Андрей Пассар - Письмо в Европу

От автора


Уже сошла с небес звезда Востока,

Нам в новый день ворота отворя.

Сквозь лёгкую тумана поволоку

Над тихим лесом вспыхнула заря,


И, словно по команде дирижёра,

Лес встрепенулся, ожил, зазвучал.

И солнцу гимн запели птицы хором:

Грядущий день быть ясным обещал.


Природа пела, вдохновляя солнце

Подземный мир оставить поскорей,

Подняться из сокрытого колодца,

Во имя птиц, деревьев и людей.


И я просил за брата Александра:

– О, солнце! От амурских берегов

Взойди, пройди его дорогой страдной,

В Неметчину – в страну его врагов.


Псы-рыцари, как говорят по-русски,

Они огнём испытывали нас.

Он в плен их брал

Средь жуткой мясорубки:

Исполнив долг, он их для жизни спас.


Их двадцать шесть осталось жить на свете,

Бойца-нанайца помнивших урок.

Им передай слова его привета,

А кто не помнит – разберётся Бог.


И солнце, поднимаясь понемногу,

Жар из котла небесного пролив,

Вдруг высветило радугу-дорогу,

И запад и восток соединив.

Сияло солнце, поднимаясь выше,

И красок не таило про запас.

И верил я, что каждый в мире слышит

Разведчика бесхитростный рассказ.

Думы на Мангбо-Амуре

Течёт Мангбо-Амур из сумрака веков,

Стекает с лодки сеть, табаню я веслом…

Удача в этот день не проплывёт ли вновь

Фарватером другим, а мне махнёт хвостом?


А может, ей со мной охота поиграть?..

Весь наш нанайский род

живёт здесь сотни лет.

Нанайцев на земле легко пересчитать,

И говорят у нас шаманы: лишних нет.


Охотник и рыбак – добыча вся для всех,

Тайга даёт для всех и пищу и жильё.

Но человека вдруг убить – великий грех!

Покуда на тебя он не поднял ружьё…


Мангбо – моя судба, люблю я твой покой.

Адин-калугой одари к исходу дня,

Чтоб угостить я смог наваристой ухой

Гостей немецких, помнивших меня.


А на корме – сынок Антошка, на ходу

Играет на гармошке вальс нанайский:

«Гучкули гэ дуэнтэ, элкэ-лэ хэдунду

Мимбивэ эмуст-мэт, лкэ-лэ ватару?»


Когда я был как он, любил встречать зарю

Рассветную! Ножонки вставив в лэми,

В отцовские, я страх в себе борю,

Выскальзываю тихо в полутемень,

А тапочки отца – получше лыж!

Бегу туда, где сопки склон покатый.

Мать укоряла: «За тобой не уследишь…»

И тут кричит в догонку мне: «Куда ты!?


Эй, лэми, Сашу тащите куда!»

«Я здесь!» – кричу ей с гребня.

А в низине

Уже открылась в темени вода

И заиграла в переливах синих.


Свет проступил в румянцах на щеках,

На кромке неба, чистой, как полуда.

Как богатырь-мэргэн, я поборол свой страх

И вот теперь уж сам я сотворяю чудо…

А вечером – закатная заря

Горит, горит, в Амуре отражаясь.

А мама всё волнуется. А зря.

Мне хорошо. Я солнце провожаю…


Я помню зори в череде атак

От залпов батарей под скрежет стали.

«Коричневый» мы разгоняли мрак,

Чтоб зори нам небесные сияли…


Антошка смолк. Он понял мой намёк –

И чайкой над волной затрепетала

Та песня фронтовая, «Огонёк»,

Где девушка солдата провожала…


На Красной площади


Москва, как мать, нас провожала в бой

В день Октября.

Не таял снег на лицах.

Нет у Москвы других – и мы собой

Закрыть должны все подступы к столице.


Идут, идут сибирские полки,

И мне, как всем, на Мавзолей равняться.

И Сталин там, и взмах его руки.

А мне, солдату, только девятнадцать.

Я полон был и дерзости, и сил,

С копьём уже стоял я у берлоги.

И старый медвежатник похвалил:

«Теперь ты – свой, с тобою наши боги».


Мы равноправны были на войне.

Как всем награда или смерть осколком:

Иль русскому, или нанайцу мне –

Но мне о том не думалось нисколько.


Мне комсомольский выдали билет,

Он молодое сердце вдохновляет.

Идут полки, гремит оркестра медь.

Страна зовёт, на фронт нас отправляет.


С окраин запах дыма чую я –

Там стойбище родное догорает.

Я отомщу – и осветит заря

Победу нашу в сорок пятом, в мае.

А счастье есть! Я поклянусь вам всем!

Нас назовут на марше поимённо,

И у Кремлёвских поседелых стен

Падут врагов поверженных знамёна.


Подарок Мангбо-Амура


Мы к яме рыбацкой подплыли.

Я крикнул: – Подтягивай сеть!

Зачем мы Амур бороздили,

Осталось теперь посмотреть.


Хорошая нынче погода,

Улов обещает она.

Антошка уставился в воду,

Играет под лодкой волна.


Он медленно перебирает

Ячейки тяжёлой сети…

– Есть, папа! – кричит, замирая, –

Ты только их не упусти!..


Калуга! Вот это добыча!

И стало в груди горячо,

И что-то Антошка курлычет.

Но выловить надо ещё!


И вот уж в сети из-под лодки,

Как бы примирившись с бедой,

Подобьем берёзовой сплотки

Две туши пока под водой.


Глядят золотыми глазами

Сквозь дымку горячего дня,

Лениво шевелят усами,

Видать, осуждают меня.


Антошка уже колотушкой

Колотит их по головам,

Чтоб стала калуга послушной,

Со снулой спокойнее нам.


И тут же багром-киутэлом.

Я в лодку их перевалил.

И всё. И закончено дело,

И я, и Антошка без сил.

Приветливо солнце смотрело.

Я крикнул: – Сынок, заводи!..

И тут же машина запела,

И радостно было в груди.


Вот берег. Устали немножко.

Сказал: – Я тобою горжусь!

В район я поеду, Антошка,

Оттуда с гостями вернусь.


Встреча на причале


Село пусть у нас небольшое,

Найхэ – по-нанайски звучит.

Здесь люди с открытой душою:

Коль праздник – село не молчит…


Весь берег сверкает кострами,

Уха закипает в котлах.

А что сотворили руками,

Оценят потом на столах.


Девчата в халатах – на выбор!

Мальчишки, шныряя, галдят.

У женщин из кожи, из рыбьей,

На каждой в узорах халат.


Да, праздник… Но всё же фашисты!

Но Дружбы пылает костёр.

«Здесь что-то, однако, не чисто» –

Во взоре шамана укор.


Увидеть их страшные лики

Охота конечно же всем,

По нашим понятиям – диких:

Детей убивали зачем?!


Вот наш Александр – не каратель,

Он землю и нас защищал…

Но тут закричали вдруг:

Катер!..

И весь встрепенулся причал.


И вот уже катер причалил,

И сам Александр впереди:

Блестят ордена и медали

С геройской Звездой на груди.


И сходит по трапу он первым,

И берег весь немо затих.

Он, чести хозяина верен,

Гостей принимает своих.


Вот гости, друзья, из Германии,

На них я давно уж не злюсь.

И здесь, на землей нашей нани

Сегодня я сам им сдаюсь.

Смотрите, какой я хороший! –

И руки поднял: – Хенди хох!..

Захлопали люди в ладоши,

И слышен гостей хохоток.


И грянул вдруг залп, оглушая,

Охотники дали салют.

Разведчик гостей приглашает:

Пойдёмте туда, где нальют…


И вот Александр поднимает

Свои фронтовые сто грамм.

И люди его понимают,

И рюмки подносят гостям.


И мочит в стакане он пальцы,

Четырежды брызгает он,

Как делают это нанайцы,

Святой соблюдая закон.


Все головы низко склонили.

Не чокаясь и до конца

Печальные чаши испили

За павших – живущих в сердцах.


И женщины все из чумашек

Пригубили сладость вина

В честь Подя-Мапы

и за павших,

За бога любви и огня.


В огонь они жертву бросали –

Хлеб с солью и крепкий табак,

И тайное слово шептали,

Молитву храня на губах.


Встреча в клубе


Наш богатый колхоз «Сикун-Покто»,

«Новый путь» в перевода на русский.

А теперь о колхозе не помнит никто,

И богатств, как у нищего в кружке.


А Бамби Бельды был совсем не глуп,

Фронтовик, председатель известный.

Он построил и ферму, а также и клуб,

Чтобы жить было нам интересней.


Все собрались в нём –

и млад, и стар –

Посмотреть да послушать «фашистов»,

П плен когда-то их взял Александр Пассар.

И своих посмотреть бы артистов.


А работник клуба людей торопил…

По обряду и верно, и строго

Дымокур из багульника тонко чадил,

Злые духи проникнуть не смогут.


Сели женщины, девушки – в первый ряд.

На ушах у девчат подвески,

А у женщин браслеты-сидэри звенят,

И мальчишки отмыты до блеска!


Вот приехали гости, – сказал Бельды. –

Злая воля когда их смутила –

Сколько мы натерпелись от них беды!

И четырнадцать наших – в могилах.


Волновался Бамби, вытирая пот:

Над Максимом Пассаром мать-Волга плачет…

Надо к чистому миру идти вперёд,

Без войны. Лучше вместе рыбачит…


И добавил ещё, что он очень рад…

Немец встал и опрятный и строгий,

Вышел ближе – и потеплел его взгляд,

И назвали его – фон Фогель!..

Он хотел бы узнать незнакомый им люд:

«Нани, нани…» – а в зале хохочут.

Александру – «зер гут» и за встречу – «зер гут»…

Ясно, что воевать он не хочет.


Александра давайте! – весь требует зал.

Чтобы всем что-нибудь Александр рассказал.

И встаёт Александр:

Дайте бубен! Говорить мы с ним будем…


То пристукнет по нему,

то погладит:

Будем с ним частушки ладить.

Эх, рани-рани-на!

Это я, твоя война.

Я тебя на Волховфронте

Убила

И под Чудово тебя схоронила.

А под Чудово, война, чудеса!

Всех убитых возвращали небеса.

Прилетел я с небес птицею,

Чтоб ещё поквитаться с фрицами.

Я их в плен увёл двадцать шесть,

Потому мне и награда, и честь…


Александр по сцене кружит,

То вдруг вскинется, то словно бежит.

Бубен бьётся – то глух, то упрям,

То ударит мелкой дробью к ногам…


Ты нанаец плосконосый,

глаза узки,

Я, война, была напущена на русских.

Нет, война, когда ты в дом,

Все мы русские кругом!..


С тормозов сорвался зал:

Как он ловко всё сказал!

Бьют в ладоши и хохочут,

Старики довольны очень –

И дымятся тут и там

Трубки мира по рядам…


Бельды объявляет концерт – Зер гут!

И гости, и зрители этому рады…

На сцене девчонки – ну словно плывут

По заводи уточки в пёстрых нарядах.


Вот вышли певцы – и звенят голоса,

И девушки наши – вечерние пташки.

А дальше борьба на тугих поясах,

Борцы, как мэргэны, не знают поблажки.


А гости снимают за кадром кадр,

Весь вечер на сцене за вспышкою вспышка.

И к сцене продвинулся сам Александр,

Он любит борьбу, и смешной,

как мальчишка.


И вот объявляют Артёма Киле,

И громко, как все, аплодируют гости.

Борец он надёжный, любимец в селе,

Трепещет на шапочке беличий хвостик.


Не раз удивляло его мастерство,

Он с детства освоил финты и приёмы.

Но так же упорен соперник его,

И он не уступит победу Артёму!


Борьба началась. Напряжения ток

Пронзает всё тело борца до предела!

И – снова подсечка, и снова – бросок!

На миг разойдутся – и сходятся смело.


Но ловко Киле развернулся, как жгут,

Лишь миг – и соперник уже припечатан.

И немцы вскочили в азарте: – Зер гут!

Зер гут! – закричали нанайки-девчата…


Коль с дружбой пришёл –

вот навстречу рука

Что дружбу скрепляет? Конечно же песня!

А песне души в этом мире не тесно.

«Шуми, Амур… таёжная река..»



Бамби Бельды угощает…


Бамби Бельды уже над ужином хлопочет,

Он пригласил гостей и знатных земляков.

Он необычно щедр. Он угодить всем хочет,

Чтоб вечер завершить свободно и легко.


Накрыт был длинный стол –

дары нанайской кухни,

Разнообразных блюд на нём не перечесть.

Бельды, чуть подождав, чтоб страсти поутихли,

Всех жестом пригласил: «Давайте пить и есть!»


Обычаю верны, нанайцы в кочи с водкой

До первого глотка в ней пальцы омочив,

Бросали брызги ввысь

с молчаньем долгим, кротким,

И предков, и богов торжественно почтив.


Почётный дар гостям –

в уректеми-корзине

Томилась на пару калужья голова.

И каждый человек беседовал с другими

О прошлом, о войне, что в памяти жива.


Один сказал:

– Ты, Александр, герой,

И позабавил с бубном нас игрой.

Но каждый ведь хотел, и стар, и мал,

Услышать бы: а как ты воевал?


В ответ Пассар: – Ты видишь, хорошо.

Не спрашивал врагов: зачем пришёл?

Сказал мне маршал: – Выполнишь приказ –

Считай, дивизию для армии ты спас!

А Гитлер сильно на меня был обозлён:

Давал за голову мою аж миллион!

И я однажды попадал к ним в плен…


Нас много было. Снайпер был, эвенк,

Друг Моноконов – белку в глаз он мог.

Меня чуть не оставил без сапог…

И вспомнив, Александр смеётся сам:

Так выпьем в благодарность сапогам!..

И немцы встали, на ногах крепки,

Солдатские восславить сапоги…


Пассар продолжил: – Думал, мне капут:

Как засекут – туда снарядом бьют!

Попали как-то – и взрывной волной

Подбросило – и холмик надо мной.


И долго пролежал я, недвижим,

Вдруг разговор услышал – значит, жив!

И рядом слышу голос и шаги:

«Смотри-ка, Моноконов, сапоги!»


«Однако, хороши. Снимайте с ног…»

Ну этого я выдержать не мог!

Я головой затряс и прохрипел во тьму:

«А сапоги нужны мне самому…»


Кричит: «Живой! – мой Моноконов-друг, –

Бэё! Бэё!..» И – разрыдался вдруг.

Спасибо, друг, – ему я говорю, –

Унты из волчьей шкуры подарю…


На разных языках звучала речь людская,

Но есть язык сердец – единый по всему,

И вдруг гармонь, мелодией лаская,

Вступила в разговор помощницей ему.


Уже утрачен блеск и перламутр по лаку.

Ей маршал доверял всё тайное своё…

Разведчику-бойцу нанайцу за отвагу,

Душевностью лучась, он подарил её.


И вот она теперь – как клубная гармошка,

Хранит в себе напев без края и конца…

Теперь героя сын, берёт её Антошка,

Поёт про свой народ, про подвиги отца.


«В лесу прифронтовом…» тут зазвучало в зале,

И две девчушки в лад пошли чертить круги.

И думали ( О чём? И выскажешь едва ли)

В обнимку за столом вчерашние враги…


Разговор с Мангбо-Амуром


Я их узнал, Магнбо, я их узнал.

В сорок четвёртом этих немцев брал…


К нам в роту пришёл «комиссар»

(Про всех и про всё-то он знает),

Сказал: «Собирайся, Пассар,

В штаб фронта тебя вызывают».


Гадают разведчики: «Влип!

А может, какая награда?..»

А я от волненья охрип,

И хочешь не хочешь, а надо…


Такая высокая честь!

И вот уже сам Рокоссовский

Меня приглашает присесть,

Расспрашивает по-отцовски.


Подумал я: добрый мужик!

Подвинул мне чашечку чая…

Сказал вдруг: «Нам нужен язык.

Я лично тебе поручаю».

Добавил он: «Сутки я жду!»


И я подобрал себе хватких

Разведчиков – не подведут,

Ушли за передний украдкой.


Там оборонительный вал

Готовили немцы – «Медвежий».

Весь день я в снегу пролежал,

Уже иссякала надежда.


Но что это? Словно мираж,

Дымочек над горкою вьётся.

Я понял, что это блиндаж,

Удача нам в руки даётся.


В прикрытии группа моя,

А сам я, к охоте привычен,

Ползу к блиндажу, как змея,

Как амба, почуяв добычу.


Вскочил на блиндаж и трубу

Ушанкой заткнул я и птицей

В траншею – и дверь стерегу.

Надрывно раскашлялись фрицы.


Один было в дверь, тут – приклад!

И тут же в проёме под скатом

Возник, словно тигр, азиат,

В руках автомат и граната.


А дальше уже – хэнде хох!

Шнель! Шнель! – и ребята приспели…

Почувствовал: сильно продрог,

Как будто в мороз без шинели…


***

Я их узнал, Мангбо,

Двоих узнал.

Вот Фогель – как тогда он зарыдал! –

Полковник у строителей-сапёров.

Его помощник Мюллер – он дрожал,

И бледным стал, как перед смертью скорой.


Плен для солдата – горе и позор,

Вот так, врасплох, а не в пылу сраженья.

Однажды я попался – до сих пор

Мне душу ранит это униженье…


Амба-тигр в плену


К известной тропке вышел поутру,

А на участке полное затишье.

И в травостой нырнул я, как в дыру,

В тылу немецком вынырнул я мышью.


Дорога не заезженная. Скос.

Подсолнухи. На них пируют пташки…

Я от дороги в сторону отполз

И затаился в маленьком овражке.


Подсолнухи, куда ни глянь – кругом,

Как девушки в косыночках зелёных.

И ручеёк – как голос о былом,

Напоминаньем думы потаённой.


Я в память был, как в воду, погружён,

В звучанье волн, в мелодию лесную.

Мангбо-Амур я видел, как сквозь сон,

И сторону нанайскую родную.


Там пела Нида – девушка моя,

Вверх по реке плывя на плоскодонке,

И долетел, как ветер, до меня

Напев любви, томительный и звонкий.


Тем голосом, знакомым всей округе,

Пропела: – Наречённым-авояном

Мне станет тот, кто голову калуги,

Царь-рыбы, принесёт мне утром рано.


Мы к оморочкам кинулись и к лодкам,

Быстрей ловить – о, молодая шалость! –

И весь Амур избороздили ходко,

Но никому царь-рыба не попалась.


Но ничего. С войны вернусь, однако,

Я поднесу ей голову калуги…


Но вдруг – удар! Свалился я обмякло.

Когда очнулся – связанные руки

Передо мной, подумал «надо сзади…»

Два немца рядом. Словно это игры:

То рожи корчат, то в живот прикладом,

Не верится, что изловили «тигра».


«Тыловики», – с прикидкою подумал.

Им не хватало боевой сноровки.

«Шнель! Шнель! –

и тычет пистолета дулом,

Другой, передний, дёргал за верёвку.


Он покрупнее заднего и грузен,

Губной гармошкой славит он удачу,

Но на моих руках слабеет узел,

Подсолнухи зовут: «Тебя мы спрячем».


Они вокруг печальные, как люди:

«Нас иссякли враги очередями.

Тикай до дому, хлопец, будь что будет,

Но расплатиться не забудь с врагами».


Мне было перед ними очень стыдно,

Как перед миром всем, как перед Нидой.


Ведут меня, будто бычка на бойню,

Ведь я в боях играл в другие «игры».

А этих два всего, «игрой» довольных…

И вновь себя почувствовал я «тигром».

Калуга вот, под днищем оморочки!

Не медли острогой ударить точно

Под голову, чтоб насмерть, а иначе

Ты от хвоста её получишь сдачу…


И я ударил заднего по горлу –

Хорош сапог! – и сразу же в запале

Другого в спину – рухнул жирный боров.

И – пистолет в руках! Отвоевали…


Один остался там и жив едва ли…

Ты иль тебя – войны закон единый.

Подсолнухи головками качали,

Весёлые под солнцем Украины.


***

Ты или тебя – жесток закон войны!

Прости, Мангбо, война ожесточает.

Преступник убивает без вины,

Убей его, безвинных защищая.


Я больше ста их положил в боях,

Всех в рукопашном ловкостью и силой,

И редко видел в их глазах я страх,

В них злая воля зверя разбудила.


Взять в плен фашиста да доставить в штаб!

Порою самому бы выбраться хотя б…


В сорок втором, ещё сентябрь горел.

И немец наглым был, хоть и не лез он скопом:

То вылазки, а то ночной обстрел

По точкам огневым, то по окопам.


Охота на «глухаря»


Снова на нас «нагоняй» от комбата:

Вылазки немца ему надоели.

Где-то пристроился в нашем квадрате:

Бьёт по ночам по намеченной цели.


Мы присмотрелись: Вот стог прошлогодний,

Пусто на нём и вокруг одиноко.

Только заметил я: словно сегодня,

Лесенка к стогу прилеплена сбоку…

Выждали. В сумерках он появился.

Взять? – у него же «ручник» наготове.

Вот с пулемётом на стог взгромоздился…

Снять? – не для нас это дело пустое.


В землю вжимаясь, мы ждали мгновенья,

Словно бы на глухариной охоте:

Скоро замрёт он до самозабвенья

Под токования пулемёта.


Затоковал!.. С трёх сторон подползли мы,

В кошки и мышки со смертью играя,

И не замечены, и невредимы.

К стогу прижался я с тёмного края.


Немца схватил я за длинные ноги,

Был он упитанным, крепким солдатом,

А пулемёт зацепился на стоге.

Быстро с ним справились наши ребята.


Пленника нашего звали Адольфом –

Орденоносный фашистский вояка.

Он прошагал по Европе раздольно,

Путь свой в России закончил, однако.


Мёртвый «язык»


Ленинградский фронт. Снега, снега.

Петергоф маячит как виденье.

От меня фонтаны в двух шагах,

В саванах стоят, как приведенья.


Вдруг узором кружев водяных

Зацвели фонтаны, заструились,

Я чудес не видывал таких,

Снег и смерть, а струи засветились.


Плод воображенья моего…

В Петергофе немцев с фронта лечат.

Смерть и ужас – больше ничего…

Воздух пахнет гнилью человечьей.


Сосны поднимались надо мной,

Комли их, как скованные ноги,

Отливали мёртвой желтезной,

Уходя обочиной дороги.

Вдруг навстречу мне среди стволов

Немец одинокий, как находка,

Появился. Зная силу слов,

«Хенде хох!» – я крикнул зло и чётко.

В нос ему я сунул револьвер,

Немец встал как вкопанный и замер:

Элегантный, с виду, кавалер,

Чистый, бритый, лупает глазами.


«Хенде хох»! – я снова повторил,

Он своё упорство обнаружил,

Я б его навек угомонил,

Но живой «язык» был очень нужен.


Немец был и крепок и высок,

И ему по росту я не пара,

Он хотел ударить мне в висок,

Я же увернулся от удара.


Он ударил больно по руке,

Револьвер мой выпал: что же будет?

И в смертельной схватке, налегке,

Мы сошлись без правил и без судей.


Он меня на землю повалил,

Тяжело нависнув надо мною,

Как медведь, он горло мне сдавил,

Лапою железной, как петлёю.


Знает он, что нужен мне живым,

Ненавистных глаз с меня не сводит…

Кончилось ударом ножевым,

Без ножа разведчики не ходят.


Медвежий праздник


Я вспомнил Медвежий праздник

На острове Сахалине:

То праздник нивхов и айнов,

Он там не забыт и поныне.


Охотники медвежонка

В берлоге у матери брали,

Три года сытно кормили,

Потом стрелой убивали.

Почётных охотников старых

На праздник тот приглашали,

И всех головой медвежьей

С достоинством угощали.


Вот как-то мужчины рода

В семье Атакан-Бельды

Решили Праздник Медведя

В родном селе провести.


Нашли медвежью берлогу

В огромном кедре лесном

И, чтобы взять медвежонка,

Дыру прорубили в нём.


Медведицу выгнать надо.

Ревела в берлоге она,

Ей жизни отдать не жалко

За малого пестуна.


А он – малыш-непоседа –

Не понимал ничего,

Она же, опасность чуя,

Лапой била его.


Вот рядом с дырою первой

Пробита ещё одна,

Чтоб к ним медведица вышла,

Забыв своего пестуна.


Она же никак не хотела

Выйти на белый свет,

Рычала и голосила,

Как люди от горьких бед.


Стонала, горя кручиной,

Как будто была больна,

Участь родного сына

Чувствовала она.


Тогда уже дымокуром

Вздумали выжить её,

Огонь за ствол зацепился –

И разгорелось смольё.


И из старого кедра,

Дым, как из труб, валил.

Нечем дышать в берлоге,

И медвежонок завыл.


Медведица голосила,

Как безутешная мать,

Она ведь прекрасно знала:

С огнём ей не совладать.


И, не позволив сыну

Выйти к врагам своим,

Она вместе с ним сгорела

И превратилась в дым.


Она предпочла с сыном

В тесном дупле сгореть:

В мире потустороннем

Не существует смерть.


Курская дуга

(Железная берлога)


Запала в душу Курская дуга:

Я видел бой раскосыми глазами,

Горели дзоты в логове врага,

И танки, вспыхнув, тлели перед нами.


Но следом снова чудища ползли,

Как тигры, как медведи из берлоги,

Так только звери двигаться могли,

В разрывы упираясь по дороге.


За ними шли немецкие солдаты,

Очередями всё вокруг круша,

Стреляя в нас из чёрных автоматов.

Черна, как смерть, фашистская душа.


Мне помнится тот ужас до сих пор:

Танк прямо шёл на нашу батарею,

У пушки вдруг заклинило затвор,

А я его наладить не успею.


Танк рядом, лезет прямо на окоп,

Чтоб после проутюжить нас неспешно,

Старательно, чтоб после даже в гроб

Ложить людей и землю вперемешку.


Тогда к нему я и пополз с опаской,

И, чтоб он не стрелял и не елозил,

Под брюхо я швырнул ему «фугаску»,

Под башню «зажигательную» бросил.


Танк вспыхнул, словно факел, заюлил

На гусенице, порванной гранатой.

Из люка танка выскочил танкист

В комбинезоне, пламенем объятом.


На землю рядом с танком он упал,

И не просил он помощи при этом.

Он по-немецки плакал и кричал:

«Андрес,Андрес! – но не было ответа.


Андрес, быть может сын единственный его –

Водитель «тигра», рыцарь всей Европы,

Он здесь, в России, смерть свою нашёл,

Сгорев дотла у нашего окопа…


Запала в душу Курская дуга,

Я видел, как железом убивают.

И в человеке видел я врага,

А на войне враги не выживают.


И мне война любая не нужна.

Я вижу в человеке человека.

Страданья безутешного отца

Оправданы не могут быть от века.


И до сих пор я слышу горький вой

Медведицы, горящей с медвежонком.

И, словно эхо, вьётся надо мной

Плач матери над гибнущим ребёнком.


Письмо из Европы

(Кровавая трубка снайпера)


Моноконов – эвенк был мудрый,

До войны кочевал по тундре.

Помнишь, мы с ним уже столкнулись:

Сапоги мои ему приглянулись.

А войну начинал в хозроте,

Хоронил он солдат убитых,

Это горькая, злая работа –

Сколько в землю солдат зарыто…


Но однажды по важной причине

Группа немцев к хозроте вышла,

Нужно было им взять машину,

Вот и шли, не таясь, под выстрел.


Обошлась им дорого «сделка».

Моноконов прицелом к ним крался.

На охоте он в глаз бил белку,

Ну а тут уже – постарался…


С той поры он дрался храбро,

Получил медаль «За отвагу»,

Стал он ловким снайпером-амбой,

Но без трубки своей – ни шагу!


Называл же он трубку «Любкой»,

И, охотясь на генералов,

Засекал он удачу на трубке,

И засечек было немало…


В «Комсомольской правде» «с поклоном»

Написала Луиза Эрлих:

Ты скажи мне, Семён Моноконов,

Ну в какого ты бога веришь?


Неужель до сих пор спокойно

Куришь ты кровавую трубку,

На которой мой сын отмечен

Роковою твоей зарубкой?»


Моноконов не выбрал момента

Передать фрау Эрлих «приветик».

Но однажды он корреспонденту

На вопрос материнский ответил


С эвенкийским мягким акцентом:

«Моноконов к вам не ходи,

И стреляй моя тоже нету,

Чтобы сына ты вечно жди.


Это вы к нам ходи когда-то,

Нашу землю чтоб воевать,

Не хотел убивать я немцев,

И не думал их убивать.


Если б видели вы и знали

Дело чёрное сыновей:

Как они стариков убивали,

Наших жён, матерей и детей.


Вы б тогда от них отшатнулись

С горьким криком: «Зачем, сынок!»

И позором их ужаснулись,

И спросили бы: кто их бог?!»


***

Фрау, друг мой правильно сказал,

Вашего не убивал он сына.

Бог за то беднягу наказал,

Что врагом пришёл он на чужбину.


Не понятен гневных слов накал,

Наших посчитайте по могилам.

Сын ваш сам судьбу свою пытал,

А война желанная убила.


И теперь я обращаюсь к вам,

Женщины Германии свободной:

Нацию любую по делам

Судят, коль богам они угодны.


На главном чуме Берлина


Я шёл до фашистского чума – Рейхстага

В ночах и средь белого дня,

И смерть неотступная шаг за шагом

Выслеживала меня.


Четырнадцать наших героев-мэргэнов

На смертном пути полегли.

Я бога молил, чтоб их души смиренно

Дорогу к дому нашли.


Кровью нашей с Европы смыта

Коричневая беда.

И Рейн был серым, как лица убитых,

И чёрным был от стыда.


И чёрен был дым, осыпавший золою,

Упал на колени Рейхстаг.

Мне выпало счастье – поднять над землёю

Победный советский флаг.


И он трепетал – и Рейхстага остов

Тлел, как оленьи рога,

И краска лупилась, как будто короста

С раны смертельной врага.


Солдаты России взбирались на стены

В этот победный час:

Якуты и чукчи, нанайцы, эвены,

Чтоб Родина видела нас.


И собственной кровью на стенах Рейхстага

Поставили мы имена,

Там роспись стоит Александра Пассара

Навек и на все времена.


Я был беспощаден, но был благороден,

И память оставил навек

О малом – великом – нанайском народе

Бессмертный земной человек.


Великое в малом… Великие реки

Рождаются из родников,

Так было в народе всегда и вовеки,

Да будет во веки веков!

Comments