупают помещение.

Прежде суды широко практиковали выездные сессии. Приез-жали мы, помню, в разные клубы и слушать нас приходили сотни людей. Правда, в сельских районах просили делать продолжи-тельный перерыв, чтобы люди могли :ходить подоить коров.

Залы судебных заседаний (особенно в областных и краевых судах) в то время обычно тоже были переполнены. Телевизоров тогда было мало, и многие ходили в суд, сак в театр.

Слабая подготовленность адвоката к процессу, его косноязычие, неумение парировать были у людей на виду. Адвокаты опасались дурной молвы. Ведь ее, как говорится, и через речку слышно.

Сейчас суды чаще всего слушают дела в небольших кабинетах. Красивые, толковые речи, рассчитанные на убеждение суда и воспитание публики, стали, как правило, ненужными.

При широко распространенном сейчас келейном рассмотрении дел суды меньше чувствуют связанность процессуальными нормами и нередко допускают упрощенчество. Выступления адвокатов часто напоминают глас вопиющего в пустыне. Их доводы суды сплошь и рядом стараются не замечать.

"Я — это власть, — как-то сказал один судья. — Как решу, так и будет. А адвокат — всего лишь отставной козы барабанщик".

Неверному представлению о роли адвокатов содействуют сейчас, по-моему, и многочисленные объявления юридических контор об оказании услуг.

"Услуги оказывают слуги, — считают нередко граждане. А раз так, то адвокат должен угождать и прислужничать. За то ему и деньги платят".

Между тем ст. 48 Конституции России гарантирует вовсе не предоставление юридических услуг, а получение квалифицированной юридической помощи, т. е. основанного на законе содействия в уяснении и реализации прав, обязанностей и законных интересов клиентов.

Оказание квалифицированной юридической помощи предполагает твердое отстаивание нужд клиента, но не выгораживание его любыми средствами и способами.

Значит, адвокат должен обладать высокими профессиональ-ными и нравственными качествами, быть добрым помощником клиента.

Защита правовых интересов клиента не противоречит подлин-ным интересам государства.

Оказывая юридическую помощь, адвокат не просто представ-ляет интересы истца и ответчика, не только защищает обвиняемого, но и способствует правильному отправлению правосудия. Возьмем обыкновенный пример. Если невиновного осуждают, скажем, за кражу, которую совершил другой, то настоящий вор остается на свободе и нередко продолжает воровать. Значит, оправдание по просьбе адвоката невиновного содействует розыску и осуждению виновного, а стало быть, и укреплению правопо¬рядка.

Если суд осуждает невиновного, то у него и его близких часто пропадает вера в справедливость, снижается уважение к государ-ству. Но ведь осужденные, их близкие и друзья — это отцы и матери семейств, воспитатели детей, солдаты, которых могут призвать для защиты Отечества, это, наконец, будущие избиратели, чьими голосами государство едва ли должно пренебрегать. А разве можно забывать, что многие следственные изоляторы и колонии у нас переполнены? Трудоустроить осужденных теперь очень сложно. В переполненных колониях и тюрьмах нельзя проводить нужную воспитательную работу. Если же человек там не занимается общест-венно полезным трудом, то под воздействием преступного окружения и тлетворной праздности он нередко становится наркоманом, сексуальным извращенцем, проходит "школу повышения квалификации" и часто выходит на свободу более опасным, чем был до суда.

Рост числа заключенных требует увеличения денег на уголовно-исполнительную систему. Но их у нас не хватает даже на школы и больницы.

Следовательно, если адвокат находит смягчающие обстоятель-ства, позволяющие суд убедить, что его подзащитный не заслуживает столь сурового наказания, как это предлагает обвинитель, то он помогает не только клиенту, но и государству. И все же результативность законных методов защиты в России сейчас весьма низкая. А при широко развитой в стране коррупции это причиняет нам особый вред.

Теперь популярны, как правило, не адвокаты-профессионалы, а адвокаты, имеющие связи и способные добиться нужного клиенту результата не процессуальными методами.

Многие адвокаты, соблазняясь солидными гонорара¬ми, стали решительно отстаивать интересы неправого клиента внеправовыми средствами. Появилось даже особое направление адвокатской деятельности — работа со свидетелями и потерпевшими, т. е. обработка этих людей, направленная на дачу ими нужных адвокату показаний.

Бывает и так, что адвокаты не столько защищают клиента, сколько оправдывают совершенное им преступление.

Все это ведет не к возрождению лучших традиций адвокатуры, а к подрыву авторитета государства, моральному разложению многих адвокатов и утрате ими подлинно профессиональных навыков.

Реформирование адвокатуры и судебной системы у нас связы-вают с их деполитизацией.

На мой же взгляд, правильнее вести речь не о деполитизации, а о четком уяснении судьями и адвокатами политического значения своей деятельности.

Призывать к отправлению в России правосудия без политики — все равно, что обещать на ужин жареный лед.

Иное дело — какую политику должен проводить суд — политику, содействующую укреплению и процветанию России, или политику, ведущую к разрушению государства.

Государство — политическая организация, а не футбольное поле, а судья — не спортивный арбитр. Закон предписывает суду выносить приговоры и решения не от своего имени, а от имени Российской Федерации.

У нас же вместо повышения требовательности к соблюдению судами государственной политики стали создавать культ суда.

Объясняют это далее божественным происхождением судебной власти. Ну а многие судьи, не чувствуя над собой твердой и прочной федеральной власти, поверили в свою непогрешимость. Их решения, образно говоря, не так уж редко признают, что Волга течет не в Каспийское, а в Черное море. А раз суд так решил, считают авторы подобных идей, то географические карты ничего не стоят.

Скажите таким судьям, что вопреки их решениям Волга продолжает впадать в Каспийское море, и Вы услышите: "Великая река просто захулиганила и течет не по правилам. Суд не ошибается". Мы пережили печальный культ НКВД. Нам говорили: "НКВД не ошибается". Потом стал культ партии. Нам повсеместно внушали: "Партия не обшибается". К чему это привело — известно.

Уверен, если мы не остановим раздувание культа суда и не усилим надзор и общественный контроль за отправлением судопроизводства, если мы не станем строго спрашивать с судей за волокиту и злоупотребления служебным положением, то результаты будут весьма плачевными.

Вместо заключения

Часто мне говорят: "Вы видный юрист и политолог. Вас знают далеко за пределами России. А у Вас всего лишь звание доцента и нет даже собственного дома и автомашины. Ваши же бывшие студенты стали профессорами, докторами, а главное — богатыми людьми. В чем дело?"

Докторскую диссертацию я написал много лет назад. Еще в сентябре 1973 г. наша кафедра признала, что диссертация заслуживает одобрения, а ее автор — присуждения ученой степени доктора юридических наук.

Но представлять диссертацию к защите я не стал. Многие недоумевали. А зря! Разве мой научный руководитель профессор С. Я. Булатов не отказался от ученой степени доктора наук? Разве В. Г. Короленко вместе с А. П. Чеховым не отказались от звания почетного академика, когда в 1902 г. но "высочайшему повелению" отменили избрание в почетные академики А. М. Горького?

Разве генерал Л. Рохлин не отказался от звания Героя России?

Вот и мне докторская степень не нужна. Не в ней ведь счастье!

Порой люди спорят: что важнее — исполнить свой долг или добиться личного счастья. Я бы так вопрос не ставил. Исполнять свой долг, по-моему, и есть высшее проявление личного счастья.

Проведенные в нашей стране реформы, конечно, стимули-ровали предпринимательский дух, позволили многим россиянам проявить инициативу, устранили очереди за товарами. Но возникли и очень вредные явления: рост своекорыстия и стяжательства, пренебрежение гражданским долгом, острый дефицит неподкуп-ности. Происходит подмена блестяще описанных русской классической литературой человеческих чувств рассуждениями о боевиках и занимательном сексе.

Права личности у нас чаще всего признаются лишь за теми, у кого есть капитал. Но даже люди его имеющие не чувствуют себя в безопасности. Любой предприниматель опасается, что его могут убить, жену изнасиловать, а детей изувечить, опасается, что его дом или квартира могут взлететь на воздух. И никакая частная охрана не в силах гарантировать, что этого не случится.

К тому же в нашей стране — традиционное общество. У нас основное значение придают не закону, а мнению руководства, сложившимся обычаям, идеологии. В царской России главную роль играла религия. В Советском Союзе — марксизм-ленинизм. В России "чистый закон" чаще всего не воспринимается. Он должен получить идеологическое обеспечение. Российское общество не может, по-моему, нормально развиваться без нужного идейного стержня. Идеология — это шампур. Нет шампура — нет шашлыка.

Механически копировать образ жизни других стран едва ли полезно. У нас иная социальная психология. Среднестатистический гражданин США, например, судится, по меньшей мере, раз в год. В России же человека, который часто обращается в суд, считают, как правило, сутяжником, а то и просто ненормальным.

Да и право каждого на судебную защиту и квалифицированную юридическую помощь у нас скорее формальное, чем реальное. Снижение жизненного уровня большей части населения привело к тому, что очень многие не в состоянии оплатить судебные расходы и труд квалифицированных адвокатов. Ждать же вынесения (а тем более исполнения) справедливого судебного решения приходится многие месяцы, а порой и годы.

Иногда можно слышать, что наша главная беда в недостаточном числе законов. Но так ли это? Государственная дума превратилась в фабрику по выпечке законов. В России сейчас стремятся все предусмотреть в законе. Вероятно, это не лучший путь. Если правовой беспредел происходит в стране, где слишком мало законов, то отнюдь не лучше там, где их чрезмерно много. Боль-шинство людей законы, как правило, не читают. Огромное же число бесконечно издаваемых законов мешает стабильности в обществе. Здесь в какой-то мере действует принцип рынка: чем больше товаров (закон тоже своего рода товар), тем меньше цена.

Выступая в марте 1999 г. в Совете Федерации, Генеральный прокурор РФ Ю. И. Скуратов завершил свою возвышенную речь словами: "Или мы будем жить по закону, или по понятиям". Лично мне кажется, что так ставить вопрос едва ли верно. Правоохра-нительные органы, конечно, должны соблюдать закон. Граждане в идеале не должны его нарушать. Но нигде в мире люди не живут только по законам. В одних случаях они о законе просто не знают, в других — считают его несущественным, в третьих — не выпол-няют закон потому, что с ним не согласны, в четвертых — полагают, что жизнь сложна и в рамки закона не укладывается и т. д.

Деятельность всякого нормального общества регулируется не только законом, но и обычаями, господствующими понятиями. Существуют непреходящие моральные ценности, понятия добра и зла, совести, чести и бесчес¬тия, верности и предательства, стыда и бесстыдства.

Когда А. Пушкин вызвал на дуэль Ж. Дантеса, он руководствовался не законом, а понятиями о чести и приличии. Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы он отказался от поединка. Когда дворянин, совершив бесчестный поступок, пускал себе пулю в висок, он действовал тоже не по закону, а по понятиям — считалось, что нельзя жить с клеймом позора.

И если какой-либо человек живет лишь по принципу: "Мне позволено все, что не запрещено законом", то это еще не значит, что его нельзя считать негодяем.

Рост числа правоведов в нашей стране тоже не привел к укреплению законности и порядка. Ведь важно не столько их число, сколько моральный облик, важно то, чьим интересам они служат, какие принципы отстаивают.

Не секрет, что немалой части юристов присущи консерва-тивный образ мышления и амбициозность. Не единичны случаи, когда юристы, отстаивая интересы заказчика, явно толкуют закон вопреки здравому смыслу. Вот и получается: либо прямое попрание закона, либо нечто формально правильное, а по существу — издевательство.

Статья 1-я Конституции Российской Федерации называет наше государство правовым. Думается, правовое государство это скорее идея, чем реальность. Где-то приблизились к этой идее, где-то стоят от нее дальше. Но в мире сейчас нет ни одного государства, которое можно было бы в полной мере считать правовым. Везде в большей или меньшей степени происходит борьба за власть, появляются политические, экономические и иные интересы отдельных людей и групп. Эти интересы достигаются не только с помощью права.

Отсюда, конечно, не следует, что надо вернуться к прежней административно-командной системе, хотя такая система не всегда и не везде порочна. В нашей стране она в основном соответ-ствовала задачам своего времени. Без плановой экономики и жестких приказов мы не смогли бы, опираясь лишь на собственные силы, за короткий срок превратить страну в мощную индустри-альную державу. Без командно-административных мер мы не сумели бы в тяжелые годы Отечественной войны быстро перебазировать промышленность. Административно-командная система помогла нам одержать победу над фашизмом.

Сейчас иное время. И речь, вероятно, должна идти не о возврате к прошлому, не об отказе от рыночной экономики, а о ее социальном ориентировании. Однако не стоит забывать, что когда корабль попадает в шторм, то команда капитана считается высшим законом. Ее надо ис¬полнять, а не собирать собрания и распевать песни.

Без укрепления в стране федеральной власти, без дисциплины и порядка не может быть сильной России. Но только сильная Россия способна победить мафию. Только сильная Россия может обеспечить наши права и свободы.

И каждый из нас делает для Отечества слишком мало, если не делает все.

В 1991 году, когда возник ГКЧП, я лежал в Приморской краевой физиотерапевтической больнице. Трое суток не спал. Слушал радио, смотрел телепередачи, пытался осмыслить, что же все-таки происходит. Когда меня отпустили на день домой, упал на пороге своей квартиры в обморок от нервного истощения. Вызвали скорую. Она привезла меня вновь в больницу. Пришел в себя и говорю лечащему врачу Ирине Андреевне Сауцкой: "Все. Союз распадается. Республики станут отдельными государствами". Та за телефон. Звонит заведующему кафедрой психиатрии профессору А. В. Михалеву: "Так, мол, и так. Улицкий Семен Яковлевич спятил, говорит, что Союз распадется. Приезжайте скорее".

Профессор приехал, потолковали мы с ним о жизни, о стране. А персонал: "Ну как?"

"Да ничего, — говорит, — нормальный мужик. Убедил меня, что Союз и вправду распадется".

К несчастью, я тогда не ошибся и через два с лишним года Союза не стало. Это самая страшная рана для людей моего поколения.

Я никогда не объявлял себя высшим профессионалом, никогда не был богатым и не стремился им стать.

Единственное, в чем ощущаю недостаток, так это в знаниях. Сижу часто до двух часом ночи, читаю газеты и книги. И чем больше читаю, тем больше понимаю, что я ничего не знаю.

Comments