Клавдия Харитонова

                         

             Рассказы

Краски

С маленькой Аллочкой мы часто играли в «краски».
- Тук-тук!
- Кто там?
- Черт с рогами, с горячими пирогами.
- Зачем пришел?
- За краской.
- За какой?
- За голубой.
- Иди по голубой дорожке, найди голубые сапожки, поноси, поноси и нам принеси…
В каких сапожках только не ходил наш черт с рогами!
В два года дочь знала все краски, рисовала карандашами и начинала рисовать акварелью.
Летом мы отправились в отпуск. Аллочка нигде не бывала, кроме своего родного Якутска. В два с половиной года первый раз на самолете и впервые в Москве.
Заходим в гудящий, как улей, аэропорт «Домодедово», и вдруг, моя маленькая дочка вопит, что есть силы:
- Мама, мама, смотри, черт с рогами, с горячими пирогами!
Оглядываюсь, по направлению ее пальчика и вижу негра. Высокий, в черном костюме, очень белой рубашке, с белозубой улыбкой. Очевидно, кого-то встречает. Меня в жар бросило: «Какой позор!» Быстренько тяну упирающуюся дочь за собой, в толпу, а она оглядывается: еще не разглядела, в каких он сапожках, и мама еще такое чудо не видела. Трясет мою руку, упирается:
 - Смотри, вон он, черт!
…В течение года я читала книжки про Африку, объясняла дочери, что черные люди - не черти, а негры, такие же люди, как мы, только кожа черная, загорелая, ведь там очень-очень жарко. Особенно, объясняла ей это перед очередным отпуском,  чтоб опять не опозориться.
И вот, прилетаем в Москву, заходим в аэропорт и, что бы вы думали? Прямо перед нами, у колонны, стоит негр, у ног «дипломат».
Я первая увидела его, и внутри что-то дрогнуло, но мелькнула мысль: «А чего я испугалась, не могли мои уроки пройти даром!». Крепче сжала руку дочки и прохожу мимо него гордая, что у меня такая умная, воспитанная дочь. Рано я расслабилась, моя «воспитанная» Аллочка увидела негра, тянет меня за руку и кричит, как мне кажется, на весь Московский аэропорт:
- Мама, смотри, негр! Какой черный, страшный, ну мама!..
Я отвернулась и, чуть не бегом, в толпу, подальше, волоча за собой орущую девчонку. Люди оглядываются, понимающе улыбаются. А мне так стыдно! Значит, я не так объясняла? Или все дети такие?
1985 г.

Бабушка

Аллочке исполнилось три года, когда умерла моя мама – ее баба Уля. Девочка тяжело переживала потерю, всматривалась во всех бабушек, словно хотела отыскать свою. Если какая–то бабулька с ней заговаривала, дочка начинала чирикать, как воробушек на солнышке, и заглядывала ей в глаза.
Случилось так, что у нашей бабушки, лет за пять до смерти, отняли ногу, и она передвигалась по дому при помощи табуреток. Алла помогала ей – переставляла табуретки, считала, наверно, что у всех стареньких бабушек должна быть одна нога, и все они так «ходят».
Идем мы как-то с ней по улице, разговариваем (а разговаривать она любила), догоняем старенькую, худенькую, седую старушку. Она так медленно шла на дрожащих ногах, что Алла не могла не обратить на нее внимание. Дочка внимательно разглядывает ее с головы до ног, заглядывает в лицо и удивленно восклицает:
- Мама, смотри, у бабушки две ножки!
- Конечно две, - ничего не подозреваю я.
- У бабушки ножку еще не отрезали? – продолжает разговорчивое чадо и, я чувствую, что разговор идет куда-то не туда.
- Нет, нет, пойдем скорее, – тяну ее за руку, чтобы перегнать старушку, но не тут-то было. Алла включает тормоза и развивает тему:
- А бабушка еще не умерла?
- Нет, же видишь.
- Бабушка живая?
- Раз ходит, значит живая. Пойдем скорее.
- Бабушка скоро умрет?
- Перестань сейчас же, она ведь слышит!
- А когда умрет, ее тоже в могилку закопают?
Ну, мама, подождем бабушку, она отстала…
Я тяну Аллу, она оглядывается на старушку, еще что-то спрашивает и едва поспевает за мной. Бедная бабушка совсем сбавила скорость и едва переставляет ноги. «О, господи»» - думаю я – «после таких разговоров поневоле богу душу отдаст» - и виновато оглядываюсь: старушка стоит.

Маруся

- Ой, бабоньки!.. – Маруся хлопнула себя по крутым бедрам, шире распахнула синие, в черных ресницах, глаза. Рот раскрылся в улыбке и мы, уже не молодые, повидавшие жизнь женщины, невольно тоже заулыбались, готовые к ее очередной байке. Эта задорная, работящая женщина везде была на виду: в работе, веселье и песне. Звали ее, как и всех женщин на деревне, по фамилии мужа – Ливериха. Саша Ливер – под стать жене: работящий, проворный, веселый, был в деревне трактористом.
- Послушайте, что со мной приключилось нынче в городе, на рынке. Продаю мясо: гирьку туда, гирьку сюда - все хорошо. Полсвиньи продала, осталась вторая половина, да голова. Прикидываю, сколько выручу, кому что надо купить. Народу не очень много, но ничего, берут. Подходит хорошо одетая, молодая женщина, накрашенная, голова мудрено причесана. Постояла, посмотрела, как я торгую, очередь не занимает, а присматривается со стороны. Потом подошла, вот эдак через прилавок наклонилась ко мне и шепотом спрашивает:
- А где Ваш ливер?
У меня аж нутро захолонуло, испугалась, что ли?
Смотрю на нее, молчу, сама думаю: «Откуда она моего Сашку знает?». А молодая подождала немного, наверное, решила, что я глуховата и опять тихонько спрашивает:
- Скажите, а ливер у Вас есть?
«Вот, думаю, привязалась! Чего ей от нас надо? Может, первая жена? Нет, молодая. Да и алименты Сашка уже выплатил… Кто она такая?» Осторожно отвечаю:
- Ну есть, а что?
Молодая обрадовалась, заулыбалась, посунулась ближе и громче шепчет:
- А где он?
- Дома, - говорю, а у самой ноги, как ватные сделались. «Видно, где-то снюхались, но когда он успел? Ведь из деревни не вылазит, не то время, пахота! Но как она меня узнала? Да нет, молодая совсем. А может, осенью, когда картошку возил? Ну, пес, берегись, я тебе покажу городскую кузькину мать!» А молодая все настойчивее, голову норовит через прилавок свесить и заглянуть, что с моей стороны делается.
- Что же вы его сюда не привезли?
«Вот зараза, привязалась!» Горло у меня пересохло, кофту расстегиваю – жарко стало. Про мясо и покупателей совсем забыла. Да гори оно синим огнем, коли тут семейная жизнь трещит! В то время, если б кто мое мясо вместе с чашкой весов себе в сумку засунул, я бы и ухом не повела. Но на молодую у меня руки зачесались. Придвинулась к ней, загадочно улыбаюсь и спрашиваю:
- А Вы, барышня, его откуда знаете?
Молодая смотрит наивно-удивленно:
- Да  кто же ливера не знает?
Тут меня злость разобрала, выпрямилась и громко, с вызовом, чтобы все покупатели слышали, говорю:
- А чего ему по базарам шляться? Он поля пашет, понятно? Сама думаю: «Ну и что, что ты молодая, да городская, а у нас дом, двое детей, корова…». Женщина странно смотрит на меня и тихо спрашивает:
- Кто поля пашет? Вы мне сейчас о ком?
- Сашка мой поля, огороды пашет, а ты не знала, что он тракторист? А что у него есть жена да двое детей? Ишь, накрутила гнездо на голове, так думаешь все и набросились на тебя? Вертихвостка, вот кто ты!
Очередь стала больше, окружили нас, прислушивается. Кто-то догадки высказывает:
- Мясо хотела украсть?
- Нет, мужа увела.
Молодая слезла с прилавка, пощупала голову с «гнездом», отстранилась от меня на всякий случай и спрашивает:
- Какой Сашка? Какие огороды? Вы про кого мне говорите?
Но я не отступала, так она меня разожгла!
- Мой Сашка Ливер! Понятно? Откуда ты его знаешь?
И меня? Чего тебе от нас надо?
- Да при чем тут Ваш Сашка? – Она схватилась за голову. - Я про внутренности свиные Вас спрашиваю: печень, почки, легкие! Вот про какой ливер я вам толкую, теперь поняли?
- Поняла, но…этот ливер тоже дома остался…
Покупатели смеялись. Все были довольны, что посмотрели бесплатное кино, что обошлось без драки и можно опять выбирать мясо.
Мне было не так смешно, как стыдно. Вот деревня-матушка, так опозорилась! Теперь на всю жизнь запомню, что ливер - не только мы с Сашкой!
                                                                              2006 г.
Новобранки

Первое занятие в армии – лекция по боевой и политической подготовке. В школу мы пришли толпой, как стадо. Я все гадала: Когда нас будут строить и гонять, как нормальных новобранцев? Но военное начальство видно решило : если с нас будет жесткий спрос, все мы разбежимся так же решительно, как собрались. С завода «Дальдизель», где работает несколько тысяч, набрали девчат и бездетных молодух - человек пятьдесят.
Расселись по партам, перешептываемся: что нас ждет?
Быстрым, военным шагом зашел капитан, представился сам и своего помощника сержанта Сережу. Он что-то долго и нудно рассказывал о вооружении с 17 года и до наших дней, о самоходках, ракетах и другой боевой технике. Мы ничего не понимали и скучали. Наконец, лекция закончилась, и капитан спросил по привычке:
- Вопросы есть?
Какие там к черту вопросы! Вся его лекция – сплошной вопрос. Нам не терпелось поскорей выбраться из класса, ведь на улице лето! Но одна взрослая деваха подняла руку. Класс загудел на нее:
- У –у-у-у!
Капитан обрадовался диалогу:
- Пожалуйста, что Вам не понятно?
Новобранка медленно встала, опустила невинно глазки, спросила, подергивая плечиками:
- Товарищ капитан, а Вы женаты?
Капитан поперхнулся, быстро бросил: «Женат», и его место за учительским столом занял сержант Сережа.
Он развернул плащ-палатку. Такого мы еще не видели и сразу, за интерес, полюбили Сережу больше, чем капитана. Целых три новеньких автомата!
Черные, блестящие, загадочные. Он показал, как они разбираются: где ствол, где магазин, где приклад.
Опять собрал и вручил по одному на каждый ряд. Велел передавать, разбирать и собирать, а сам стал рассказывать о распорядке и жизни в армии.
Автоматы застряли где-то на середине ряда, а мы окружили счастливчиков. Через час пришел капитан, велел сдать оружие и идти на обед. Два полуавтомата положили на стол, а третий подошедшая девушка высыпала из подола. Капитан растерялся:
- Что это?
Мы хором ответили: «Автомат!». Он перебирал черные железки, не зная, как их сложить и что с ними делать.
- Нам сказали – разобрать, а мы только один смогли.
- Как вы смогли, ни отвертки, ни инструмента?
- А мы копеечкой, шпильками, заколками…
- Копеечкой! Ведь мне сдавать его надо!

Второй день службы был самым интересным.
Нас повезли на стрельбище. Из автобуса выпустили троих, поставили на позицию, за каждой девушкой стоял солдатик с автоматом. Капитан скомандовал:
- Ложись!
Девушки не пошевелились.
- В чем дело? Команда - Ложись!
- Да? Не лягу, тут грязно!
Солдатики быстренько принесли из автобуса плащ-палатки. Перед каждой девушкой постелили одну на землю, другую свернули для автомата, чтоб удобней было целиться. Третья команда «Ложись» была, наконец, выполнена, но опять не так. Этот капитан стал нас раздражать.
- Вы что, спать сюда приехали? Быстро повернулись на живот! Вы не в небо стрелять будете, не в ворон, а в мишень! - орал он. Помощники капитана магазин с патронами, показывали, куда надо целиться и как нажимать, а девушки улыбались и спрашивали, как их звать.
По команде - «Огонь!» - зарывались носом в палатку, и вся обойма уходила за цели, в насыпь. Отстрелявшихся уводили и закрывали в другом автобусе, потом выпускали троих из нашего.
Все отстрелялись без происшествий, под строгим надзором капитана. Задержка вышла с последней новобранкой. Она боялась выходить из автобуса, не то, что стрелять. Возможно, ее солдаты вытащили бы силой, но она так вцепилась в сиденье и визжала, что с ней никто связываться мне стал.
Мы зашли в свой автобус довольные, а капитан пересчитал нас и сказал:
- Молодцы, товарищи! Спасибо, что не перестреляли друг друга!
Третий день проходил скучно. Потом нас отвезли в город, и служба закончилась. На заводе спрашивали, чем мы занимались в армии? Мы честно отвечали, что ездили на стрельбище, стреляли из автоматов по мишеням. Но нам не верили.

Женские грабли

Анна с заговорческим видом зашла в дежурку:
- Девчата, еще один номер освобождается! Валя уезжает, а Малков уходит, женится!
- Как женится? Он же женат! Почему она уезжает?
Немногословный, серьезный Малков попадался на глаза, только, когда уходил на вылет или прилетал. Валю видели чаще, но она была такой же закрытой. Спускалась в вестибюль за письмом или позвонить. Полная, волосы всегда пучком, в домашнем байковом халате, больше походила на молодую деревенскую бабу у колодца, чем на жену летчика, работающую в радиобюро. Где он ее выкопал? Откуда привез? Зачем? Он думал, на Севере нет женщин и девок? Прожили они в гостинице с полгода и, вдруг такое: «Уезжает, развелись!».
Откровенно говоря, никто этому сильно не удивился. Это как надо любить и плохо видеть, чтоб жениться!
Оказалось, что Валя откровенничала с нашей горничной Анной, а теперь, когда скрывать стало бесполезно, все равно уезжает, Анна и нам рассказала, что они развелись. Малков проводил Валю на самолет, вернулся, взял портфель со своим добром и, отдав ключ от номера администратору, ушел. Все, значит правда - женится.
…Не прошло и двух часов, как женатый холостяк пришел назад, забрал свой ключ, и все осталось, как было. От Вали пришло Анне письмо, где та все описала: Малков покаялся и ждет прощения, просит вернуться, любит только Валюшку и никого больше, про свое неудачное сватовство. Он и раньше ходил туда по определенным дням и часам, а тут свобода!
Посмотрела на него невеста и спрашивает: «А я просила тебя разводиться? Обещала замуж выйти? Ты приходил с подарками, не надоедал, все было хорошо. Зачем я замуж пойду? Стирать, еду готовить? А ты будешь храпеть и грязные носки разбрасывать? Даже не мечтай!».
Мы хором нажужжали Анне советы для Вали и стали ждать результата. Прошло месяца два, не меньше, прежде чем Валя вернулась в Якутск. Опять работала наша смена. И вот, Малков заходит с Валей в гостиницу, и стало понятно, что она не только советы исполнила, но и поработала над собой. Это была та Валя и не та… Похудевшая, помолодевшая, короткая прическа, даже цвет волос другой. Макияж украшал, одежда была впору. Мы обступили ее, поздравляли с приездом и восхищались, как она достойно выглядит. Валя не сторонилась нас, а была рада встрече, как с близкими подругами, благодарила за поддержку. Малков стоял рядом и улыбался, глядя на нас. Хорошо, когда все хорошо кончается.
Дома я рассказала эту историю маме и мужу, посетовала, почему мужики такие тупые, не ценят, кто рядом, готовы очередь соблюдать, лишь бы на чужое.
Какое-то время спустя заметила, что муж стал чаще обычного уходить дежурить в Д.Н.Д. В аэропорту наземные службы, летные отряды, дежурства  выпадают раз в 10 дней, а мой через пять дней начал уходить часов до 23. То у  него Д.Н.Д., то мальчишник на работе. Ну иди, раз надо. Забирала дочку из садика, кормила хозяйство.
Все мирно и хорошо, пока однажды наша зав. гостиницей не спросила:
- Чего это твой Валерка зачастил в наш дом?
- Он в Д.Н.Д. ходит, дежурит.
- Один дежурит, во втором подъезде, где эта портовская шалава живет? Он как по расписанию, в одно время приходит. Смотри, Малков тоже туда бегал, пока не развелся, потом дали пендаля, ушел, как побитая собака.
На одни грабли мужики наступают, а ума не прибавляется. Ведь рассказывала про Малкова, так нет же, я не такой, я лучше. Ну и что теперь делать? Разводиться? А дочка как его любит и он ее. У Малкова хоть детей не было. Давать советы легко, а у самой теперь ум нараскорячку.
Девчата на работе заметили мое состояние, выпытали. Со слезами рассказывала про своего Дээндэшника.
- Конечно, курочку домашнюю ему готовишь, колбаски да жаркое. Зажрался, вот и бесится с жиру.
- Ты ему жрать не давай, интересно, голодный побежит по бабам?
Я между слезами и соплями добавляю:
- Чтоб не голодал на дежурстве, я дура, ему сала соленого с чесночком заворачивала.
Вообщем, научили меня подруги, как блудного кота проучить. Пришла с работы, забрала дочку, варю мужу ужин. Совсем - то не кормить жалко! Принесла из сарая (где мешки для свиней с комбикормом и пшеном стояли) пшена, засыпала в кипяток, посолила, чтоб не слиплось – масла растительного линула.
Пришел котяра, помыл руки, сел за стол.
- Покушать есть что?
Молча, накладываю полную тарелку, втыкаю ложку. Ест с удовольствием. Стою сзади, молчу. Без мяса, без курочки, даже крупа не мытая. Спросит? Возмутится? Съел, отодвинул тарелку:
- Добавь.
Зло прошло. Смеяться или ругаться? Добавила, ушла укладывать дочку.
На дежурстве спрашивают подруги:
- Ну как?
- А никак, наварила пшена немытого, все съел и добавки попросил.
Нет, едой его не проймешь, тут надо что-то другое. Сходила в штаб Д.Н.Д., переписала расписание Валеркиного дежурства, повесила дома на стенку. Увидел его котяра, переменился в лице.
- Для чего это ты повесила, я и сам знаю.
- Нет, плохо знаешь, числа путаешь, и твой Д.Н.Д. во втором подъезде, а не в штабе. Еще раз пойдешь не по расписанию, возьму калун, такое дежурство устрою тебе и твоей шалаве, всю жизнь помнить будете.
Или никуда не пойду, заверну в узелок твои трусы, и пойдешь жениться, пока, как Малков, пендаля не получишь. Но я не прощу, назад не пущу.
Выбирай, какой вариант тебе больше подходит?
Попыхтел, посопел муж и стал вечерами ходить в садик за дочкой. После садовского ужина сделает ей любимое пюре, а у меня колбаски домашние сварились.
Вечером развязываю на макушке волосы, заплетаю в косу. Муж смотрит, смотрит и говорит:
- Я первый раз увидел тебя, понравилась, а оглянулся – забыл куда шел. Так и пошел следом. Коса, как магнит поманила. Все стриженые, а ты у меня одна такая.

Одна ночь

Наша смена, состоящая из врача, медсестры и санитарки дежурила в ночь, в эндоскопическом отделении больницы. Закончили все необходимые вечерние процедуры, уложили больных по палатам, попили чай и легли отдохнуть. Я про себя молила, чтоб ночь прошла спокойно, медсестра, наверное, тоже. Подремали мы совсем немного, слышим - лифт тарахтит.
О, везут кого-то, ворчит медсестра Лена, наспех надевает халат, шлепанцы и шлепает в «процедурный». Я плетусь следом. Ничего не поделаешь, эндоскопический аппарат есть только в нашем отделении и врач-эндоскопист тоже у нас. С нами дежурит молодой, но опытный Михал Михалыч. На каталке больного везут быстро, почему-то спешат, а кроме обычных медсестры и санитарки, еще дежурит охранник. Больной поднимает голову, руками вцепился в края каталки, глаза вытаращены. «Бедный, мучается, аж глаза на лоб вылазят, недаром охранника на помощь взяли», - сочувствую я, и сон понемногу слетает с век. Его ввозят в «процедурный» Лена заполняет карту со слов медсестры, я готовлю тазики - пеленки. Михаил - Михалыч включает аппарат, берет трубку с лампочкой на конце, вставляет больному в рот загубник. Больной странно извивается на каталке, пытаясь поднять голову, но охранник и санитарка прижимают его, держат руки. Светится экран аппарата и, чтоб поскорее все закончилось, мы с Леной тоже наваливаемся ему на ноги. Но старый, маленький, тщедушный мужичонка, как змей, изворачивается, мычит, воет… Я не видела, что случилось у врача, но вредный «змей» вдруг расслабился.
- Везите его отсюда к чертовой матери! – кричит М.М., выключая аппаратуру. Пока прибывший эскорт разворачивает каталку и выезжает в коридор, рассерженный доктор ругается :
- Он загубник выплюнул и зубами за трубку схватил, чуть не откусил вместе с лампочкой. Да он сам того не стоит, сколько этот аппарат! За доллары выписывали!
Лена пытается оправдать мужичонку, читает карточку:
- Но, М.М., его из психушки привезли, с приступом, у него язва желудка…
- Почему не предупредили, что он псих? – Осматривает эластичную трубку, заботливо убирает в стерилизатор, продолжает ворчать: «Мне за этот аппарат самому голову оторвут, он единственный на всю больницу!»
- Михаил-Михалыч, по секрету, почему он трубку не перекусил?
- Я ему в скулу дал, он и расслабился.
Оказывается, иногда удар идет во благо. Лифт с каталкой загремел вниз, в «Приемный покой», а мы разбрелись по своим диванам.
Мне показалось, я только закрыла глаза, а проклятый лифт опять, с грохотом и скрежетом, причалил на наш этаж.
«Боже, ну почему именно ночью все приступы начинаются?
И почему всех везут именно к нам? В городе что, здоровые люди закончились?». Так я ворчала себе под нос, а сама уже бежала в кабинет, готовила, что надо, для обследования. Лена заглянула в «Ординаторскую» за врачем и, быстренько за свою работу: Фамилия? ...Лет? ...Что болит?... Давно?...
На этот раз была женщина, но такая толстая, будто на каталке, под простыней лежит не человек, а огромный батон! Женщина, слава богу, оказалась нормальной, все делала как надо, и с ней мы справились быстро. Экран показывал, что у больной мелкие язвочки не только в желудке, но и по пищеводу. Она постоянно стонала, когда вывозили из кабинета:
- Отчего это получается? Я кушаю хорошо, все продукты качественные, на базе работаю… - теребит меня за халат, спрашивает, будто я врач или профессор какой, а не санитарка.
А я думаю: «Бедная, не от голода страдает, а от обжорства».
- Нельзя есть жирное, копченое, соленое, переедать и, вообще, жрать надо меньше, вон что с собою сделала! Приподнимаю свесившую с каталки брюшину, подтыкаю простынь и покатила нашу «базовую» даму вниз.
Уже под утро привезли еще одного мужчину. Я зашла в «процедурный» первой и, чтобы он не стонал, стараясь отвлечь, пока готовила тазики -пеленки:
- Сейчас все будет хорошо, успокойтесь. Ваша фамилия? Сколько лет?
К столу подходит Лена, для истории болезни начинает задавать вопросы:
- Ваша фамилия? Давно болеете?
Больной вертит головой туда-сюда, жалобно просит:
- Да позовите мне доктора, наконец, что вы все спрашиваете, мне и так плохо!
- Я доктор, отвечайте на вопросы!
Оглянувшись на М.М., я чуть не рассмеялась:
Без халата, в белых докторских штанишках, в короткой, до пупа футболочке с Мики-Маусом на груди, волосенки на голове дыбом…
Обследовав мужчину и отправив его вниз, мы с Леной долго смеялись в «сестринской»:
- Я бы тоже его не приняла за врача: как Буратино! Халат надеть забыл, в этой идиотской распашонке с картинками.
- Но, Леночка, заметь: доктор он хороший, хоть и молодой. Не знаю, как больной, а я все поняла, где и что у него в желудке. Просвечивает хорошо, объясняет подробно, только дурак не поймет.
Кончилось еще одно наше дежурство в эндоскопическом отделении. Не самая беспокойная ночь.
                                                                           2002 г.

Зачем
(Загадка)

Фонарь над автобусной остановкой освещает кучку людей, прячущих носы и щеки в воротники. Холодно!
В восемь вечера на Севере зимой темно, как ночью. С нетерпением вглядываемся в темень, туман: «Где же автобус?» От кучки ожидающих отделяется мужчина в полушубке, норковой шапке и уходит за остановку, в темноту. Через минуту он появляется с другой стороны без шапки, под глазом фингал. Все вопросительно смотрят, а он поднимает воротник полушубка и стоит, как ни в чем не бывало.
«Странно, думаю я, поменял шапку на фингал!».
Из тумана выползает промерзший автобус. Со скрипом открывает двери, глотает нетерпеливых пассажиров и медленно, фарами нашаривая в тумане дорогу, ползет дальше…
С тех пор прошло много лет, но всякий раз, вспоминая то случай, гадаю: «Зачем он ходил за остановку?»
                                                                          2003 г.
Волшебное молоко

Летний день подходил к концу. Я подоила козу, задала ей сена и пила чай. Сердито залаяла Рада. За калиткой стояла молодая женщина, прижимая к плечу сверток в голубом, пикейном одеяльце. Я знала ее: Наташа жила чуть подальше, на нашей улице. Поймав мой удивленный взгляд, она со слезами в голосе взмолилась:
- Пожалуйста, помогите, на Вас вся надежда!..
Я все еще не понимала.
… Детский врач сказал: Ищите козье молоко, только оно может вам помочь, и повернула ко мне сверток.
На меня глянуло детское личико – я впервые видела такое: совершенно красное, словно натертое теркой, а по - взрослому серьезные глаза смотрели, не мигая. От Наташи не укрылось, что я ошарашена увиденным.
- Что это с ребенком?
- Диатез. Понимаете, у него непереносимость коровьего молока и детских смесей, мое молоко жидкое, прикармливаю его кашкой на воде. Чешется, плачет, меня извел, и сам вон какой худой. Как думаете, сколько ему месяцев?
- Ну…месяца четыре будет. - Приврала я, чтоб не обижать несчастную мать.
- Что Вы, ему шесть месяцев, совсем исхудал мой сыночек!
Я вспомнила свою дочку в шесть месяцев и невольно сравнила. Ага, удержало бы ее какое-то детское одеяльце! Беленькая, полненькая, два нижних зубочка, елозила в ползунках по полу и кроватке…
- У меня Зорька первокотная, молока немного…
- Ну, пожалуйста, хоть стакан в день, помогите нам!
Договорились, что будет приходить утром с 250 гр. баночкой, брать молоко сразу после дойки, разводить кипяченной водой, итого получится пол-литра в день полноценного молока. На том и порешили.
Утром я ставила молоко на столбик у калитки, Наташа забирала, оставляя пустую баночку.
Через полмесяца она пришла с ребенком. Я удивилась, что личико очистилось, кроме щек. Мальчик поправился и уже был в рубашечке. Рассказала, что кашку варит с молоком и дает пить из бутылочки. Спать стал хорошо, не царапает лицо. Наташа берет баночку, а малыш открыл ротик и, как птенец, тянется к молоку…
Стоило ограничивать себя и кота, чтоб такое увидеть и прочувствовать!
Прошло два месяца, и Сашеньку мама привезла уже в коляске. Такой бутуз сидел одетый, никогда бы не узнала, окажись он не с мамой.
Наташа стала благодарить и отказываться от молока, но я по - матерински объясняла:
- Тебе жаль десять рублей за молоко или больше не думаешь о ребенке? Учти, что заложишь в него с детства, такое здоровье и будет. Пока еще Зорька доится, ходи и бери молоко, тебе спокойнее и малышу польза.
В сентябре Наташа принесла мне полкетины:
- Муж послал, первую рыбину поймал, говорит:
«Иди, угости Зорькину хозяйку, поблагодари ее за сыночка, а Зорьку – за чудесное молоко!».

Первый приз

Одно время я работала заведующей в старом деревенском клубе. Он был тесным, от времени осел в землю так, что летом окна лизали телята. Состоял он из зрительского зала и сцены. Кинобудка с улицы была прилеплена к нему, словно избушка на курьих ножках. На праздники и концерты, которые готовились силами молодежи и детей, набивалось столько народу, что сидений не хватало. Зрители стояли вдоль стен, а дети сидели на полу, у сцены.
Близился Новый год. Парни расставили сиденья вдоль стен, а лишние убрали на сцену. Со старшеклассниками нарядили елку, развешали новогодние панно и снежинки, подготовили лотерею и призы за костюмы: большая, красивая, стеклянная салатница – первый приз, второй – соломенная плетеная хлебница, а третий – статуэтка «Негритянка». Все красиво завернули, завязали и стали ждать новогодний вечер. За три дня до этих приготовлений была повешена афиша о предстоящем празднике, с лотерей и конкурсом на самый оригинальный маскарадный костюм.
Наступил долгожданный вечер. Парням постарше, как обычно, повязали красные повязки «для порядка».  В центре сцены поставили стол для лотереи. Старшеклассники не в первый  раз проводили вечера отдыха, свои обязанности знали хорошо. Я следила за порядком, а после маскарада должна была вручать призы за костюмы. Играла танцевальная музыка, гостей собиралось все больше, настроение было праздничное. Дети со взрослыми водили хороводы, пели песни, а веселил всех Дед Мороз – Миша – киномеханик.
Пришла «Зима» в белом, атласном платье, на голове венок из мишуры. Этот костюм все видят уже третий раз. Нарядный, в тему, но ничего оригинального.
В разгар танцев прибежало что-то полосатое: на ногах - валенки, вместо штанов - тельняшка с зашитой горловиной, на верхней части туловища – вторая тельняшка, на голове - капроновый чулок. Ее спрашивают: «Ты кто?». Она тихо отвечает: «Зебра». «Зебра» прыгала, лягалась и плясала вокруг елки, но больше походила на огромного, полосатого паука: лапки короткие и тонкие, сам пузатый, а со спины квадратный, очень забавный, веселый и жизнерадостный. Все смеялись, хлопали и кричали: «Первый приз!».
Я тоже была уверена, что этот костюм – самый оригинальный и смешной.
И тут  в клуб вошел огромный «Сноп». Обвязан соломой вокруг бедер, а заканчивался пучком над  головой. Было не понятно, где у него глаза, как видит и, кто там, под «снопом»?
Все гадали, пытались выяснить, но так никто и не понял.
Очень интересный и загадочный костюм. Рук у «снопа» не было, он плясал и кружился вокруг елки, веселил людей, а ребятишки бегали за ним и за «зеброй». Взрослым тоже было интересно. Они хлопали, подбадривали танцующих и от души хохотали. Я стояла на сцене -наблюдала за происходящим и смеялась со всеми. Кажется, ни на одном карнавале люди так не веселились, как в нашем старом, деревенском клубе…
Из «снопа» высунулась рука, купила лотерейный билет, и он встал в очередь за выигрышем. Сзади подошел пьяный дед Василий. Несмотря на запрет курить в клубе, он чиркнул спичкой, прикурил и, через секунду, сунул ее в солому.
Огонек быстро побежал вверх. Ничего не подозревающий «сноп» тянется за выигрышем, а его вдруг хватают дежурные и тащат на улицу. «Сноп» ничего не мог понять, упирался и орал, но его вытолкали, растрепали, ободрали всю солому, затоптали огонь…
Пьяного деда Василия выволокли вслед за «снопом» и предупредили, что если еще здесь появится, ему накостыляют по шее. Виноватый сообразил, что с ним не шутят и побыстрее убрался домой.
…С улицы забежала лохматая, потная и в саже Соня Казанова, известная всем, как разбитная, веселая, компанейская женщина. Сначала никто не понял, откуда она такая выскочила и, что случилось, но когда взъерошенная и сердитая Соня начала искать деда Василия и требовать справедливости, стало ясно, кто был под снопом. Ее все хвалили и поздравляли, умыли в пожарном ведре, утерли занавесом и, с удовольствием, под общие аплодисменты, вручили первый приз.
На этом веселье не закончилось. Через несколько минут пришел заспанный Павел Смирнов. Не долго приглядываясь, он выловил уже шатающуюся от усталости «Зебру» и снял с ее головы чулок. Там оказалась его жена, Наталья. Как он ее узнал, по тельняшкам или по фигуре? Жили они рядом с клубом и, наверняка, она нарядилась и ушла, пока он спал. Прежде, чем Павел уволок падающую с копыт «Зебру», им вручили второй приз.
Третий достался «Зиме», а всем прыгающим вокруг елки ребятишкам разделили шоколадку.
- Бал-маскарад окончен, счастливого Нового года!
2005 г.


Comments