Виктор Кононов



В ТАЙГЕ, У КРАЯ ПРОПАСТИ
Рассказ

Игорь Крутояров по типу человеческих характеров принадлежал к холерикам, то есть был он весьма строптив, неуравновешен, эмоционален, и всё делал порывом, как бы сгоряча, о чём после, разумеется, сожалел и всячески казнил себя, раскаивался; к тому же природа одарила его каким-никаким талантом, то бишь слыл он в своём таёжном, рабочем посёлке скульптором-самоучкой, ещё его называли резчиком по дереву, а то и ложечником, ложкарем или мастером деревянной детской игрушки — ко всем определениям и прозвищам Игорь относился с философским спокойствием. Был он тощ, костляв, скуласт, волосы носил длинные, почти до плеч, имели они рыжеватый оттенок, и такого же цвета топорщились на верхней губе реденькие усики, всегда он глядел прищурено, как будто с некоторой ехидцей. Ещё имел он одну, можно даже сказать нагловато-дерзкую привычку всех называть на «ты», будь то старик, пожилой человек или юнец или же солидная дама, а уж если Крутояров обращался к начальству, то совсем уж «сатанел» и прямо так и брякал: «Слышь-ка, ты. начальничек,...» и добавлял что-нибудь обязательно ехидное, от чего человек, облечённый какой-нибудь властью, краснел или бледнел, смотря по обстоятельствам, затем плевался или беззлобно отпускал ругательство в адрес этого рыжеватого хама. Посему этот скульптор-резчик нигде и ни с кем не уживался, и его жизнь для всех сельчан казалась истинной загадкой: что же, дескать, за тип этот Крутояров, старовер какой-то, старообрядец или сектант, даже договаривались до такого обвинения, мол, не иначе как инопланетянин этот не курящий и не пьющий человек. Вот что значит быть самим собой, не похожим ни на кого другого. Посему, дожив до тридцати лет, холостяковал он и, похоже, не очень-то и печалился. Нет, жена у Игоря Даниловича и шестилетняя дочурка были, но жена ушла от него, забрав с собой девочку, и Крутояров жил теперь бобылём и вроде бы и не тужил о своем одиночестве. Молодые и одинокие женщины избегали всякого знакомства с этим "чокнутым", как они именовали его между собой. Правда, «гордое одиночество» Крутоярова разделял только один человек в этом таежном селении — поселковый бомж Яшка, длиннорукий, коротконогий малый, совершенно безбородый и безусый, хотя на подбородке и на верхней губе ютилась кое-какая растительность, но росла она скудно, редкими белесыми пучками, вообще этот Яшка был отменно белобрыс и даже брови и ресницы у него отливали щетинистой белизной. Но бомжем Яшка не был — ведь жил он с отцом и матерью в собственном доме на одной улице с Крутояровым — бревенчатая изба Игоря, украшенная различными рукотворными деревянными идолами по перилам крыльца, по карнизу и ставням напоминала своим обликом какой-то культовый языческий алтарь с мифологическими божествами. А бомжем Яшу прозвали бабки-сплетницы. И вот почему: Яшка неряшливо одевался, в грязной рубашке мог ходить месяц, носил рваные башмаки, к тому же никогда не надевал носков... Сунет заскорузлые ступни в ботинки и шастает го улице. Вот бабульки и заприметили: бомж, бомж, бомж... А Яшка в ответ: — «Цыц, старые вешалки!»
Однако, тут есть резон углубиться» в недавнее прошлое посёлка. Был он тогда райцентром, в нём располагались лесхоз и леспромхоз, предприятия числились в передовых, была работа — бурлила и жизнь, было много молодёжи, на главной улице стояли кирпичные дома, двухэтажные и трёхэтажные, были котельные, которые снабжали многие дома теплом, а частные домики и хаты крытые шифером, отапливались дедовским способом: углем и дровами, благо этого топлива хватало с избытком. Но вот грянули другие времена, власть захватили лжедемократы и либералы-марионетки, леспромхоз прекратили своё существование, молодёжь устремилась в города в поисках работы, некоторые из них опустились, спились, дополнив табуны городских бомжей, многие, не выдержав условий капиталистического «дна», покончили с собой, а иные ринулись в торговлю, став челноками, надеясь нагреть руки на преступном беззаконии и на рыночном бес-пределе, но, увы, законы капитала жестоки и бесчеловечны: не можешь воровать — пропадёшь, хочешь быть честным и не желаешь стать уголовником — тоже пропадёшь. Что в лоб, что по лбу, одна пропасть. При социализме, когда леспромхоз успешно вёл лесозаготовки, посёлок давал жителям и кров и пищу, тогда и Крутояров работал лесорубом, орудовал в тайге с бензопилой, зарабатывал неплохие деньги и тогда-то и натаскал Игорь Данилович домой множество чурок-заготовок из липы, ясеня, осины, черёмухи, берёз и даже реликтовый тис попадался, и в свободное время, особенно по выходным и праздникам, занимался изготовлением своих скульптур, кто-то из лесорубов даже окрестил ого «таёжным Коненковым»...
Игорь сбывал свой товар на местном базаре тем лицам, которым нравились его поделки. А с Яшкой они сошлись, занимаясь рыбной ловлей, так как с одной стороны посёлка тянулось большое, шириной с полкилометра озеро, а в длину оно занимало не один километр, и сельчанам представлялось «местным Байкалом», по другую же сторону поселка, чуть поодаль от него, пролегала железная дорога с небольшим вокзалом и станционными постройками казённого типа.
И вот Игорь и Яшка сблизились, у них обнаружилась некоторая общность интересов не только в рыбном «хобби», но и в житейско-философском миропонимании: оба презирали обывательский, куцый мирок с его глянцевым уютом, презирали богачей с их волчьей идеологией, мол, человек человеку волк, испокон был таким и таким останется до конца жизни на земле, они оба презирали начальствующих чиновников-воров, презирали сексуально озабоченных, намалеванных баб и девок-потаскушек, а главное — Яшка ведь тоже был с «искрой божьей», окончил десятилетку с похвальной грамотой, сочинения по литературе писал только на «отлично», все учителя пророчили ему поприще сочинителя, но Яшка плюнул на все эти «пророчества», работал в лесхозе простым работягой (лесхоз ещё держался «на плаву») пописывал в районную газету мелкие статейки о культурных лесопосадках, о санитарных рубках вдоль дорог и просек, обличал лесных браконьеров будь то корейцы или китайцы, которые уничтожали варварскими рубками все лесные российские угодья под носом у чиновников-взяточников, а заодно с вырубками ценных пород деревьев уничтожали и лесных «братьев меньших»: зверей, птиц и даже всяких ползучих гадов, начиная от ядовитых гадюк и кончая мирным, совсем не ядовитым полозом.
Итак, наступили лихие времена. Теперь стало считаться, что присутствие бывших советских войск в Афганистане — преступление, а нынешнее вторжение вооруженных американцев в тот же Афганистан — великое благо. Теперь в России стали плодиться банды, гремят теракты, расплодились олигархи-упыри, грабящие народное достояние по «думским Законам», а кремлевские правителя нагло называют этот грабёж «бизнесом», и по указке тех же правящих кланов в России сегодня водворилась преступная вседозволенность, вместо обещанной конституционной свободы. Мол, ванимайся чем хочешь, и выживай как хочешь. Именно так: не живи, а выживай.
Клюнул на эту лживую приманку и Крутояров; если ранние он сбывал свой товар всем желающим за скромную цену, то тоже решил заняться этим махровым бизнесом по-крупному — открыл дома мастерскую по производству своих деревянных скульптур, работал он, конечно, под седую сказочную старину: баба Яга, Бессмертный Кощей, Илья Муромец, Конек-горбунок, Бажовская хозяйка Медной горн. Тульский Левша и т. д. и т. п. Появились в посёлке и миллионеры, нажившие свои состояния «узаконенными методами»: контрабанда, браконьерство, подделка документов, жульничество... Ведь коль утвердилась при уголовниках-чиновниках тотальная вседозволенность. на любые экономические аферы, то сразу подняла свои хищные морды всякая захребетная мразь: закоренелые спекулянты, мошенники всех мастей, воры-рецидивисты, шарлатаны, пройдохи...
И Крутояров с удвоенной силой взялся за свои поделки. Однажды лучший друг Яшка предупреждающе сказал: «Смотри, Игорёк, алчность и жадность засасывают любо-го человека, даже талантливого. Если ты внимательно читал Бальзака, то наверняка помнишь его высказывание о богатых: в основе всякого крупного состояния  обязательно таится какое-нибудь уголовное преступление… Так что, Игорёк, упаси тебя Господь не споткнуться, не сковырнуться в болото преступного мира,..» Крутоярова это предупреждение почему-то взбесило, он взъершился и заорал: «Яша, за кого ты меня принимаешь?! Друг называется! Я же не холуй у этих новых господ с мохнатой и когтистой лапой!» Я живу по закону совести; понял?!»
Но длиннорукий Яшка, похожий на белого орангутанга, был непреклонен: «Не кипятись, Игорек» Я-то хорошо знаю тебя и понимаю твои благородные устремления, но ведь в этом грязном бизнесе есть одна подлая закавыка: даже честного человека может совратить этот долларовые дух… Примеров тому — тьма!» На что Крутояров: отчеканил бытовым афоризмом: «Не дождешься, мил-друг!»

Вот об этом они часто говорили, о личном обогащении, о совести, о частной собственности, против которой еще метал громы и молнии граф Лев Толстой и под конец жизни бежал от этой собственности; говорили они об этом часто, спорили, горячилась, доказывали один другому свою правоту и сыпали общеизвестными истинами. Ну, например, такими: счастье не в деньгах,— не имей сто рублей, а имей сто друзей, не копи земных благ, ибо всё это прах и пепел, зачитаешься да замечтаешься — в кармане не досчитаешься, не красна изба углами, а красна пирогами. Ну и так далее и в том же духе.
Чтобы доказать, что он, Крутояров, живёт в ладу со своей совестью, что художественная обработка дерева есть ни что иное, как древнее народное зодчество, а продажа поделок — гроши на личный минимум существования, то есть средство на выживание в этом алчном мире наживы и дивидендов, чтобы доказать это всем и прежде всего самому себе, Игорь демонстративно снял телевизионную антенну; отключил радио и подал заявление в органы, дабы не драли с него плату за это трёп-радио и за ящик-зомби, по которому выходило, что вся Россия поёт и танцует от хорошей жизни, веселится Русь-матушка, хлещет палёную водку и ест уху из обще-народного котла вместе с премьером-демократом и таким же «своим» президентом. Точно так же, чтобы показать единство с народом, в Германии в 1933 году Гитлер и его свита ели гороховые супы на берлинских базарах, и точно так же распевали гимны во славу великого рейха... Не читал Крутояров и газет-брехаловок, а что страна дичает понемногу, звереет, спивается и деградирует — это он видел здесь, встречая нередко подобных поселковых типов. Да и поселок постепенно хирел и разорялся. Чтобы уберечься от всеобщего идиотизма происходящего Игорь Данилович копался по весне в своём огородике, сажал две грядки огурцов, грядку капусты и обрабатывал клочок земли под картофель. Ещё он много читал, пользуясь услугами местной библиотеки, но в основном перечитывал классику, ибо не хватало никаких сил одолевать современных авторов, которые сами себя именуют «классиками и гениями» и в доказательство своей гениальности нередко пишут нецензурной лексикой и такой компиляторской, эклектичной литературщиной, что Крутоярову иногда казалось: нет, этого не мог написать нормальный человек, это насобирал всякой всячины либо маразматик, либо параноик или вовсе полное духовное ничтожество. Конечно, понимал Игорь и то, что всё это пропагандируется по указке «верхов» и СМИ болтают о «единстве нации» по заказу, сполна оплачен-ному, и так же поёт и танцует не народ, а фольклористы и статисты-балалаечники, нанятые за хорошие деньги и скоморошески наряженные в национальные костюмы. Сегодня швырять грязью в большевиков-коммунистов стало уже общим местом, этаким балаганным шоу-бизнесом, ибо этой воровской власти надо же как-то оправдывать свои собственные преступления будь то экономика или политика, или шумная суетня под лозунгами типа: «Вместе мы победим!» Малоимущие и сверхбогатые вместе? Вечные антагонисты плечом к плечу? Как это так? И кого и что собираются побеждать? Да-а, хватанули перестройщики-модернизаторы! Как говорится, с места в карьер, галопом!
Вот об этом и многом другом и говорили вполголоса Игорь и Яшка, сидя у озера, за кустом боярышника, бордовые ягоды которого уже помаленьку склёвывали птицы, Было воскресенье, выходной, раннее свежее августовское утро, туман стлался над водной озёрной гладью, и поднявшееся над тайгой солнце только чуточку просвечивало сквозь слоистый туман, окрашивая перистые облака багровым налетом. Немного было зябко, сыровато, и Яшка тут же у куста моментально спроворил костерок из отпавших сучков боярышника и сухого тростника: приятно пахло дымком, водной сыростью с рыбным душком, и чтобы комары не досаждали — Яшка со злостью курил сигарету за сигаретой, посмеиваясь над Игорем, мол, ты вот не куришь — так терпи этих кровососов, а я, злостный курильщик, обороняюсь этим зельем от писклявых тварей, всё-таки не так донимают гады, а ты терпи, терпи...
 — Слышь-ка, мил-друг, закрой зевало, а? Сосёшь эту гадость ну и соси, молчи в тряпочку... Не отпугивай рыбу!
Яшка посмеивался, дымил сигаретой и успевал собирать сучки подкидывать их в костерок, успевал следить за поплавком и выхватывать изредка из тёмной воды то карася, то краснопёрку, то касатку-плеть, даже одного сомика подцепил... Но клев был неважный. А разговаривали они о поселковой, весьма проблемной жизни, о ее нынешних буднях-невзгодах, о раздорах-мерзостях и всяких хулиганистых пакостях...
— Ты мне, мил-друг, ответь на мой вопрос, — перебивал Игорь разговорившегося Яшку, — ответь на злободневный вопрос: разве было в недавнем прошлой такое позорище в нашем поселке?
— Какое? — настораживался Яшка.
— Да вот вчера иду я в магазин купить постного масла и хлеба, а меня обступила целая орава замурзанных ребятишек лет пяти-шести и все тянут ко мне свои грязные ручки-ладошки и просят; дя-я-денька, дай денежку на пирожок, дя-я-денъка? Ну, дал я им по рублю, по два, по пятаку... Да разве при советской власти было такое? Позор! И кто же вырастет из этих попрошаек?
— Кто вырастет? — удавился Яшка. — А ты не знаешь? Очередная волна малолетних бродяжек и беспризорников — будущих уголовников. .
— То-то вот! — подхватил Игорь. — Зато погляди, что показывают по телеящику в рекламных роликах: как сытно, комфортно чудесненько живут румяные малыши новых господ из особняков...
— Да — вдруг спохватился Яшка. — вчера по ящику передали криминальное сообщение из воинской части, что в семи километрах от поселка, где служат то ли автомобилисты то ли связисты, сбежали два солдатика, правда, без оружия, только похитили у каптенармуса солдатский котелок, лопатку саперную, и еще что-то, надо полагать, картошечку у сельчан подкапывать. Но они — без оружия, значит, вполне мирные дезертиры. Почему сбежали? Об этом военщина умалчивает. Но кумекаю так: дедовщина, издевательство командиров и прочие прелести нынешней российской армии.. А самое интересное, Игорек, вот что: будто в насмешку, позавчера, по этому же ящику-зомби выступал один штабист-генерал, который всячески обелял защитников Отечества и даже уверял телезрителей, что сегодня молодые ребята прямо рвутся служить... Да-да! Чего ты ухмыляешься?
Игорь улыбался, тихонько похохатывал и, выслушав приятеля полунасмешливо сказал:
— На днях встретились мне на улице два знакомых парня, оба призывники, оба изрядно выпившие... Я и спрашиваю у них, мол ребята, как же вы будете служить — в армии-то с выпивкой того — ставь крест!? А они с хохотом: сегодня за деньги и в казарме достанут спиртного сколь душе угодно! Я опять к ним с вопросом: ну а кто ж Родину защищать? А они опять с хохотом: нам защищать нечего, мы малоимущие, пусть богатые защищают своё наворованное...
—Т-с-с! — с подсвистом зашипел Яшка и кивнул головой в сторону крутого обрыва; по самой кромке обрывистого берега петляла тропинка, а по ней, стуча каблуками сапог, шли два солдата в полугрязном обмундировании, измождённые, хилые, будто вырва-лись из лагерного карцера, где их морили голодом...
Неожиданно солдатики свернули с тропинки, спрыгнули с обрывистого бережка и прямиком заторопились к рыбакам, привлеченные, видимо, костром и запахом табака. И точно. Не дойдя до рыбаков несколько шагов, один из солдат осипшим голосом спросил:
— Уважаемые, нет ли закурить?
Яшка поманил рукой служивых к себе и обнадёживающе сказал:
— Подходите, куревом поделимся.
Оба парня несмело подошли к костру, поздоровались; один был чернявый, узколицый, какой-то издерганный — он, сняв со стриженой головы свою камуфляжную фуражку, вытирал ею потное лицо; другой — светловолосый, небритый, с воспаленными глазами, почему-то всё время оглядывался по сторонам.
И тут Яшка, подмигнув Игорю и протянув пачку сигарет ребятам, уверенно-твёрдым тоном изложил ошеломленным солдатикам свой план, как дипломатично выразился Яшка, план спасения сбившихся с курса воинов...
— Теперь, парни, слушайте меня внимательно! О вашем бегстве знают все — телеящик помог. Значит, рано или поздно, но в часть надо вернуться. Логично? Без дураков! И пока вы не наделали глупостей — размышляем дальше. Начальство ваше уже поджало хвост, им очередное чэпэ не надо. Стал быть, вас переведут в другое подразделение. Дальше. Я работаю в лесхозе, знаю в тайге каждый квадратный метр, и вот сейчас отведу вас в заброшенную охотничью землянку. Сидите там и не высовывайтесь, не пугайте наших девок и баб — они тут частенько собирают грибы и ягоды. Я вам принесу всё необходимое: курево, хлеб, картошку консервы. В эту дерьмовую полицию мы не заявим, мы вас не видели. Дальше. За вами никаких страшных грехов нет — вам бояться нечего, только остерегайтесь показываться в окрестностях. Меньше людских глаз — меньше проблем. Вам же будет лучше. А как надумаете — сразу в часть. Не трусьте! Ваши командиры уже сами пере-трусили... Они ж не боги, такие же смертные и подневольные, как и мы... Вам всё ясно, братва?
— Так точно! — дружно и разом гаркнули солдатики.
— А сейчас идём побыстрее, пока тут нет никого... И вот вам на сегодня наш улов.
Яшка вытащил из воды сетчатый мешок, набитый травой и рыбой, и отдал его солдатам, которые от волнения и благодарности растерялись настолько, что не могли выдавить из себя никаких слов.
Когда они все трое скрылись за ближайшими кустиками Игорь, тоже чуток ошарашенный Яшкиной деловитой находчивостью, не переставал изумляться: «Вот так Яшка, ай-ай-ай! И откуда у него такой командирский талант? Не успел я опомниться — он всё уже схватил и предусмотрел. Сколько вместе топчемся, но не подозревал, что мой товарищ — такой крутохват! Ну и молодчина, орел!»
Вечером того же дня Яшка наведался к Игорю и не просто сказал, а прямо-таки доложил, что всё обещанное выполнил, то есть отнёс солдатикам и продукты, и курево, и самое похвальное! — ребята и вправду настроены вернуться в часть, не затягивая узел этой истории до опасного срыва.
А ещё через два дня Яшка сообщил: землянка опустела, ребята ушли и оставили на тропе нацарапанную палочкой надпись из двух слов: «Вернулись в часть!» И огромный восклицательный знак.
Итак, Яшкин план спасения молодых солдат от возможного преступления сработал на все сто процентов. Игорь не переставал восхищаться светлой Яшкиной головой и злорадно, в пику невидимым врагам, злословящим о Яшке, как о бомже, думал: «Вот вы там каркаете то да сё, бомжара, бомжара, придурок, а он поумнее всех вас будет, только он такой как есть, свойский, близкий, без вашей маски благодетеля...
Кончился август. Наступили погожие, солнечные, сухие дни сентября, как сказал поэт-классик, «Весь день стоит как бы хрустальный и лучезарны вечера.» Лучше уж и не скажешь. Правда, ночи стали холодноватыми; бриллиантом переливаясь, в бездонно-космической, студёной вышине редкие блистали созвездия, а утром уже ломко похрустывала под ногами зеленовато-прижухлая травка, точно слегка, присыпанная солью.
Крутоярова охватил творческий зуд; хотелось сделать задуманное так, чтобы самый придирчивый ценитель деревянной скульптуры был бы покорен живостью и выразительностью вырезанных фигур. А задумок у Игоря было много — посему он целыми днями не выходил из своей мастерской и насквозь пропах рабочим матери-алом: стружкой, краской, лаком, скипидаром…
В один из таких чудесных осенних дней к *теремку* Игоря Даниловича подрулил шикарный чёрный мерседес. Из кабины вылезли двое: полная дама и франтоватый мужчина. Дама была в бежевом блузоне, в длинной юбке со всякими рюшками-кружевами и дамской шляпке с ярко-перламутровым пером, похожим на хвост страуса. А мужчина весь блестел «кожей»: куртка, штаны, кепка, черепаховые очки, да и своей долговязой фигурой и длинной шеей он тоже напоминал страуса. Увидев эту живописную пару, Крутояров сразу насмешливо подумал: «Может, эта чета действительно разводит страусов, теперь уж это не в диковинку, теперь выгодно то, что денежно, страусовый Фермер — забавно!»
И он шагнул навстречу незваным гостям. Они приветливо кивнули Крутоярову, с любопытством оглядывая избу хозяина, украшенную всевозможными сказочными фигурками. «Фермер» даже очки снял — щурился и подслеповато моргал, разглядывая поделки хозяина этого «теремка». Наконец, полушёпотом переговорив о чём-то с вальяжной супругой, долговязый обратился к Крутоярову:
— Оригинально, весьма оригинально, в стиле а ля рос... Э-э-э, любезный, как вас там по батюшке?
— А, пустое, — отмахнулся Игорь Данилович, — давайте сразу о деле, чем интересуетесь, каким ветром занесло ко мне?
— Я предприниматель, бизнесмен, — отрекомендовался мужчина и, похлопав ладошкой по карману кожаной куртки, достал пачку сигарет и зажигалку» и закурил, предлагая сигареты Игорю, — курите, сейчас я вам всё объясню...
— Эту пакость не употребляю, — буркнул Игорь.
Мужчина сунул пачку и зажигалку в карман, и начал издалека
— Мы приезжие. В километре от посёлка я построил дом, этакий особнячок, первый этаж из красного кирпича, второй — из лиственницы, а лестница, что ведёт на второй этаж, из кедрача, чтобы стояла долго, не гнила, ну и, конечно, лестницу из листвяка задумал я украсить какими-нибудь символическими фигурками, вот как у вашего дома, только эти сказочно-былинные мотивы ни к чему, хотелось бы оформить постройку как-то посовременнее, если вам это под силу... Я хорошо заплачу.
— Мил-начальник, — вдруг перебил Крутояров, — сперва я хотел бы посмотреть твою виллу, а уж там будем судить-рядить...
Бизнесмен был слегка ошарашен таким кругам поворотом дела, но, переглянувшись с дамой, согласился ехать.
Спустя минут десять чёрно-лаковый мерседес уже пылил по главной улице поселка — все трое следовали к месту назначения, к особняку господина «в коже». По дороге выяснилось у него есть птицеферма, есть работники — женщины и мужчины из посёлка — они разводят редкие породы кур, например, голландские, а ещё индюшек, проблем со сбытом продукции пока нет часть продукции сбывается в местные торговые точки, а часть уходит в город, и хотя до города путь не близкий, но все окупается сполна... В разговоре этого самодовольного типа напористо звучал оптимистический лейтмотив: прибыль, прибыль, доход, доход, деньжата, деньжата...
Крутоярова почему-то злила эта нахрапистая деловитость господина и то, что он открыто упивается своей хваткой и своей состоятельностью. «Да сколько ж тебе денег-то надо, сытое мурло?! — уже возмущённо думал Игорь Данилович. — Вот они, новые господа-хапуги... Небось, тоже сколотил свой капиталец не на пустом месте. Видимо, где-то по-крупному хапнул-цапнул! Да-а, прав Бальзак: нет такого состояния, в основе которого не скрыта какая-нибудь уголовщина...»
И вот за посёлком, в отдалении — граница между богатыми и бедными — на небольшом холме, поросшим пожелтевшими молодыми лиственницами, показался двухэтажный дом, обнесённый высоким бетонным забором-(стеной) с широкими воротами из стальных прутьев, затейливой вязью скреплённых сваркой: кольца, треугольники, квадратики и прочие загогулины… Хозяин остановил машину. Вылезли из салона, огляделись. Крутояров смотрел сквозь изогнутые прутья ворот на особняк. Построен он был с размахом, объёмный. Первый этаж с огромными окнами ( этакими арками) из красного кирпича напоминал нечто средневековое, а второй этаж из гладко отёсанных и уже темновато пожелтевших брёвен очень живописно выглядел на этом мощном кирпичном основании; высокая, ступенчатая лестница с перилами, ведущая на второй этаж, тоже имела какой-то непривычный, сказочный вид, будто эти широкие и крутые ступеньки каким-то образом пере-неслись сюда из мультяшного телефильма о царе Салгане. А за особняком, немного поодаль, виднелись крыши каких—то других строений, наверняка птицеферма этого босса. И там, около этих построек, двигались какие-то люди: не то охрана, не то работники-батраки.
И тут строптивая, холерическая натура Игоря Даниловича Крутоярова взыграла, очень уж не по душе пришлось ему всё увиденное, что-то барское, крепостническое чувствовалось в этом поселении, отгороженном от людей и мира глухой стеной. Вдобавок ко всему поддал жару сам владелец этой обители, спросив с довольной усмешкой:
— Ну, и как вам мои хоромы?
Но Яшка уже закусил удила, его уже понесло, он сказал с ехидцей:
— Слышь-ка ты, начальничек, ни хрена я у тебя делать не стану! Понял? Плевал я на твои хоромы и на твой вонючий бизнес. Чао!
Игорь круто повернулся и споро зашагал в сторону посёлка. Не оглядываясь, он представлял: какие теперь рожи у этих фермеров… Что, выкусили, облизнулись?
На другой день, когда Яшка узнал о приключении Игоря, то внезапно возмутился и попёр на друга, как говорится, покатил бочку на него:
— Ты что, спятил? Упустить такой куш? У тебя денег — куры не клюют? Да? Ну и орясина ты, ну и недоумок! Глядите, на дыбы встал! Ого, какие мы умные!
— Поумней некоторых...
— Видали вы такого, ей-ёй! Великий скульптор!
— Яшка, схлопочешь по морде, предупреждаю!
— Нет, ты что рехнулся? Ты бы лучше содрал с него три шкуры — я бы только поздравил тебя... А то всего-то и делов — плевок в сторону особняка...
— Да пойми ты, мил-дружок, этот оборзевший бизнесмен смотрел на меня, как на холуя. Он наверняка думал, что я буду приседать перед ним, угодничать...
— Игорёк, деньги-то не валяются... Вот бы и потряс его, этого вельможного господинчика.
— Знаешь, Яша, мне стало как-то не по себе... Я ж нутром чую: этот хлыщ в коже — прохиндей высшей марки, глаза у него уж чересчур наглые, наглые конкретно!
— Да ладно, заладил: глаза, глаза, глаза... Вот куда теперь кинешься, где и что искать?
— Не кинусь, а спокойно пойду в детсад, к заве-дующей. Я однажды с ней разговаривал, и она как-то намекнула» мол, если деньги у неё появятся, то она хотела бы украсить детсад какими-нибудь сказочными фигурками, всякими зверушками...
— Ну, и чего ждёшь? Давай намыливайся...
— Погоди, надо набраться храбрости... Она, эта заведующая, грамотная, в городе училась в институте культуры, ещё при большевиках-коммунистах, а тогда там готовили хорошие кадры. Талантливых детей принимали, а не всякую шушеру с тугими кошельками, как сегодня водится... Смекаешь?
— Смекаю. Не зевай, не упусти момент.
Утром следующего дня Крутояров приоделся поприличнее и, помня Яшкино яростное напутствие, направился в детсад —двухэтажное здание из силикатного кирпича, обнесённое металлической оградой, очень добротная постройка ещё времён социализма: широкие окна, чистые дорожки, обложенные кирпичом, цветочные клумбы, желтые берёзки и обширная детская площадка со всякими лесенками, качелями, песочницами. "Вот где простор для фантазии, — подумал Игорь и вспомнил Маяковского: «Твори, выдумывай, пробуй...»
Игорь остановился у калитки — она была закрыта. Подошёл дедок, то ли сторож, то ли дворник, поздоровался и поинтересовался:
— Вам кто нужен?
— Мне бы поговорить с заведующей.
— Значит, к Наталье Алексеевне. Сейчас позову, один момент.
Денёк стоял тихий, вполне сентябрьский, потягивал слабый ветерок, но уже холодноватый, крепко пахнущий палой листвой и влажным песком. Вскоре подошла заведующая, Озабоченная, чуть полноватая женщина с аккуратной прической, в синем халате с кружевным воротничком. Игорю очень понравилась аккуратная причёска женщины: теперь все ходят лохматые, как бомжихи, и он сразу изложил суть своего визита» Заведующая слушала внимательно, изредка поддакивала и часто повторяла: «Я вас отлично понимаю», и оттого, что она так вежливо и уважительно к нему относилась, Игорь Данилович впервые почувствовал: не может он назвать эту женщину на «ты», не может, как это нередко с ним случалось, если он видел, что его принимают за этакого Ваньку-простачка, за потешного умельца-самоучку... Наталья Алексеевна не скрывала тяжёлого финансового положения, и в голосе её звучали обида и злость:
— Сперва наш садик находился под надёжной опекой леспромхоза, мы не знали никаких проблем, а распался леспромхоз — нас передали лесхозу, и дела идут всё хуже и хуже» в лесхозе казна пустоватая, да и воровство везде... Вот и живём, надеясь на авось... Так что, Игорь Данилович, я бы и рада заплатить вам по максимуму, но средства наши ограничены...
— Наталья Алексеевна, не беспокойтесь, всё сделаю по высшему разряду, постараюсь для детишек, Они же не виноваты, что у власти теперь стоят прожжённые дельцы, аферисты и прочая буржуазная мразь... за месяц ваш заказ будет готов. Оплата — по вашим возможностям. С ребятишек даже эту плату брать совестно.
На том и порешили. Крутояров шёл домой и нёс в душе приятное впечатление от общения с этой умной и деликатной женщиной: Да, надо украсить детскую площадку так, как говорила заведующая: всякие белки, мишки вроде Винни-пуха, рыбки, птицы, эти гуси-лебеди, гномы разные, и так далее... Шёл Игорь Данилович как бы прогуливаясь и не смотрел по сторонам — он нёс в душе радость и предвкушение своего любимого дела, И вдруг вспомнил жену и свою уже семилетнюю доченьку, и такая тоска сдавила сердце, что у Игоря горячо повлажнели глаза, и мрачные думы терзали душу: «Был слух, что моя благоверная подалась в город, Кто её там ждёт, там своих безработных полным-полно... Где она там будет жить? Есть там сестра у неё, так ведь у сестры своя семья.... Несчастная моя дочурка, как она там, что с нею?»
Шёл Игорь Данилович и дороги не видел от слёз: в один миг всё вокруг стало как будто иным, всё казалось постылым. Радость в душе словно бы испарилась. Что же делать, как жить дальше? Невыносимо было думать об этом. Будущее виделось беспросветным. Или уж вовсе научиться не думать, а жить так, как живут сегодня многие и многие, у кого выбили из-под ног твёрдую опору — сильную многонациональную державу, а что получили взамен? Пёстро-лоскутную, общипанную Русь-матушку. Нынешние правители-демагоги трезвонят о демократии, о строительстве какого-то процветающего и справедливого общества, о всяческой модернизации-цивилизации, а в действительности вся эта лозунговая демагогия есть великая Ложь... Любая власть, любой режим все свои пороки и злодеяния маскирует ореолом добрых дел и новых перемен... А что получается?
Проходя мимо магазина, Крутояров замедлил шаги, пригляделся. За углом, стоя полукругом около какой-то ржавой бочки, стояла хмельная компания мужиков и парней, они что-то галдели, курили, наливали из бутылки в капроновый стаканчик «горькую» и передавали «по кругу» эту отраву. «Вот где единство нации,— ехидно подумал Игорь Данилович. — А вы там долдоните в своих рекламах: вместе победим, Россия едина, экономика на высоте, здоровая молодёжь — наше будущее.... Болтовня на высшем уровне!»
На другой день Крутояров уже работал в детском саду; в мешке принёс он свой инструмент, прихватил и несколько чурок-заготовок для будущих сказочных персонажей...
А детей как подменили — они тесной гурьбой толпились около дядьки-волшебника, который превращал обыкновенные деревяшки в зверюшек и рыб. Воспитательницы то и дело отгоняли ребятишек от дяди, а они опять собирались табунками возле него и щебетали своё: почему, как, где, когда? И так без конца. Но для этих любознательных зрителей Игорь готов был работать без устали, только бы в срок закончить своё дело и чтобы всё получилось по высшему разряду.
Уже дело подвигалось к завершению — детская площадка преобразилась до неузнаваемости, украшенная разными фигурками зверюшек, птиц и рыб. Как-то к Игорю подошла очень серьёзная девочка в красной курточке и вязаной шапочке и спросила:
 — Дядя, а где Волк и семеро козлят?
Игорь от неожиданности такого вопроса растерянно поглядел на серьёзную кроху и рассмеялся,
— Тебя как звать, малышка?
— Настя.
— Так вот, Настенька, козлятки ещё придут, а вот зачем сюда Волка пускать — не знаю. Иди не будем пускать?
— Не надо, а то он всех козляток съест.
— Значит, так и сделаем. Волка не пустим.
А ребятишки подходили по одному, по двое и непременно спрашивали: про Змея Горыныча, про Красную Шапочку, про крокодила Гену, Чебурашку, Курочку рябу...
Крутояров был доволен сделанным — будто экзамен сдал по мастерству»
Но однажды, придя в детсад, Игорь Данилович застал Наталью Алексеевну заплаканной. Предчувствие какой-то беды сжало сердце Игоря.
— Что случилось, Наталья Алексеевна?
— Пропал наш садик, Игорь Данилович.
— Как пропал?
— Мы ведь все в долгах. Начальство лесхоза руками разводит — нет денег. Нашёлся какой-то денежный мешок — скупил под свой офис наш детсад, и больше ста ребятишек остались без присмотра, их некуда определить, дети не нужны этому царству-государству... Президент и Дума только красиво говорят о будущем наших детей, а сами уничтожают это будущее.
Крутояров пошёл домой — всё вдруг опротивело, в один миг потеряла жизнь всякий смысл, в душе Игоря образовалась пустота. По пути он неожиданно зашёл в магазин, постоял, поглядел на витрины, заставленные банками и пакетами, и он, никогда не бравший в рот спиртное, никогда не куривший, вдруг взял бутылку дешёвого вина, чертыхнулся, покинул магазин и побрёл вялым шагом к своему жилищу.
Дома он разделся, походил по комнате из угла в угол, потом сел за стол, взял кусок хлеба, распечатал бутылку и набулькал в стакан противного, вонючего портвейна, затем выпил залпом с отвращением этого гадкого пойла, нехотя зажевал хлебом, посидел, тупо глядя в окно.
День разгуливался, уже и солнышко проглядывало из-за облаков, и пожелтевшие деревья за окном как будто сразу засветились, а Игорь Данилович устало сидел за столом, хмелел, что-то бормотал себе под нос и хотел одного — пусть бы сейчас зашёл сюда Яшка, побеседовали бы, может быть, хоть немного полегчало бы...





Comments